Михаил Бордуновский

Из "Тридцати пяти остановок.
Проекта настольной игры для пяти скучающих человек, навсегда покидающих город"

НА СЕВЕРО-ЗАПАД, К СТ. АНТИТЕРРА И ПОЕЗДАМ СВЕРХДАЛЬНЕГО СЛЕДОВАНИЯ К ВЕЛИКОМУ ХОЛОДУ

ст. Проспект Свечения
За поворотом встречает государственный флаг над входом в присутственные места, и так низко подвешен, что сможет смахнуть пыль с крыши проезжающего автомобиля, а по ту сторону заплывшего стекла на минус шестом этаже некий ребёнок, уже одолевший обед, бездумно тыкает палкой тяжкое шёлковое, укрывшее стены бог знает сколько лет назад. Всеми мускулами шеи он пытается отрастить себе жабры. Деревья истреблены.
Оказавшись на ст. Проспект Свечения, следуйте к ст. Площадь Ликвидации света без остановки.

ст. Подпространственная
Белая рубашка на стуле, медуза в стеклянной трёхлитровке, полый предмет на столе, снаружи такой же, как всё. Узнав себя повнимательнее, ты нашёл себя таким же, как всё: василиском в шапочке черепа, с четырьмя парами алюминиевых лап, с жирной цепью, тянущей голову вниз, ко сну. Ты был. И ты всё ещё здесь.
Следуйте дальше.

пл. Сад Всех Лечебниц
Сколько ни дёргайся, ничего не вспомнить. Ничего не вспомнить.
Ничего не вспомнить. Ничего не вспомнить. Ничего не вспомнить. Ничего не вспомнить. Ничего не вспомнить. В Саду Всех Лечебниц, в траве, на чугунной крышке, прихлопнувшей лаз, через который, кто знает, посчастливилось выбраться бы, изображен чей-то профиль, но чей — никак не припомнить.
Оказавшись на платформе Сад Всех Лечебниц, двигайтесь вдоль белых госпитальных стен, чтобы выйти к любой платформе Любой километр.

пл. Любой километр
Во дворе чугунного дома, ровно посередине радиуса, соединяющего парламент и овальное железнодорожное кольцо (по которому
наматывали круги тогда, когда ничего больше не получалось),— чёрные скамейки, всегда остававшиеся пустыми, даже тогда, когда город уже распух и всюду построили жилые корпуса для новоприбывших дважды героев. Одна из ветвей за окном пожелтела раньше других, и ночью светлым пятном… ночью слепым… в общем, светлым пятном. Дойти до перекрёстка, свернуть к общежитию и налево: скамейки всё ещё там. На них всё ещё никого.
Следуйте дальше.

ст. Площадь Ликвидации света
Туман. Ржавые спутниковые тарелки. Внутри облетающих чинар утро проводят последние птицы предместий. Туман, смог. Раньше здесь грохотали мусоровозы, мухи вились по комнатам, но солнце и тени ушли, остались одни чинары. Голод и сонная сила действуют здесь голосами зацикленных репродукторов. В стенах
по проводам ползает вечно тот же электрический ток.
Оказавшись на Площади Ликвидации света, вытяните одну карточку из приложенного к игре набора: кто знает, может поможет.

ст. Атанасия
Незадолго до отправления и окрестности Атанасии кратко мне приоткрылись, будто их клином вбили в зодиакально размеренную действительность Листопада. Встряхивая занемевшую
авторучку, как градусник, я стоял на всех пандусах этих мест, и отовсюду видна была единственная красно-белая фабричная труба. Всё это (белые угли домов) проходило повсюду нежданным ознобом порядка. Всё это убыло в один день, но не со мной.
Следуйте дальше.

ст. Антитерра (конечная)
Пытаясь понять, как бы правильно объяснить то, что некому объяснить, ты жмуришься и вращаешь полуоткрытой ладонью в воздухе, будто пытаясь провернуть ключ в замке невидимой двери, расположенной всюду прямо перед тобой. С тихим хрустом трескается пузырёк дуговой лампы под куполом Антитерры. Тёплый кармин расплывается по смятой газете, которой ты зажимаешь рану на брюхе. Заперто изнутри.
Ожидайте прибытия поездов сверхдальнего следования.

(Осень на острове Сатурн. — М.: Носорог, 2026)

#выбор_Дмитрия_Гуревича

В вышедшей в издательстве “Носорог” книге Михаила Бордуновского “Осень на острове Сатурн” собраны стихотворения и поэмы последних лет. Заканчивается книга текстом “Тридцать пять остановок”. Город, мерцающий в предшествующих текстах как сквозной ландшафт (и, пожалуй, более сквозной, чем лирический субъект), в этом тексте собирается воедино, со всеми своими аллеями, статуями, заводами, парками, НИИ, бульварами и кладбищами. Есть в этой материализации некая магия проявляющегося фотоснимка. То, что это происходит в момент исчезновения города (в предисловии сказано, что город Листопад больше не существует) не делает его менее осязаемым, он существует в виде контрформы предместий, в виде воспоминания, находящегося, как мифическая Антитерра, в неустойчивом равновесии, в точке Лагранжа между двумя массивами времени. Эпиграфом поставлена цитата из Симоны Вейль: “Разрушить города — хоть материально, хоть морально — значило бы перерезать все связи поэзии и любви между человеческими душами и мирозданием. Едва ли возможно преступление хуже”. Город пересобирается путем сохранения связей, в противодействии совершающимся преступлениям, и сборка эта ощущается живой и актуальной, потому что конформна реальной редакторской и издательской деятельности автора.

На всех пяти расходящихся маршрутах повторяется платформа Любой километр с идентичным описанием, она работает как wormhole, кротовая нора, соединяющая все направления. Если мы перейдем на юго-западное, то прочтем: “На станции Подковка, обещали рекламные транспаранты, вас ожидает встреча с давно забытыми: но нет, ни души, только покачивается от ветра пустая зелёная урна. Некого встречать. Никто не забыт”.

#комментарий_Дмитрия_Гуревича

Ольга Андреева

и зеркалах отражается
ломится в окна
белопенным жужжанием
хитросплетеньем
гибких веточек –
под микроскопом волокна
так разъяты – на синем –
одним из растений
выхожу и кружу
и не помню маршрута
в магазин
только жить и дышать
обратиться
только слухом и зрением
собственно утром
или собственно воздухом
даже не птицей
11.04.26

Источник: ФБ и ВК автора

#выбор_Александра_Маркова

Центральный образ стихотворения Ольги Андреевой — архитектурная инверсия, окно, которое открыто настолько, что стало воздухом и прогулкой — формула, отменяющая привычную семантику границы между культурой и природой. Окно перестает быть артефактом рамы и стекла, созданным стеклодувом или фабрикой; оно становится функцией самого медиума — прозрачности, вибрации, «белопенного жужжания». Это окно не рассекает мир надвое, а, напротив, прорастает в него гибкими волокнами.
Ольга Андреева в лучших своих стихах работает с микроскопией синтаксиса. Строки «под микроскопом волокна / так разъяты – на синем –» демонстрируют двойную оптику. С одной стороны, это почти препарация по Марчелло Мальпиги или Неемии Грю — взгляд ботаника XVII века, обнаружившего клеточное строение растений. С другой — тире выделяет «на синем» в отдельный цветовой абсолют, напоминающий о технике Ива Кляйна или о синеве полуденного неба импрессионистов. Растительное волокно и синий спектр становятся единой субстанцией, в которой исчезает пресловутая корреспонденция субъекта и объекта.
Кульминация развоплощения происходит в финальном каскаде отрицательных сравнений:
«собственно утром / или собственно воздухом / даже не птицей».
Здесь решается вопрос о пределе антропоморфизма. Голос, звучащий в стихотворении, отказывается от орнитологической метафоры («даже не птицей»), которая традиционно служит поэтическим эвфемизмом души. Птица для Андреевой — это уже слишком сложная, слишком животная форма организации. Жест поэтессы радикальнее: «обратиться только слухом и зрением» — стремление стать чистой перцептивной функцией, окном-зеркалом, сделанным воздухом. Это отказ от субъектности как от нарратива и переход в состояние чистого присутствия, где дыхание равно утру во всех его световых отражениях, а зрение равно растению во всей его шумной весенней конкретности. Эта лирика избегает исповедальности, превращаясь в исследование до-словесной, почти вегетативной онтологии звука. Окно, сделанное воздухом, не закрывается.

#комментарий_Александра_Маркова 

Дима Герчиков

(Софии Амировой)

Кармиэль — это ИИ. Хайфа — это ИИ. Иерусалим — это ИИ. Пророк Моисей — это ИИ. Иисус — это ИИ.

Венеция — это ИИ. Венецианская биеннале — это ИИ. Михаил Швыдкой — это ИИ. Римская империя — это ИИ.

Язык — это ИИ. Коммуникативный поворот — это ИИ. Юрген Хабермас — это ИИ. Смерть Юргена Хабермаса — это ИИ.

Снежный покров на Хермоне — это ИИ. Хезболла — это ИИ. Сирия — это ИИ. Иордания — это ИИ.

Санкт-Петербург — это ИИ. Ленинград — это ИИ. Блокада Ленинграда — это ИИ.

Мистер Никто против Путина — это ИИ. Премия Оскар — это ИИ. Пол Томас Андерсон — это ИИ.

Чувство жажды — это ИИ. Чувство страсти — это ИИ. Чувство голода — это ИИ.

Астенический синдром — это ИИ. Белая горячка — это ИИ. Весеннее обострение — это ИИ. Навязчивые перечисления — это ИИ.

Зелёные попугаи — это ИИ. Фиолетовые лабрадоры — это ИИ. Розовые фламинго — это ИИ.

Девяностые — это ИИ. Нулевые — это ИИ. Шестидесятые — это ИИ. Острова Бикини — это ИИ.

Попадание в северном Тель-Авиве — это ИИ. Школа для девочек — это ИИ. Попадание в школу для девочек — это ИИ.

Куйбышевский районный суд — это ИИ. Конституция Российской Федерации — это ИИ.

Наша прошлогодняя переписка — это ИИ. То, что я рассказал тебе тогда — это ИИ.

«А ты меня любишь?» — это ИИ. «А это ИИ?» — это ИИ.

Гендерное определение — это ИИ. Гендерное местоимение — это ИИ. Пулевое отверстие — это ИИ.

София Амирова — это ИИ. София Парнок — это ИИ. Мария Степанова — это ИИ. Марина Цветаева — это ИИ.

ЯО — это ИИ. ООО — это ИИ.

Детство — это ИИ. Выпускной — это ИИ. Детство Софии Амировой — это ИИ. Выпускной Софии Амировой — это ИИ.

Физиология — это ИИ. Телесные выделения — это ИИ. Телесные наказания — это ИИ. Гемоглобин — это ИИ. Мастурбация — это ИИ.

Свиток Эстер — это ИИ. Психопатология обыденной жизни — это ИИ. 1984 — это ИИ. Надзирать и наказывать — это ИИ.

Три вещи по цене двух — это ИИ. Премиум подписка — это ИИ. Маркетинговая воронка — это ИИ.

Стиральная машина Bosch — это ИИ. Белый борщ — это ИИ. Белая ночь — это ИИ.

Пояс Ориона — это ИИ. Одиннадцатое сентября — это ИИ. Одинадцать друзей Оушена — это ИИ.

17.03.26

Источник: авторский блог

#выбор_ВБ

Этот текст Димы Герчикова - часть цикла, строящегося на выборе какого-нибудь современного утверждения, ставшего почти что фольклором, и его множественном повторении в разных вариациях. Естественно, до полной потери смысла или даже до множественных потерь множественных смыслов. Похожим образом конструируются, например, некоторые тексты в книге Александра Скидана "В самое вот самое сюда" (2024): "арендт говорила что это пророческий текст / шолем говорил что это пророческий текст / адорно говорил что это пророческий текст / агамбен говорил что это пророческий текст / фанайлова говорила что это пророческий текст / я говорил что это пророческий текст / нет не я...". "Я назвал бы это «оплодотворением ужаса». Это своего рода речевые фрикции в надежде вызвать минимальное подёргивание, отклонение сигнала осциллографа", - говорит Игорь Булатовский в предисловии к книге. 

Булатовским в вышеупомянутом предисловии уже сформулирована связь тавтологии и ужаса, но у Герчикова ужас, кажется, пройденный этап - анонимный субъект рассматриваемого текста погружён в тотальное скептическое недоверие. "Это ИИ" - комментарий, теперь уже почти ежедневно встречающийся под фотографиями, подлинность которых вызывает сомнение. Таких фотографий всё больше; создаются группы и каналы, чей контент посвящён, скажем, Холокосту и при этом полностью создан с помощью ИИ. Пользователи, не опознавшие подделку, пишут сочувственные комментарии о жертвах насилия - "Вы что, это ИИ", - отвечают им другие пользователи. Умение отличить "реальную" реальность от искусственной пополняет списки навыков, необходимых для комфортного существования в интернет-пространстве.

Недоверие к визуальному свидетельству, присоединяясь к сформировавшейся привычке с осторожностью воспринимать услышанное или прочитанное в новостях и публикациях других пользователей сети, меняет свою природу, как бы выходя на новый уровень: если еврейская женщина с сыном на руках на фото может быть подделкой, то, может быть, всё подделка? Чем длиннее ряд тавтологических разоблачений, тем меньше остаётся от той реальности, которая, казалось, была неоспорима. Отказываясь сначала верить общепризнанным фактам истории, географии, религии, субъект постепенно приходит к отрицанию собственного опыта: "Наша прошлогодняя переписка — это ИИ. То, что я рассказал тебе тогда — это ИИ". Первоначальный смысл фразы состоит в различении подлинного и ложного, но её многократное повторение с подстановкой случайно выбранных объектов разрушает этот смысл: "ЯО — это ИИ. ООО — это ИИ" воспринимается как набор букв. В конце текста обозначен некий этический предел скептицизма, выражающийся не столько в отрицании одной из человеческих трагедий мирового масштаба, которой мы сами были косвенными свидетелями, сколько в том, что субъект ставит рядом её и популярный фильм об ограблении - ведь они созвучны, а он уже привык к созвучиям. Этим субъект уравнивает два события и даёт себе право одинаково их игнорировать - так же скроллят, не читая до конца, публикации, которые с первых слов не вызвали интереса или желания принять.

#комментарий_ВБ

Стас Мокин

***
убегая от привычности вещей
превратились в землероек и мышей
прокричали нет войне и смерти нет
и зарылись в норы на пятнадцать лет

кто-то сверху топал башмаком
кто-то лейкой поливал рассаду
мир казался невозможным дураком
и подобен был немыслимому аду

только под землей тепло и сыро
корни для еды пригодные вполне
может и не надо солнечного мира?
нет, не надо. да! совсем не надо. нет.

Источник: личный блог автора

#выбор_Людмилы_Казарян

Начну свой комментарий с конца текста, где в изменённом виде цитируется песня А. Пахмутовой на стихи Н. Добронравова, которую в начале 1980-х так любили в исполнении детского хора:
Рядом, рядом -
Радость и беда.
Надо, надо
Твёрдый дать ответ:
Солнечному миру - Да! Да! Да!
Ядерному взрыву - Нет! Нет! Нет!
В силу удалённости в пространстве и времени не знаю, знакома ли эта песня современному читателю (исполнял также И. Кобзон), и не выступаю ли я в роли Капитана Очевидность, отмечая связь с ней стихотворения Стаса Мокина (вчуже мне интересно, можно ли сейчас исполнять эту песню на территории РФ).
Автор с песней полемизирует от лица тех, кто в тексте обозначен местоимением "мы":
может и не надо солнечного мира?
нет, не надо. да! совсем не надо. нет.
Теперь пару слов об этих "мы": это те, кто 15 лет назад принимал участие в протестах, а впоследствии избрал внутреннюю эмиграцию и эзопов язык. Это также те, кто ещё не сдался, но впал в отчаяние вплоть до отрицания идеи "солнечного мира", противостоящего всеобщей гибели (или жизни в подземных норах). Автор с горьким сарказмом описывает "землероек и мышей", цитирует также слова Ужа из горьковской "Песни о Соколе": "Мне здесь прекрасно... тепло и сыро!" Тут можно вспомнить ещё и Масяню ковидной эпохи: "Да ну её, эту наружу!"
Стас Мокин "проповедует любовь// Враждебным словом отрицанья" - и обращается при этом сразу к нескольким традициям, которые существовали не только в литературе, но и в качестве жизнетворческих стратегий (и все они так или иначе связаны с революционной романтикой).

#комментарий_Людмилы_Казарян

Дина Юльметова


*

Кай не знал китайский,
А «вечность» было бы проще сложить из льдинок, как
                   «永»

#выбор_Евгении_Сусловой

Рефлексивность соединяется в этом поэтическом тексте с детским желанием прикоснуться к миру, даже если он оказывается леденящим. В китайской культуре, которая хорошо знакома автору — китаисту по первому образованию, одной из ключевых категорий является категория изменчивости, трансформации (化). Мир двигается, а его связность возникает в постоянном метаморфизме.

Как пишет Владимир Малявин, «истина со-общительности — неотделимая от конкретного момента времени, но соединяющая людей безусловной и нерасторжимой связью. Она каждое мгновение соотносит нас с чем-то “вечно другим” и так оправдывает присутствие в нас Желания — этого вестника бесконечного в человеческой душе».

Иероглиф «永» означает «вечный», но в нем есть элемент, который рождает в памяти образ воды: «水». Вечность невозможно собрать из дискретных элементов. Они скорее способны сообщить нечто о времени. У Юльметовой черты иероглифа становятся льдинками, но в центре — вода. Знает ли она что-то о вечности? Может ли ее отразить, удержать, заставить двигаться? Интересно, что в китайском языке есть иероглиф kāi (开), который означает «открывать», «начинать». Если бы Кай знал китайский, он стал бы тем, кто открывает реальность, в которой нет противопоставления прерывного и непрерывного.

#комментарий_Евгении_Сусловой

Дайджест новостей поэзии

Вышли спецвыпуск "журнала на коленке", посвященный Алле Пугачевой 🤷‍♂️, и журнал "Литерратура".

Премия "Лицей" объявила длинный список.

Выбранные публикации: Лариса Йоонас (Всеализм), Алексей Яковлев (Несовременник). Эрнст Яндль в переводе Натальи Тимофеевой (Литерратура). Представление 17-ти молодых авторов от Владимира Коркунова (Хлам).

Книги: Джорджо Баффо, Ирина Машинская, Лев Оборин, 2-й том собрания сочинений Льва Рубинштейна, академическое собрание сочинений Сумарокова, "Хроники Русского Гулливера" (или это в раздел "Кринж"?).

Запущен самиздатский проект New Weird Russia c книгами Стефана Меррита, Яны Дахингер и Марка Линкуса. Проект Tamizdat запускает поэтическую серию - предзаказ на книги Томаса Венцлова и Полины Барсковой. Анонсирована поэтическая серия журнала "Химеры" - книги Максима Хатова и Арины Воронцовой.

Статьи и интервью: Валерий Шубинский - об антологии современной поэзии на идише в русских переводах. Он же о Гумилеве. Валентина Чепига о книге Льва Оборина.

Подкасты: Презентация книги Михаила Бордуновского. Джамиль Нилов - про слэм. 14 докладов Аронзоновских чтений 2026. Ирина Машинская у Геннадия Чернова.

Два круглых стола о новых литературных журналах - 26 апреля - в Москве, 2 мая - в Берлине.

Полная программа Берлинской книжной ярмарки.

Что-то упустили? Напишите в комментариях.

#дайджест_новостей_поэзии

Николай Звягинцев

Серый серый на просвет
Как на паспортный контроль
Какая-то сцена древней охоты
Наскальная бедная красота
Где смотрят на мир одними глазами
Только у лисы они впереди
А у зайчика по бокам


Мне говорила одна актриса
Я только на сцене живу с глазами
То есть была себе буква е
А вышла замуж за букву ё
Главное ведь не куда они смотрят
А где они на голове
Правда есть и совсем другие
У них клювы
У них небо



Журнал формаслов 2/15 2026

#выбор_ивана_полторацкого

Николай Звягинцев – поэт замечательный тем, что формирует непредсказуемые связи между словами и образами. Безусловно, весь текст подчинён строгой внутренней логике, но приходится каждый раз улавливать её заново.
На что мы смотрим?
Петроглиф? Кальку? Диафильм?
На расположение глаз у разных живых существ. А «жить с глазами» – это же Андрей Платонов, взломавший самую ткань языка. Но нет. У нас только один поэт так умеет, оставаясь самим собой. Больше с такими изящными переходами не знаю я никого. А какие портреты птиц в конце. Прямо из воздуха!
И профиль местоимения Её.
Роскошь и свежесть.
А там и вся подборка такая.
Спасибо Геннадию Каневскому за сборку и комментарий. Тем интереснее читать целиком.
Ну и Николаю Звягинцеву за лёгкое поэтическое дыхание.

#комментарий_ивана_полторацкого

Илья Манякин

***

жизнь ужасно бессмысленна
и неприятна в деталях
она никогда не смотрела на меня
как на сексуального партнёра
зачем мне Паскаль
лекции по экзистенциализму
десяток хобби и
успехи на работе

зачем я стараюсь

по вечерам мне не с кем раздеваться
и некому показывать себя
в 28 лет я ещё жил с родителями
теперь я живу свою жизнь
рядом с Москвой
чтобы ходить к психиатру
и зачем-то поддерживать себя
в работоспособном состоянии
чтобы не жить с родителями
и ходить к психиатру
чтобы она не смотрела на меня
как на возможного партнёра

до 28ми лет я жил с родителями
теперь я работаю, чтобы не жить с родителями

зачем я себя поддерживаю
жизнь ужасно бессмысленна
кроме моментов когда
выходишь и видишь фонарь во тьме
он красив, как сексуальные сосны
в движущемся окне
у девушки напротив глаза
цвета алых стволов их

она никогда не смотрела на меня
как на сексуального партнёра

жизнь ужасно бессмысленна
кроме моментов, когда
ты осознаёшь, как она бессмысленна
свидетельствуешь о своей доле:

я не знаю, зачем я существую в этом времени
с этими людьми
с этими чувствами
какой уникальной ценностью
я обладаю

она никогда не смотрела на меня

вот бы раздеться
и отправиться вместе по полю
чтобы алые сосны нас трогали
и тело было у тела

на выдохе говори
под тёмной сиренью
перед кем ты
кто ты


источник: тг-канал автора

#выбор_Паши_Автоменко_Прайса

Во многом это стихотворение Ильи Манякина привлекает меня тем, что в современном литпространстве будто бы очень мало текстов про отчуждение от собственного тела со стороны мужчины или в принципе текстов, которые ласково называют boyhood, и ещё меньше тех, которые не скатываются в пошлость и сохраняют в себе определенную детскость.

Стихотворение построено прежде всего как закольцованная мантра, в которой почти навязчивые повторы намекают на невротическую природу строчек; этот текст — на грани между дневниковой исповедью, фрагментом отчаяния и автофикшном, но автор выбирает для себя интонацию, нарочито лишённую пафоса. Сам Илья несколько раз писал в своём личном канале, что хочет постепенно прийти к полностью детской речи, — возможно, в этом и есть ключ к пониманию такого повествования в этих строчках.

Может показаться, что это стихотворение неумелое и будто бы неправильное, но именно такой ровный, почти обесточенный голос и делает текст академически интересным: это не стихотворение крика о бессмысленности существования, а стихотворение свидетельства, где всё подаётся местами безэмоционально, как констатация, при этом всё же сохраняя полностью оголённые чувства.

Бессмысленность сперва дана как тотальная и неприятная «в деталях», затем — как фон, на котором случаются редкие вспышки красоты, и уже ближе к концу — как источник парадоксальной подлинности: «жизнь ужасно бессмысленна / кроме моментов, когда / ты осознаёшь, как она бессмысленна». Здесь я вижу важный поворот от пассивного страдания к акту свидетельства — «свидетельствуешь о своей доле». Это ход, близкий к логике Камю: осознание абсурда не снимает сам абсурд, но меняет статус субъекта, превращая его из жертвы в того, кто держит ответ.

Лейтмотив текста «она никогда не смотрела на меня…» вводит тему радикальной нехватки интимности, причём не совсем романтической. Формулировка, на мой взгляд, намеренно обезличена и клинична — «сексуальный партнёр», — что подчёркивает, как сильно герой отчуждён от собственного тела и желания. Это отчуждение закреплено пространственно: жизнь рядом с Москвой, в зоне постоянной экономической необходимости, организована вокруг поддержания «работоспособного состояния» и визитов к психиатру.

Финальный блок стихотворения («на выдохе говори / под тёмной сиренью / перед кем ты / кто ты») резко меняет тон и выделен курсивом. После длинной череды констатаций и риторических «зачем» появляется прямое обращение, условный императив — говори. Адресат этого императива двойственен: это может быть и сам говорящий, выводящий себя к акту речи, и возможный Другой, которого зовут разделить тьму и сирень.

В итоге всего можно увидеть, что мы наблюдаем не столько крик о помощи, каким он может показаться на первый взгляд, а само отчуждение, которое обретает язык — сбивчивый, путаный, честный, лишённый риторических прикрас, но именно поэтому и вызывающий лично у меня доверие.

#комментарий_Паши_Автоменко_Прайса

Стейн Мерен

***

Если это мир, то какова же война,
мир, который все противоречия медленно сгущает,
и воплем открыты мы настежь бронированным безднам,
если это мир, то откуда же этот ужас,
что шевелится под мостовыми... Всё тайное
стало явным; о чём мы не в силах вслух говорить,
то слышится всюду; если это мир, то, значит, война,
не иначе, маршем идёт через нас и домогается мира
В этих прозрачных фасадах домов разбилось мгновенье
на тысячу осколков, это империи непомерные,
что взрастают на законах неравенства, растут наружу и внутрь,
пестуют концлагеря, гигантские концерны, нищету
и крушат народ. Здесь, под городом этим, есть
город иной, голый, разбитый параличом, он там
пребывает всегда, грязь, камни брусчатки, образы,
что вихрем врываются в нас и несут нас
по времени вспять, в поисках очага...

___
Перевод с норвежского Алексея Парина, из книги "Время времён" (1983)

#выбор_Романа_Шишкова

Периодически на ум приходят отдельные строки некогда впечатливших стихотворений. Так вышло у меня с этим текстом норвежского поэта Стейна Мерена: в голове вспыхнула строчка «Если это мир, то какова же война», которая показалась мне адекватной для той реальности, в которой большинство читающих этот комментарий оказалось.

Мерен, которого в своё время обвиняли в поэтической перегруженности и туманности, в этом стихотворении кажется почти прямолинейным. Однако он отрицает привычную оппозицию «Война – Мир», подразумевая, что в самом фундаменте мира всегда пульсирует и клокочет война: «Здесь, под городом этим, есть / город иной <…> он там / пребывает всегда». «Мир» – всего лишь мгновение, историческая случайность, рядом с которой всегда соседствует другой «мир», мир империй и концлагерей. Мерен фиксирует ужас не перед самой войной, а перед тем, как она способна уживаться с нами прямо здесь и прямо сейчас.

Недавно я посмотрел фильм Фрица Ланга «М», где заметил нескольких безногих нищих. Фильм снят в 1931 году. Первая мировая война закончилась в 1918, между ней и фильмом промежуток в 13 лет. «Примеряя» эти 13 лет на свою жизнь, понимаешь, какое у войны долгое эхо, выражающееся в том числе и в количестве безногих на улицах. Но страшнее и опаснее то, о чём как раз пишет Мерен – это эхо способно породить следующую войну. Человек обречён жить внутри самовоспроизводящегося механизма насилия: «образы, / что вихрем врываются в нас / и несут нас по времени вспять».

#комментарий_Романа_Шишкова

Дайджест новостей поэзии

Вышло "НЛО". Открыта для чтения "Пятая волна".

Выбранные публикации: Екатерина Деришева (Постнонфикшн), Варвара Росоловская, Анна Родионова (Poetica), Варвара Недеогло (НЛО).

Книги: Али Алиев.

Статьи и интервью: Александр Уланов о Любови Барковой. Дмитрий Кузьмин - о "Воздухе" в интервью Дмитрию Волчеку. Последнее интервью Анатолия Наймана. Мария Левченко о статистических векторных моделях в анализе поэтических текстов. Дмитрий Бреслер о "Митином журнале". Александр Скидан о Драгомощенко. Алексей Порвин о Викторе Iванiве. Александр Марков об Анне Родионовой и познании нечеловеческих других.

Подкасты: Михаил Бордуновский у Геннадия Чернова. Пилотный подкаст «это поэзия или ещё нет?».

Кринж: Бастрыкин поручил проверить «Вредные советы» Григория Остера.

29 апреля - чтения в лектории музея "Гараж". Обновленная программа Берлинской книжной ярмарки.

Проект "Слова-вне-себя" признали иноагентом.

Сбор на поддержку и возрождение билингвального литературного проекта StoSvet.

Что-то упустили? Напишите в комментариях.

#дайджест_новостей_поэзии