Игорь Зырянов, «Секунда до катастрофы»

Первый и единственный раз я столкнулась с сильной турбулентностью при коротком перелете из Стамбула в Анталью посреди зимы. В Стамбуле заливал чудовищный ливень, но рейс задерживать не стали. У меня никогда в жизни не было боязни полетов, но в тот день мы по какой-то причине практически залетели в грозовой фронт на пути. Узнала я об этом из погодной сводки рядом сидящего пассажира, который ожидаемо тоже был русским. На экране его планшета угрожающие фиолетовые оттенки шторма как раз были тем местом, куда мы непосредственно направлялись. И в какой-то момент это стало не важно, потому что началась так называемая болтанка. Хотя я бы описала это скорее как американские горки.

Ухающее чувство, когда самолет, движимый перепадами давления и направления ветра, внезапно будто бы сам начинает проваливаться вниз, очень похоже на ощущение из моих ночных кошмаров. Это не прибавило мне стойкости в тот момент. Незакрепленные предметы летали, у кого-то в переноске истошно вопил кот, детей тошнило, а стюардессы не могли даже встать, чтобы предложить кому-то пакет. Когда мы очутились в аэропорту Антальи, земля под ногами ощущалась как благословение. И вот я, всегда приветствующая небо, стала опасаться самолетов.

Всё это длинное предисловие нужно, чтобы объяснить вам, а отчасти и мне, как этот инцидент положил начало сначала моему несколько нездоровому интересу к авиакатастрофам, а после — к уже более адекватному восхищению авиацией в принципе. За время, прошедшее с того рейса, я успела достаточно полетать, и ощущение подкрадывающегося ужаса перед объявлениями о предстоящей турбулентности никуда не делось. Я решила вышибать его клином: выяснять, как устроены и почему падают (и летают) самолеты, в чем вполне преуспела за последние полгода.

Игоря Зырянова я знаю как автора одного из немногочисленных русскоязычных ютуб-каналов, посвященных расследованиям авиакатастроф. И хотя я предпочитаю в этой сфере англоязычный ютуб, у Зырянова можно найти истории о советских и российских авиакатастрофах и происшествиях, которые просто не освещаются в других странах. Книга, таким образом, представляет собой компиляцию из материалов видео, представленных на его канале. В этом есть и плюсы, и минусы.

Плюсы текстовой версии просты — можно несколько раз перечитать неясные моменты, всё же сразу въехать в авиационные термины и названия частей самолета и его систем непросто. В книге упрощенные, но нужные для понимания ситуаций иллюстрации. Присутствуют комментарии действующих пилотов, которые могут профессионально оценить поведение другого экипажа в критических условиях.

Но минусов тоже предостаточно. Во-первых, у книги большая проблема с выбором материала. Почему именно эти катастрофы? Самые печально известные авиационные происшествия опущены, и можно было бы подумать, что книга концентрируется на случаях из СССР и России, но при этом зачем-то рассказывают про 11 сентября. Книга страдает от недостатка редактуры, всё сыро и отрывисто, временами напоминает черновики к главам, а не полноценные истории. Какой-то гений решил добавить цветные вкладыши с иллюстрациями, и поверить в то, что на них настоящий самолет, а не фантазия нейросети, очень трудно. Пластиковый привкус есть и в тексте, что сильно дешевит полученную информацию.

С одной стороны, мне бы хотелось поощрить выход другой подобной литературы, потому что книги про гражданскую авиацию на русском обычно барахтаются на уровне детских энциклопедий. С другой стороны, здесь я увидела явную халтуру, и спонсировать такое неприятно.

Вместо заключения оставлю несколько ссылок на каналы, из которых я не только узнаю про трагедии авиации, но и продвигаюсь в понимании того, как устроены самолеты. Боюсь ли я летать до сих пор? Мой лего-конкорд, находящийся на этапе сборки, смело отвечает — нет!

#sormus_nonfiction
@bombora

Сюзанна Кейсен, «Прерванная жизнь» (1993)

Опыт нахождения в психиатрической клинике у каждого свой. С позиции здорового человека его можно превратить хоть в манифест об обретении свободы от общества — почитайте Кена Кизи. Но телесный и страшный рассказ из первых уст рождает во мне совсем иные чувства. Потерянность, ярость, ужас.

Сюзанна Кейсен находилась где-то на грани между видимым здоровьем и сумасшествием, когда в конце 1960-х попала в психиатрическое отделение. Кажется, тогда родиться женщиной было уже чем-то вроде стигмы, ну а иметь при этом психиатрический диагноз и подавно. И мы вслед за Сюзанной пытаемся осмыслить этот закрытый от глаз мирок, стыдливо спрятанный в отдалении от города, и заодно пускаемся в экскурсию по сознанию девушки, столкнувшейся с чужеродностью собственного мозга.

Пограничное расстройство личности, а именно с ним живёт Сюзанна, носит унизительный ярлык одного из самых заковыристых психических нарушений. Это пожизненное состояние, скорее всего связанное со структурными изменениями в мозгу. Даже психотерапевты не любят пограничников, потому что с ними слишком трудно работать. Ты выглядишь недостаточно сумасшедшим, чтобы быть конкретно поехавшим, но при этом достаточно чужеродным, чтобы всякому со стороны быстро стало ясно, что с тобой что-то не так. Эта амбивалентность очень не нравится обычным людям, потому что расшатывает фундамент внутренней уверенности в том, что «я нормален». И чаще всего люди с диагнозом ПРЛ получают увесистое «что-то я не вижу, чтобы ты был психом, наверное ты всё выдумываешь, чтобы привлечь внимание».

Но не то чтобы это помогало от всепоглощающей и черной, как тьма в заколоченном гробу, внутренней пустоты. Это не помогает перестать причинять себе вред в попытках почувствовать свое тело, вернуть себе хоть что-то человеческое. Это не помогает от приступов дереализации, когда сознание просто перестает работать, уводя в сторону от невыносимой боли. Шутка в том, что невыносимой болью может стать что угодно и в любой момент времени. Морозный след на окне. Взгляд на нищую старушку. Страх одиночества. Боль в голове.

Как вы уже наверное поняли, я живу с ПРЛ, и точный диагноз мне пытались установить годами — еще один прикол этой болезни, мимикрующей под что-то еще. И я очень хорошо понимаю всё, о чем написала Сюзанна, и уважаю её за смелость и открытость. Мне было больно читать историю Сюзанны, в которой я узнавала себя и вспоминала прошлое. Как я тоже безуспешно боролась за абстрактную «нормальность», как испытывала все чувства на пределе — так, будто у меня нет кожи — и могла впасть в истерику из-за сущей мелочи. Я смотрела на эмоции других и нигде, ни у кого не видела той экспрессии, тех сумасшедших скачков настроения и неадекватно ярких реакций.

Сюзанна так же, как я, бесплодно мимикрировала под «здоровье», нося своё лицо, как маску, хотя каждый день — это новый повод зашвырнуть себя под поезд, потому что а почему бы и нет. Уровень отчуждения от мира порой беспределен. Одна из песен joy division начинается со слов: «Утро казалось странным, почти неуместным». Вот эта тонкая граница между неизменностью наступления утра и его полной, невыразимой неуместностью — это именно то, как ощущается ПРЛ в теле.

Я мало что вам скажу про книгу, потому что для меня она стала чем-то большим: диалогом с женщиной, тоже переживающей всё это. И да, я больше думала о себе, чем о ней и ее страданиях, но наверное здесь это было неизбежно. Я поняла, что завидую мужеству Сюзанны, чтобы нести такую болезнь в себе, при этом а) не прятать ее, как величайший позор; б) не эксплуатировать ее, будто ты убогий средневековый попрошайка, клянчащий монеты, показывая прохожим культю.

Наши раны внутри, их нельзя осмотреть. Чаще всего нельзя даже объяснить. Очень стыдно быть зависимой от каких-то там недонастроенных биохимических процессов, даже унизительно. Но это то, кто я есть, и, хотя я всю жизнь мечтала быть кем угодно, кроме себя, в конце концов мне ничего не остаётся, кроме как смотреть на свое лицо, не отворачиваясь.

#sormus_memoria