С Корнфордом и Видалем-Накэ спорить трудно, указанные ими заимствования, кажется, и правда прослеживаются. Но из мифологии ли они? Ведь тексты Гомера и Гесиода не мифы в первозданном виде, но их переработка, это авторская, не народная мысль.
Как пишет Зайцев, «мифология никогда не бывает непротиворечивой и систематичной ... пока еще идет процесс мифотворчества и пока его порождения выполняют в обществе свои первоначальные функции. Систематизация мифов начинается тогда, когда в них перестают верить». Этому критерию Гесиод и Гомер не отвечают: уже Геродот отмечал, что «они впервые ... установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними почести и круг деятельности и описали их образы».
В общем, это уже не миф в первозданном виде, но его эксплуатация, вполне себе протофилософия, что заметно по её сложности, к примеру, той же космогонии Гесиода. Сами древние мифы, конечно, не могли содержать в себе никакой подобной глубины, и, ergo, говорить тут о движении «от мифа к логосу», «к разуму» нельзя.
Что касается Фалеса, то человек, целиком отвергавший своих богов, к прочим легендам вряд ли относился лучше; так что вовсе не из-за особого пиетета к старцу Океану он выбрал полагать, что «всё есть вода», но скорее потому, что греческую ойкумену действительно окружала вода; миф об Океане и концепция Фалеса основывались на одном, реальности. Стремление же найти следы религиозности в ранней философии греков, похоже, вызвано неприятием того, как легко грекам удалось разъединить веру и философию, тогда как у нас это началось только в XVI-XVIII вв.
Совсем смешны предположения, будто Фалеса могли вдохновить мифами негреческими. Хотя у тех же египтян и правда есть космология, где мир происходит из воды, как верно отмечает Л.Я., даже собственная греческая мифология «лишь в очень незначительной степени повлияла на становление философии — тем меньшее влияние следует приписывать мифологии восточной».
Как пишет проф.-структ. М. Детьен, «многие исследователи — в первую очередь Л. Жерне и Ж.-П. Вернан — сумели продемонстрировать, что переход от мифа к разуму был вовсе не чудом, как полагал Д. Бёрнет, не был он и постепенной заменой мифологического мышления философской концептуализацией, как воображал Ф. Корнфорд. На деле в ходе VII и VI вв. до н.э. произошла секуляризация в мышлении ... Тогда активно развивались равно понятийный аппарат и направления мысли, поощрявшие возникновение рационального мышления ... секуляризация слова ... случилась на множестве уровней: через развивавшиеся риторику и философию ... юриспруденцию и историческую науку».
В общем, вместе со Жмудём стоит задаться вопросом, имеют ли вообще «смысл поиски родословной того феномена, который уже давно признан уникальным и не имеющим аналогов в предшествующей истории культуры?» Мифы и легенды, которые некоторые, как мы видели, полагают в роли родителя греческой научной мысли, существовали у всякого народа, вот только более «никогда и нигде не приводили к возникновению науки», ergo, они a priori не могут служить основным объяснением; «гораздо более плодотворным представляется социально-психологический анализ культурной ситуации того времени … в чем особенность … обстановки архаической эпохи, стимулировавшей свободное развитие познавательных интересов и последовавшее з а ним открытие научных способов познания; какие факторы привели к возникновению самой этой уникальной ситуации; какие мотивации … побуждали греков к научной деятельности».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 10/29 ⤴️➡️
Как пишет Зайцев, «мифология никогда не бывает непротиворечивой и систематичной ... пока еще идет процесс мифотворчества и пока его порождения выполняют в обществе свои первоначальные функции. Систематизация мифов начинается тогда, когда в них перестают верить». Этому критерию Гесиод и Гомер не отвечают: уже Геродот отмечал, что «они впервые ... установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними почести и круг деятельности и описали их образы».
В общем, это уже не миф в первозданном виде, но его эксплуатация, вполне себе протофилософия, что заметно по её сложности, к примеру, той же космогонии Гесиода. Сами древние мифы, конечно, не могли содержать в себе никакой подобной глубины, и, ergo, говорить тут о движении «от мифа к логосу», «к разуму» нельзя.
Что касается Фалеса, то человек, целиком отвергавший своих богов, к прочим легендам вряд ли относился лучше; так что вовсе не из-за особого пиетета к старцу Океану он выбрал полагать, что «всё есть вода», но скорее потому, что греческую ойкумену действительно окружала вода; миф об Океане и концепция Фалеса основывались на одном, реальности. Стремление же найти следы религиозности в ранней философии греков, похоже, вызвано неприятием того, как легко грекам удалось разъединить веру и философию, тогда как у нас это началось только в XVI-XVIII вв.
Совсем смешны предположения, будто Фалеса могли вдохновить мифами негреческими. Хотя у тех же египтян и правда есть космология, где мир происходит из воды, как верно отмечает Л.Я., даже собственная греческая мифология «лишь в очень незначительной степени повлияла на становление философии — тем меньшее влияние следует приписывать мифологии восточной».
Как пишет проф.-структ. М. Детьен, «многие исследователи — в первую очередь Л. Жерне и Ж.-П. Вернан — сумели продемонстрировать, что переход от мифа к разуму был вовсе не чудом, как полагал Д. Бёрнет, не был он и постепенной заменой мифологического мышления философской концептуализацией, как воображал Ф. Корнфорд. На деле в ходе VII и VI вв. до н.э. произошла секуляризация в мышлении ... Тогда активно развивались равно понятийный аппарат и направления мысли, поощрявшие возникновение рационального мышления ... секуляризация слова ... случилась на множестве уровней: через развивавшиеся риторику и философию ... юриспруденцию и историческую науку».
В общем, вместе со Жмудём стоит задаться вопросом, имеют ли вообще «смысл поиски родословной того феномена, который уже давно признан уникальным и не имеющим аналогов в предшествующей истории культуры?» Мифы и легенды, которые некоторые, как мы видели, полагают в роли родителя греческой научной мысли, существовали у всякого народа, вот только более «никогда и нигде не приводили к возникновению науки», ergo, они a priori не могут служить основным объяснением; «гораздо более плодотворным представляется социально-психологический анализ культурной ситуации того времени … в чем особенность … обстановки архаической эпохи, стимулировавшей свободное развитие познавательных интересов и последовавшее з а ним открытие научных способов познания; какие факторы привели к возникновению самой этой уникальной ситуации; какие мотивации … побуждали греков к научной деятельности».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 10/29 ⤴️➡️
Есть и более радикальное мнение о том, как связаны миф и раннегреческая наука: оно не только считает, что сюжеты оказались пересобраны в теории, но и что миф также был особым типом мышления, в некотором роде предтечей, прототипом науки, «наукой джунглей», по выражению Юнга. Якобы «до появления философии и науки их функции выполнял миф, бывший … универсальной идеологией и одновременно главным средством познания и осмысления мира», пишет Жмудь. По мере развития миф будто бы наукой и стал, сохранив, однако, множество характерных аспектов.
Эта концепция «мифологического мышления», якобы породившего научное, возникла в XIX веке и была типичной для своего времени: в Викторианскую эпоху больше любили сочинять теории, чем подбирать под них факты, с которым обращались по Гегелю; как заметил Волков, «яркий пример против скучных цифр всегда побеждает, а эффектный образ затмевает факт».
Вульгарный прогрессивизм был одной из таких теорий; активнее всего его продвигала философская школа позитивизма, отождествлявшая бытие со временем, и потому верившая, что «дальше» есть синоним «лучше». Немудерно, ergo, что о стадиях мышления, движущихся в сторону планомерного усложнения, первым начал рассуждать первый же позитивист О. Конт (ок. 1830 г.) Первая из оных, по его мнению, целиком и полностью пребывала во власти религиозных верований, и характеризовалась им как «младенческое состояние ума».
Названо оно так было из-за убеждённости позитивистов в том, что развитие цивилизаций напоминает филогенез, человеческие общества взрослеют подобно личностям, проходя те же стадии; психология первобытного «дикаря», соответственно, считалась детской, которой ещё только предстоит «повзрослеть».
Наработками Конта вдохновился антрополог Э. Тейлор (1871), по мнению которого все народы развиваются в целом схожим образом, эволюционируя по строгой системе от более примитивных форм в сторону высших, от дикости — к цивилизации. Исключений не подразумевалось, и подразумевалось, что если оставить любых аборигенов в покое, то со временем они неизбежно разовьются в цивилизацию, не менее впечатляющую, чем та же античная (последняя, как следствие, выставлялась как нечто совершенно не впечатляющее, нимало не выделяющееся). Этот взгляд на вопрос на долгое время стал мейнстримным и даже утверждался как самоочевидный, в особенности у нас, ведь из концепции Тейлора впоследствии вылупилась и марксистская система формаций. Однако Накэ, как, впрочем, и реальность, указывает, что мнение, будто «все человеческие общества прошли или пройдут через одни и те же стадии развития» «оказывается совершенно противоположным действительности».
Нам сейчас важно, что Тейлор и его школа ещё не считала мышление дикарей чем-то, принципиально противоположным тому, как думает человек цивилизации. Оно, конечно, изображалась, по словам Л.Я., как «нечто лишенное основных качеств научного мышления, т.е. критического, абстрактного и логического», однако не являлось его антагонистом, речь шла скорее о «его раннем этапе, о чем-то неразвитом», Тейлор, как и Конт, «видел в мифе своего рода первобытную науку или философию».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 11/29 ⤴️➡️
Эта концепция «мифологического мышления», якобы породившего научное, возникла в XIX веке и была типичной для своего времени: в Викторианскую эпоху больше любили сочинять теории, чем подбирать под них факты, с которым обращались по Гегелю; как заметил Волков, «яркий пример против скучных цифр всегда побеждает, а эффектный образ затмевает факт».
Вульгарный прогрессивизм был одной из таких теорий; активнее всего его продвигала философская школа позитивизма, отождествлявшая бытие со временем, и потому верившая, что «дальше» есть синоним «лучше». Немудерно, ergo, что о стадиях мышления, движущихся в сторону планомерного усложнения, первым начал рассуждать первый же позитивист О. Конт (ок. 1830 г.) Первая из оных, по его мнению, целиком и полностью пребывала во власти религиозных верований, и характеризовалась им как «младенческое состояние ума».
Названо оно так было из-за убеждённости позитивистов в том, что развитие цивилизаций напоминает филогенез, человеческие общества взрослеют подобно личностям, проходя те же стадии; психология первобытного «дикаря», соответственно, считалась детской, которой ещё только предстоит «повзрослеть».
Наработками Конта вдохновился антрополог Э. Тейлор (1871), по мнению которого все народы развиваются в целом схожим образом, эволюционируя по строгой системе от более примитивных форм в сторону высших, от дикости — к цивилизации. Исключений не подразумевалось, и подразумевалось, что если оставить любых аборигенов в покое, то со временем они неизбежно разовьются в цивилизацию, не менее впечатляющую, чем та же античная (последняя, как следствие, выставлялась как нечто совершенно не впечатляющее, нимало не выделяющееся). Этот взгляд на вопрос на долгое время стал мейнстримным и даже утверждался как самоочевидный, в особенности у нас, ведь из концепции Тейлора впоследствии вылупилась и марксистская система формаций. Однако Накэ, как, впрочем, и реальность, указывает, что мнение, будто «все человеческие общества прошли или пройдут через одни и те же стадии развития» «оказывается совершенно противоположным действительности».
Нам сейчас важно, что Тейлор и его школа ещё не считала мышление дикарей чем-то, принципиально противоположным тому, как думает человек цивилизации. Оно, конечно, изображалась, по словам Л.Я., как «нечто лишенное основных качеств научного мышления, т.е. критического, абстрактного и логического», однако не являлось его антагонистом, речь шла скорее о «его раннем этапе, о чем-то неразвитом», Тейлор, как и Конт, «видел в мифе своего рода первобытную науку или философию».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 11/29 ⤴️➡️
Качественно иное представление сформулировал Л. Леви-Брюль (1910), утверждавший, что представители примитивных сообществ мыслят качественно иначе, нежели цивилизованные; он систематически, обстоятельно доказывал и подчёркивал «чужеродность» их для нас мышления. О la mentalité prélogique рассуждал и Юнг (1933).
Однако сам Леви-Брюль полагал «первобытное мышление» очень ограниченным, касающимся только области мифа и религии, полностью отрицая его для более практичных аспектов жизни, где, он говорил, и последний из дикарей мыслит вполне рационально. Ergo, концепция оказывается абсурдом, ведь в случае поверий и самые «цивилизованные» люди нечасто пользуются правилами аристотелевской силлогистики, предпочитая эмоции и аффекты.
Это не было секретом и для автора, который был вынужден упомянуть известные ему случаи «мифологического мышления» у своих современников; его критики также, пишет Л.Я., отметили это, «демонстрируя множество представлений европейцев, так же мало говорящих о логике их носителей, как и взгляды дописьменных народов». В конечном итоге сам же Леви-Брюль отверг свой концепт, заявив единство человеческого мышления.
Всё это, однако, не привело к прекращению попыток сочинить всё новые виды мышления. Эти многочисленные «логосы», впрочем, уже не были подчинены один другому, но сосуществовали почти на равных, или же сменяли друг друга, но не обязательно по принципу улучшения.
Все эти концепции объединяет только полный отрыв от какой-либо научности, согласно Жмудю, там нет и следа «обращения к данным, которые могут считаться общепризнанными в современной психологической науке, к тому, что она думает о мышлении и, в частности, о „первобытном“». Не потому ли, что её мнение здесь весьма категорично? она уверена, что никакой «примитивной ментальности» не бывает, не существует, по Л.Я., «данных, подтверждающих существование разных типов процессов мышления вроде тех, о которых твердили старые классические теории», «маловероятно, что существуют межкультурные различия в отдельных основных познавательных процессах ... не обнаружено данных об отсутствии у какой-либо культурной группы какого-либо важного познавательного процесса — абстракции, умозаключения, категоризации и т.п.». «Совсем исключается, по-видимому, возможность того, чтобы разные культуры порождали различные и несопоставимые типы мышления», подытожил эту мысль Дж. Брунер (1956).
Антропология пришла к тому же мнению: П. Радин (1927) назвал «ошибочным ... старое утверждение ... что способ мышления первобытного человека существенным образом отличается от нашего», а Л.Я. Штернберг (1936) после многолетних исследований установил, что «мыслительный аппарат „дикаря“ устроен … как и у нас, и процесс мышления у него происходит по тем же законам».
Ф. Боас (1911) установил, что «характерные умственные признаки человека в главных чертах одинаковы во всем мире», а «способность к логическому мышлению свойственна всем членам человеческого рода». Впрочем, думал так уже Юнг, считавший: «ничто не указывает на то, что первобытный человек мыслит, чувствует или воспринимает принципиально иначе, чем мы».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 12/29 ⤴️➡️
Однако сам Леви-Брюль полагал «первобытное мышление» очень ограниченным, касающимся только области мифа и религии, полностью отрицая его для более практичных аспектов жизни, где, он говорил, и последний из дикарей мыслит вполне рационально. Ergo, концепция оказывается абсурдом, ведь в случае поверий и самые «цивилизованные» люди нечасто пользуются правилами аристотелевской силлогистики, предпочитая эмоции и аффекты.
Это не было секретом и для автора, который был вынужден упомянуть известные ему случаи «мифологического мышления» у своих современников; его критики также, пишет Л.Я., отметили это, «демонстрируя множество представлений европейцев, так же мало говорящих о логике их носителей, как и взгляды дописьменных народов». В конечном итоге сам же Леви-Брюль отверг свой концепт, заявив единство человеческого мышления.
Всё это, однако, не привело к прекращению попыток сочинить всё новые виды мышления. Эти многочисленные «логосы», впрочем, уже не были подчинены один другому, но сосуществовали почти на равных, или же сменяли друг друга, но не обязательно по принципу улучшения.
Все эти концепции объединяет только полный отрыв от какой-либо научности, согласно Жмудю, там нет и следа «обращения к данным, которые могут считаться общепризнанными в современной психологической науке, к тому, что она думает о мышлении и, в частности, о „первобытном“». Не потому ли, что её мнение здесь весьма категорично? она уверена, что никакой «примитивной ментальности» не бывает, не существует, по Л.Я., «данных, подтверждающих существование разных типов процессов мышления вроде тех, о которых твердили старые классические теории», «маловероятно, что существуют межкультурные различия в отдельных основных познавательных процессах ... не обнаружено данных об отсутствии у какой-либо культурной группы какого-либо важного познавательного процесса — абстракции, умозаключения, категоризации и т.п.». «Совсем исключается, по-видимому, возможность того, чтобы разные культуры порождали различные и несопоставимые типы мышления», подытожил эту мысль Дж. Брунер (1956).
Антропология пришла к тому же мнению: П. Радин (1927) назвал «ошибочным ... старое утверждение ... что способ мышления первобытного человека существенным образом отличается от нашего», а Л.Я. Штернберг (1936) после многолетних исследований установил, что «мыслительный аппарат „дикаря“ устроен … как и у нас, и процесс мышления у него происходит по тем же законам».
Ф. Боас (1911) установил, что «характерные умственные признаки человека в главных чертах одинаковы во всем мире», а «способность к логическому мышлению свойственна всем членам человеческого рода». Впрочем, думал так уже Юнг, считавший: «ничто не указывает на то, что первобытный человек мыслит, чувствует или воспринимает принципиально иначе, чем мы».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 12/29 ⤴️➡️
Если взглянуть ещё глубже, то само понятие «мифологическое мышление» окажется абсурдом, будучи оксюмороном. Как пишет Зайцев, «мы не имеем права вкладывать в это слово [мышление — Б.] не то значение, в котором его употребляют психологи», а они понимают под ним осознанное использование данных о реальности для создания новых умозаключений.
Миф же ничего подобного дать не в силах, да и не старается, не создаёт представлений о реальности, но описывает несуществующее, а это значит, по Л.Я., что «создание мифологических повествований не является процессом мышления», ведь «миф является продуктом чистого, не контролируемого разумом воображения … его производство зачастую бессознательно и находится под сильным влиянием аффективных элементов нашей психики», он, «близкий к художественному творчеству и искусству … не должен и не может быть рациональным и логичным, и поэтому сравнивать его с плодами научного мышления бессмысленно».
Мышление — это то, что позволяет прийти не ко мнению, но к истине, миф же этому критерию не отвечает: «Здесь невозможны никакие компромиссы: либо Зевс сиживал на Олимпе … либо мифы не являются продуктом мышления», указывает А.И.; касается это, конечно, и сказаний любой другой религии.
«Таким образом», подытоживает Жмудь, «миф, тесно связанный с религией, все больше терял право на существование в качестве первобытной науки и вообще познавательного процесса». Т. Флурнуа (1901) раскритиковал и отверг прежнее мнение, считавшее «религию прежде всего делом разума, чем-то вроде метафизического объяснения космоса», и указал, что «она признает существенными и основными только аффективные и волевые феномены: эмоции, чувства, стремления, непосредственные интуиции, желания и т.д.»
В наши дни всё ещё немало тех, кто воображает, будто то же христианство могло содержать предпосылки, которые помогли родиться научному методу. Однако по Флурнуа религия «признает существенными ... только аффективные ... феномены: эмоции, чувства, стремления ... желания и т.д.»; ни о чём рациональном не может идти и речи, и только истребление подобного способа думать позволяет заняться научной деятельностью.
Сам Жмудь убеждён, что «мифологическое мышление, о котором так часто раньше писали, никогда не существовало и существовать в принципе не может», ибо миф продуцируется «не мышлением, а эмоционально окрашенной фантазией», «и в создаваемых ею образах нередко проявляется и естественное любопытство человека к тому, как устроен этот мир ... [однако] даваемый им ответ, как правило, всерьез не принимается, если он не канонизирован и не превратился в теологическую догму».
Так, греки, не смущаясь, совмещали с десяток мифов о происхождении человека; всё потому, пишет Зайцев, что «в мифы никогда не верят с той последовательностью, с какой принимают к сведению и руководству реально воспринимаемые факты жизни».
Даже самые суеверные папуасы и не думают жить так, будто их легенды и мифы соответствуют действительности; так, неизвестно ни одного случая, чтобы кто-либо согласился дать взаймы с условием расплатиться на том свете. Л.Я. пишет, что «эмпирический тип осмысления мира, адекватный жизненным ситуациям, должен был доминировать, иначе бы человек просто не выжил», послужив суровым примером comme il ne faut pas; правда, сколько бы протянул крестьянин, всерьёз спутавший пожелание «Бог в помощь» с deux ex machinа и забросивший работу в надежде, что Яхве сбросит с небес мешок манны? Такая ошибка предупреждается фразой «на Бога надейся, а сам не плошай».
В общем, резюмирует Л.Я., «за понятием „мифологическое мышление“ не стоит никакая реальность»; в наши дни оно окончательно растеряло всякую состоятельность, лишилось последней аргументации и «остается тем, чем является на самом деле: странным соединением психологического анахронизма, эпистемологической путаницы и исторической бессмыслицы».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 13/29 ⤴️➡️
Миф же ничего подобного дать не в силах, да и не старается, не создаёт представлений о реальности, но описывает несуществующее, а это значит, по Л.Я., что «создание мифологических повествований не является процессом мышления», ведь «миф является продуктом чистого, не контролируемого разумом воображения … его производство зачастую бессознательно и находится под сильным влиянием аффективных элементов нашей психики», он, «близкий к художественному творчеству и искусству … не должен и не может быть рациональным и логичным, и поэтому сравнивать его с плодами научного мышления бессмысленно».
Мышление — это то, что позволяет прийти не ко мнению, но к истине, миф же этому критерию не отвечает: «Здесь невозможны никакие компромиссы: либо Зевс сиживал на Олимпе … либо мифы не являются продуктом мышления», указывает А.И.; касается это, конечно, и сказаний любой другой религии.
«Таким образом», подытоживает Жмудь, «миф, тесно связанный с религией, все больше терял право на существование в качестве первобытной науки и вообще познавательного процесса». Т. Флурнуа (1901) раскритиковал и отверг прежнее мнение, считавшее «религию прежде всего делом разума, чем-то вроде метафизического объяснения космоса», и указал, что «она признает существенными и основными только аффективные и волевые феномены: эмоции, чувства, стремления, непосредственные интуиции, желания и т.д.»
В наши дни всё ещё немало тех, кто воображает, будто то же христианство могло содержать предпосылки, которые помогли родиться научному методу. Однако по Флурнуа религия «признает существенными ... только аффективные ... феномены: эмоции, чувства, стремления ... желания и т.д.»; ни о чём рациональном не может идти и речи, и только истребление подобного способа думать позволяет заняться научной деятельностью.
Сам Жмудь убеждён, что «мифологическое мышление, о котором так часто раньше писали, никогда не существовало и существовать в принципе не может», ибо миф продуцируется «не мышлением, а эмоционально окрашенной фантазией», «и в создаваемых ею образах нередко проявляется и естественное любопытство человека к тому, как устроен этот мир ... [однако] даваемый им ответ, как правило, всерьез не принимается, если он не канонизирован и не превратился в теологическую догму».
Так, греки, не смущаясь, совмещали с десяток мифов о происхождении человека; всё потому, пишет Зайцев, что «в мифы никогда не верят с той последовательностью, с какой принимают к сведению и руководству реально воспринимаемые факты жизни».
Даже самые суеверные папуасы и не думают жить так, будто их легенды и мифы соответствуют действительности; так, неизвестно ни одного случая, чтобы кто-либо согласился дать взаймы с условием расплатиться на том свете. Л.Я. пишет, что «эмпирический тип осмысления мира, адекватный жизненным ситуациям, должен был доминировать, иначе бы человек просто не выжил», послужив суровым примером comme il ne faut pas; правда, сколько бы протянул крестьянин, всерьёз спутавший пожелание «Бог в помощь» с deux ex machinа и забросивший работу в надежде, что Яхве сбросит с небес мешок манны? Такая ошибка предупреждается фразой «на Бога надейся, а сам не плошай».
В общем, резюмирует Л.Я., «за понятием „мифологическое мышление“ не стоит никакая реальность»; в наши дни оно окончательно растеряло всякую состоятельность, лишилось последней аргументации и «остается тем, чем является на самом деле: странным соединением психологического анахронизма, эпистемологической путаницы и исторической бессмыслицы».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 13/29 ⤴️➡️
Все рассуждавшие о «мифологическом мышлении», соглашались в одном: в противопоставлении его тому, как мыслят сейчас, именно современная мысль выступала эдаким эталоном, которому оппонировала альтернатива… По этой логике выходило, что в наши дни никакого «мифологического мышления» уж точно быть не может никак, нынешний человек рассуждает на качественно ином уровне, нежели наши предки.
Естественно, это допущение рассыпается при самом беглом анатомировании. Этот самый наивный прогрессивизм, воображающий, что мы в силу «исторической неизбежности» прочно и явно обошли древних, оказывается, конечно же, выдачей желаемого за действительное. Почти еретической в наши дни может прозвучать эта мысль, но я её всё же скажу: оказывается, бывает и упадок. Есть он и здесь: в наши дни «мифологического» в головах у людей будет ещё и поболе, чем у древних, — «в современных формах религиозности», пишет об этом Жмудь, «куда больше иррационализма, чем в греческой религии, по крайней мере, классического периода».
Основной чертой «мифологического мышления» его авторами считалась, по Л.Я., «вера в реальность собственных фантазий», она полагалась характерной чертой всякого варвара, в то же время «чем более цивилизованным является человек, тем более он способен к рациональному объяснению, либо ... по крайней мере понимает, когда он … когда фантазирует». «Увы», замечает далее Жмудь, «сейчас трудно согласиться с этой мыслью, наблюдая, например, за той огромной популярностью, которой пользуются в современной культуре мистика, магия, астрология, различные „восточные учения“ и т.п.».
Это, впрочем, характерная черта всей новоевропейской мысли, которой далеко до древней в том, что касается здравого смысла. И лучшие, умнейшие из людей этой эпохи с упрямым постоянством демонстрировали пресловутую неспособность отличать реальность от вымысла. Даже в столь недавнее время как XVIII в. историки науки, составлявшие списки первых учёных запросто называли, по Л.Я., «таких „ученых“, как Каин, Авраам или Моисей». Трудно сохранить серьёзное выражение лица после осознания, насколько же всего каких-то два века назад слаб был уровень связи новоевропейских учёных с реальностью.
Действительно, они поголовно в упор не понимали, где выдуманные персонажи, а существовавшие по истине люди (тенденция эта началась, пожалуй, в IV в., когда Григорий Турский впервые включил в список чудес света никогда не существовавшее, Ноев ковчег). Так, Д. Ле Клерк (1696) «начинал свою историю медицины не с Гиппократа, а с Асклепия», а в «Словаре» Н. Элоя (1755) «можно обнаружить статьи о … Эскулапе и кентавре Хироне», Г. Маттиас (1761) «приводит такие имена как Адам, Сет, Тувалкаин, Хам, Гермес, Осирис, Моисей, Аполлон и т. п.», а Байи (1775) «видел в Атланте, Тоте, Зороастре и Уране первооткрывателей астрономии».
Всё это было огромным шагом назад по сравнению с тем, как дело обстояло у греков, у которых, пишет Жмудь, уже «с последней трети V в. профессиональная литература … постепенно сводит эту тенденцию к минимуму. В истории музыки … еще можно встретить имена Орфея, Мусея или Марсия, но в истории философии, астрономии или математики фигурируют лишь имена реальных исторических лиц. В этом смысле перипатетическая историография и доксография более рационалистичны, чем многие сочинения ХVII и даже ХVIII в., начинавшие историю греческой астрономии с Атласа, Урана и тому подобных фигур».
У Евдема всё начинается, как и положено, с Фалеса. Его труды, согласно Л.Я., «по своему материалу и подходам к науке весьма близки к тому, что можно ожидать от серьезного историко-научного труда Нового времени. Мы не найдем здесь ни легендарно-анекдотического материала, ни … особого интереса к философско-теологическим аспектам … [или] мистике чисел», характерные, в то же время, например, для Ньютона и Кеплера.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 14/29 ⤴️➡️
Естественно, это допущение рассыпается при самом беглом анатомировании. Этот самый наивный прогрессивизм, воображающий, что мы в силу «исторической неизбежности» прочно и явно обошли древних, оказывается, конечно же, выдачей желаемого за действительное. Почти еретической в наши дни может прозвучать эта мысль, но я её всё же скажу: оказывается, бывает и упадок. Есть он и здесь: в наши дни «мифологического» в головах у людей будет ещё и поболе, чем у древних, — «в современных формах религиозности», пишет об этом Жмудь, «куда больше иррационализма, чем в греческой религии, по крайней мере, классического периода».
Основной чертой «мифологического мышления» его авторами считалась, по Л.Я., «вера в реальность собственных фантазий», она полагалась характерной чертой всякого варвара, в то же время «чем более цивилизованным является человек, тем более он способен к рациональному объяснению, либо ... по крайней мере понимает, когда он … когда фантазирует». «Увы», замечает далее Жмудь, «сейчас трудно согласиться с этой мыслью, наблюдая, например, за той огромной популярностью, которой пользуются в современной культуре мистика, магия, астрология, различные „восточные учения“ и т.п.».
Это, впрочем, характерная черта всей новоевропейской мысли, которой далеко до древней в том, что касается здравого смысла. И лучшие, умнейшие из людей этой эпохи с упрямым постоянством демонстрировали пресловутую неспособность отличать реальность от вымысла. Даже в столь недавнее время как XVIII в. историки науки, составлявшие списки первых учёных запросто называли, по Л.Я., «таких „ученых“, как Каин, Авраам или Моисей». Трудно сохранить серьёзное выражение лица после осознания, насколько же всего каких-то два века назад слаб был уровень связи новоевропейских учёных с реальностью.
Действительно, они поголовно в упор не понимали, где выдуманные персонажи, а существовавшие по истине люди (тенденция эта началась, пожалуй, в IV в., когда Григорий Турский впервые включил в список чудес света никогда не существовавшее, Ноев ковчег). Так, Д. Ле Клерк (1696) «начинал свою историю медицины не с Гиппократа, а с Асклепия», а в «Словаре» Н. Элоя (1755) «можно обнаружить статьи о … Эскулапе и кентавре Хироне», Г. Маттиас (1761) «приводит такие имена как Адам, Сет, Тувалкаин, Хам, Гермес, Осирис, Моисей, Аполлон и т. п.», а Байи (1775) «видел в Атланте, Тоте, Зороастре и Уране первооткрывателей астрономии».
Всё это было огромным шагом назад по сравнению с тем, как дело обстояло у греков, у которых, пишет Жмудь, уже «с последней трети V в. профессиональная литература … постепенно сводит эту тенденцию к минимуму. В истории музыки … еще можно встретить имена Орфея, Мусея или Марсия, но в истории философии, астрономии или математики фигурируют лишь имена реальных исторических лиц. В этом смысле перипатетическая историография и доксография более рационалистичны, чем многие сочинения ХVII и даже ХVIII в., начинавшие историю греческой астрономии с Атласа, Урана и тому подобных фигур».
У Евдема всё начинается, как и положено, с Фалеса. Его труды, согласно Л.Я., «по своему материалу и подходам к науке весьма близки к тому, что можно ожидать от серьезного историко-научного труда Нового времени. Мы не найдем здесь ни легендарно-анекдотического материала, ни … особого интереса к философско-теологическим аспектам … [или] мистике чисел», характерные, в то же время, например, для Ньютона и Кеплера.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 14/29 ⤴️➡️
П. Радин, критикуя идеи Леви-Брюля, обратил внимание, что от «дикарей» нас «отличает ... лишь письменное слово и техника мышления, созданная на его основе»; Л.Я. также отмечает, что «результаты исследований, проведенных как у нас в стране, так и за рубежом, приводят к тому же ... решающим фактором, изменяющим характер познавательного процесса, является школьное образование, основанное на письменном языке.
Даже самый краткий период школьного обучения достаточен, чтобы взрослый человек, испытывавший ранее значительные трудности в решении формально-логических задач и отчетливой вербализиции своих знаний … сделал на этом пути значительные успехи». Это прекрасно, к слову, бьётся со структуралистским подходом Детьенна, который полагает, что в центре всего находится язык, — а мышление, таким образом, меняется потому, что резко усложняется тот самый язык.
Итак, особый тип мышления, как оказалось, взаправду существует! Такой он будет, впрочем, всего один, при этом совсем даже не экзотичен, не является ни для кого тайной, напротив, широко известен и даже скучен: он называется научным. Так вот ты где, тот самый «логос»... что характерно, «логос» зачастую и переводится как «наука» в словах вроде «биология», хотя на деле это, конечно же, «слово».
Греки полагали, что если очень много и правильно обсуждать некую тему, то рано или поздно можно вполне удовлетворительно познать её. Общение для них было единственным подлинным способом познания; поэтому и разум они помещали не куда-то, но в лёгкие, φρένες («фрэнес», отсюда, например, шизофрения). Потому-то «логос» и стал означать «подлинное знание» уже у Гераклита, а затем и вовсе начал переводиться как «наука», т.е. способ это самое знание обрести.
Никаких иных способов для этого нет, других «логосов» не существует, все альтернативы есть лишь разные варианты заблуждения, всё многообразие их своеобычия и «особого пути» ведёт в никуда, а единственный выход из бесконечного тупика сочинили греки. Всё так, как и полагал Гераклит: «для бодрствующих существует один общий мир, а из спящих каждый отворачивается в свой собственный»; действительно, сны мы видим разные, но просыпаемся все в одну реальность; по-настоящему пробуждаться научили нас греки.
Уже самим древним захотелось спасти заблудшие души от душащего их ночного кошмара, от которого сами несчастные никак не могли пробудиться. К счастью, греки (а затем и римляне) знали простой рецепт исцеления варварства, который называется эллинизацией (и романизацией). Уже Исократ утверждал, что в его времена «эллинами скорее называют тех, кто посвящен в нашу образованность, а не тех, кто с нами одной крови».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 15/29 ⤴️➡️
Даже самый краткий период школьного обучения достаточен, чтобы взрослый человек, испытывавший ранее значительные трудности в решении формально-логических задач и отчетливой вербализиции своих знаний … сделал на этом пути значительные успехи». Это прекрасно, к слову, бьётся со структуралистским подходом Детьенна, который полагает, что в центре всего находится язык, — а мышление, таким образом, меняется потому, что резко усложняется тот самый язык.
Итак, особый тип мышления, как оказалось, взаправду существует! Такой он будет, впрочем, всего один, при этом совсем даже не экзотичен, не является ни для кого тайной, напротив, широко известен и даже скучен: он называется научным. Так вот ты где, тот самый «логос»... что характерно, «логос» зачастую и переводится как «наука» в словах вроде «биология», хотя на деле это, конечно же, «слово».
Греки полагали, что если очень много и правильно обсуждать некую тему, то рано или поздно можно вполне удовлетворительно познать её. Общение для них было единственным подлинным способом познания; поэтому и разум они помещали не куда-то, но в лёгкие, φρένες («фрэнес», отсюда, например, шизофрения). Потому-то «логос» и стал означать «подлинное знание» уже у Гераклита, а затем и вовсе начал переводиться как «наука», т.е. способ это самое знание обрести.
Никаких иных способов для этого нет, других «логосов» не существует, все альтернативы есть лишь разные варианты заблуждения, всё многообразие их своеобычия и «особого пути» ведёт в никуда, а единственный выход из бесконечного тупика сочинили греки. Всё так, как и полагал Гераклит: «для бодрствующих существует один общий мир, а из спящих каждый отворачивается в свой собственный»; действительно, сны мы видим разные, но просыпаемся все в одну реальность; по-настоящему пробуждаться научили нас греки.
Уже самим древним захотелось спасти заблудшие души от душащего их ночного кошмара, от которого сами несчастные никак не могли пробудиться. К счастью, греки (а затем и римляне) знали простой рецепт исцеления варварства, который называется эллинизацией (и романизацией). Уже Исократ утверждал, что в его времена «эллинами скорее называют тех, кто посвящен в нашу образованность, а не тех, кто с нами одной крови».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 15/29 ⤴️➡️
На этой мысли была построена вся античная цивилизация, которая на регулярной основе перевоспитывала прочее народонаселение, будила спящих дикарей, переделывала их в людей; «в каждом гуке сидит американец, который мечтает выбраться наружу».
Увы, науке не нашлось места в мире, созданным страшным падением в пучину варварской азиатщины, известным, как Средние века; то было время великого сна разума. Но оковы Гипноса оказались не вечны, не прошло и тысячи лет, как началось пробуждение, был организован грандиозный побег из сонного царства, обители Морфея.
Тогда наука, получив второе рождение, однако же показала неспособность достичь древнегреческого уровня рациональности. Новоевропейской цивилизации мысленное усилие будто бы давалось с невероятным трудом, происходило словно величайшее напряжение всех мускулов: как мы уже увидели благодаря краткому обзору Жмудя, даже в XVIII в. лучшие из умов в способности здраво мыслить уступали ученикам Аристотеля из V в. до н.э. Да и в наши дни сон разума развеялся не до конца, даже, надо сказать, сонливость всё усиливается, как отмечал всё тот же Л.Я... но это разговор, пожалуй, для другого раза.
Учитывая всё сказанное, следует счесть странным отношение языческих и не только традиционалистов к науке как к порождению ненавистного им модерна, которую из-за этого они полагают великим злом и с которой предлагают безжалостно бороться.
Мы увидели, что научный метод и рациональность являются отнюдь не новоделом, но вполне себе традицией, ровесниками европейской цивилизации, они рождены тогда же, когда она делала свои самые первые робкие шаги. Наличие науки естественно для Европы, а ненормальной ситуацией стала её гибель вместе с самой Античностью. Её воскрешение тесно связано с отказом от чужеродного для нас средневекового пути, Возрождением, бывшего, собственно, возрождением, возвращением к классической древности. Но нам, по правде, ещё есть очень много чего возрождать.
Итак, азиатское мракобесие как раз и есть новодел, тогда как наука и рациональное мышление оказываются той самой традицией. Именно бодрствование есть европейская норма, сон же, желание погостить у Морфея нам не свойственно.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 16/29 ⤴️➡️
Увы, науке не нашлось места в мире, созданным страшным падением в пучину варварской азиатщины, известным, как Средние века; то было время великого сна разума. Но оковы Гипноса оказались не вечны, не прошло и тысячи лет, как началось пробуждение, был организован грандиозный побег из сонного царства, обители Морфея.
Тогда наука, получив второе рождение, однако же показала неспособность достичь древнегреческого уровня рациональности. Новоевропейской цивилизации мысленное усилие будто бы давалось с невероятным трудом, происходило словно величайшее напряжение всех мускулов: как мы уже увидели благодаря краткому обзору Жмудя, даже в XVIII в. лучшие из умов в способности здраво мыслить уступали ученикам Аристотеля из V в. до н.э. Да и в наши дни сон разума развеялся не до конца, даже, надо сказать, сонливость всё усиливается, как отмечал всё тот же Л.Я... но это разговор, пожалуй, для другого раза.
Учитывая всё сказанное, следует счесть странным отношение языческих и не только традиционалистов к науке как к порождению ненавистного им модерна, которую из-за этого они полагают великим злом и с которой предлагают безжалостно бороться.
Мы увидели, что научный метод и рациональность являются отнюдь не новоделом, но вполне себе традицией, ровесниками европейской цивилизации, они рождены тогда же, когда она делала свои самые первые робкие шаги. Наличие науки естественно для Европы, а ненормальной ситуацией стала её гибель вместе с самой Античностью. Её воскрешение тесно связано с отказом от чужеродного для нас средневекового пути, Возрождением, бывшего, собственно, возрождением, возвращением к классической древности. Но нам, по правде, ещё есть очень много чего возрождать.
Итак, азиатское мракобесие как раз и есть новодел, тогда как наука и рациональное мышление оказываются той самой традицией. Именно бодрствование есть европейская норма, сон же, желание погостить у Морфея нам не свойственно.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 16/29 ⤴️➡️
Итак, именно образованность, связанная с письменной культурой, превращает варварское состояние ума в то, что только и можно с полной основательностью именовать «мышлением».
Жмудь, отметив этот факт, тут же предлагает «вспомнить о том, что греческая культура перестала быть дописьменной еще в VIII в. до н.э., и по отношению к ней гипотеза об ином типе мышления выглядит до крайности неубедительной и даже парадоксальной». Это значит, что соответствующее образование имели, без сомнения, уже Гомер с Гесиодом, которые потому и не могут иметь отношения к «мифологическому».
Впрочем, как пишет Зайцев, «бесспорно», что и ранее, «еще до появления алфавитной письменности началось ослабление позиций религий в жизни греков ... Судя по всему, греческая религия в эпоху, предшествовавшую созданию Илиады, в сравнительно малой степени выполняла функции регулятора поведения людей в общественной и частной жизни».
Ещё и поэтому древнегреческое мышление никак не назвать мифологическим: как пишет Л.Я., «мифология отнюдь не была стержнем греческого мировоззрения», «не играла сколько-нибудь определяющей роли в жизни общества и никогда не служила руководством к действию». Религия там, по Зайцеву, «никогда не занимала доминирующего положения в жизни, сравнимого с ролью религии в древнейшем Риме, в древнем Египте, в средневековой Европе или в ранних исламских государствах. В определении норм поведения человека доминировали ориентация на оценку окружающих … или утилитаристский расчет».
Как мы помним, греки потому и достигли таких вершин развития, что преодолели пресловутую «норму», которая представляет собой суровый диктат традиции, обязательной к исполнению. Для древних такие предписания значили немного. Жмудь утверждает: «У нас нет оснований считать, что мифологические системы, подобные древнекитайской, которая выполняла функцию всестороннего регулирования поведения индивида и общества ... являются универсально первичными, реликтами древнего прошлого всего человечества». Греческая уж точно не была таковой, древние в этом плане, без сомнения, выделялись в особенности: так, Геродот отмечал, что эллины «с давних пор» «отличались бо́льшим по сравнению с варварами благоразумием и свободой от глупых суеверий».
Очень характерно то, какое произведение находилось в центре греческой культуры. Антиковед П. Мазон считал, что «не было поэмы менее религиозной, чем „Илиада“». Того же мнения д.и.н. И.Е. Суриков (2013), убеждённый, что «мало в мировой литературе книг менее мистических, чем … Илиада»; «эпические поэмы [Гомера] беспрецедентно выделяются в ряду других памятников эпоса различных народов. Они ... отличаются, если можно так выразиться, светским характером».
Гомерово отношение к богам также, пишет А.И., «представляется немыслимым в обществе, где религия является доминирующей формой идеологии»: в Илиаде повсеместно встречаются «комические и фривольные сцены с участием богов», которые «выступают у Гомера в эпизодах, которые могли только позабавить слушателя». Он упоминает описания того, как «Гера бьет по щекам свою падчерицу Артемиду ... Афродита плачет, жалуясь на раны, которые нанес ей смертный ... а ее мать Диона утешает ее рассказом о том, что ... гиганты ... засадили как-то в медную бочку самого бога войны Ареса, так что он едва не погиб там».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 17/29 ⤴️➡️
Жмудь, отметив этот факт, тут же предлагает «вспомнить о том, что греческая культура перестала быть дописьменной еще в VIII в. до н.э., и по отношению к ней гипотеза об ином типе мышления выглядит до крайности неубедительной и даже парадоксальной». Это значит, что соответствующее образование имели, без сомнения, уже Гомер с Гесиодом, которые потому и не могут иметь отношения к «мифологическому».
Впрочем, как пишет Зайцев, «бесспорно», что и ранее, «еще до появления алфавитной письменности началось ослабление позиций религий в жизни греков ... Судя по всему, греческая религия в эпоху, предшествовавшую созданию Илиады, в сравнительно малой степени выполняла функции регулятора поведения людей в общественной и частной жизни».
Ещё и поэтому древнегреческое мышление никак не назвать мифологическим: как пишет Л.Я., «мифология отнюдь не была стержнем греческого мировоззрения», «не играла сколько-нибудь определяющей роли в жизни общества и никогда не служила руководством к действию». Религия там, по Зайцеву, «никогда не занимала доминирующего положения в жизни, сравнимого с ролью религии в древнейшем Риме, в древнем Египте, в средневековой Европе или в ранних исламских государствах. В определении норм поведения человека доминировали ориентация на оценку окружающих … или утилитаристский расчет».
Как мы помним, греки потому и достигли таких вершин развития, что преодолели пресловутую «норму», которая представляет собой суровый диктат традиции, обязательной к исполнению. Для древних такие предписания значили немного. Жмудь утверждает: «У нас нет оснований считать, что мифологические системы, подобные древнекитайской, которая выполняла функцию всестороннего регулирования поведения индивида и общества ... являются универсально первичными, реликтами древнего прошлого всего человечества». Греческая уж точно не была таковой, древние в этом плане, без сомнения, выделялись в особенности: так, Геродот отмечал, что эллины «с давних пор» «отличались бо́льшим по сравнению с варварами благоразумием и свободой от глупых суеверий».
Очень характерно то, какое произведение находилось в центре греческой культуры. Антиковед П. Мазон считал, что «не было поэмы менее религиозной, чем „Илиада“». Того же мнения д.и.н. И.Е. Суриков (2013), убеждённый, что «мало в мировой литературе книг менее мистических, чем … Илиада»; «эпические поэмы [Гомера] беспрецедентно выделяются в ряду других памятников эпоса различных народов. Они ... отличаются, если можно так выразиться, светским характером».
Гомерово отношение к богам также, пишет А.И., «представляется немыслимым в обществе, где религия является доминирующей формой идеологии»: в Илиаде повсеместно встречаются «комические и фривольные сцены с участием богов», которые «выступают у Гомера в эпизодах, которые могли только позабавить слушателя». Он упоминает описания того, как «Гера бьет по щекам свою падчерицу Артемиду ... Афродита плачет, жалуясь на раны, которые нанес ей смертный ... а ее мать Диона утешает ее рассказом о том, что ... гиганты ... засадили как-то в медную бочку самого бога войны Ареса, так что он едва не погиб там».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 17/29 ⤴️➡️
Проф. ист. Р. Виппера (1916) и вовсе «поражает та легкая, иногда ироническая манера, которую позволяет себе Гомер в обращении с богами»; как ему кажется, «трудно допустить, чтобы верующие люди могли забавляться такими эпизодами эпоса, как любовь Арея и Афродиты, обнаруженная Гефестом, и последующее публичное осмеяние обманутого мужа, или ссоры Зевса с Герою, или взаимная брань богов». Отношение Гомера к богам он называет «фривольным», предлагая задуматься, что была за религия у людей, «которые так любили играть фигурами небожителей, которые сделали себе как бы спорт из потехи над богами».
Виппер полагает, что Гомер, быть может, «есть начало отрицания личных божественных сил, что его ирония, его игра с образами богов происходит от его крайне скептического отношения к верованиям современников». И правда, его аудитория явно не склонна бояться богов, почитает их вовсе не безоговорочно, а самым слабым из них готовы и вовсе готова бросить вызов — и победить, ранив, как вышло у героя Диомеда с Аресом и Афродитой.
Гомер также старательно избегает фантастических мотивов, всё самое волшебное в Одиссее мы узнаём только от самого героя, быть может, сталкиваясь с тропом «ненадёжный рассказчик». О неуязвимости Ахилла, исключением из которой была лишь его знаменитая пята, у Гомера нет ни слова, или, больше, есть полемика, когда Гектор рассуждает, что ахиллово «тело ... как и всех, проницаемо острою медью».
У греков вышеописанные нападки на религию явно не встречали нареканий, иначе слепой аэд никогда не стал бы так популярен, а популярность его переоценить невозможно: Гомера заучивали наизусть, по нему учились читать. Поэтому верно предположить, что мы говорим о том, что было комплиментарно греческому духу в целом.
Как сообщает антик. П. Вен (1983), греками чаще всего «мифология воспринималась … [не более чем] собранием историй, которые на ночь рассказывают старые бабки … отношение … идущее от Павсания, Аристотеля, да даже Геродота, состоит в том, чтобы видеть миф преданием, историческим источником, который следует подвергать критике»; «для греков … миф — это истина, которую исказила народная глупость». Они пытаются найти там рациональное зерно, убрав сверхъестественные мотивы; в остальном же для них сказания очень рано становятся тем же, чем они являются и для нас — богатейшим источником прекрасных сюжетов для вдохновения культуры, но не более.
Для религиозных же целей они перестали применяться, видимо, тогда же, когда образовался полис, ведь вместе с ним прошла и их эпоха. Как пишет д.ф.н. В.Ю. Михайлин (2014), «тот набор историй ... и, соответственно, те социальные практики, которые ... „обслуживались“ этими историями, оказались мало совместимы с той социальной реальностью, которую мы застаем в Греции в начале т.н. „исторической“ эпохи», и потому их функция изменилась. Миф оказался вытеснен из области религии в область культуры».
Вот и Сурикову представляется «совершенно несомненным», что «по сравнению с более ранними древними обществами, да даже и по сравнению с более поздними … античное греческое было несоизмеримо, на много порядков более рациональным». И он прав, до подобной степени свободы от влияния верований на жизнь новоевропейцы дошли затем только веку к XVIII, — недаром Рассел называет отношение Гомера к богам «вольтеровской непочтительностью».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 18/29 ⤴️➡️
Виппер полагает, что Гомер, быть может, «есть начало отрицания личных божественных сил, что его ирония, его игра с образами богов происходит от его крайне скептического отношения к верованиям современников». И правда, его аудитория явно не склонна бояться богов, почитает их вовсе не безоговорочно, а самым слабым из них готовы и вовсе готова бросить вызов — и победить, ранив, как вышло у героя Диомеда с Аресом и Афродитой.
Гомер также старательно избегает фантастических мотивов, всё самое волшебное в Одиссее мы узнаём только от самого героя, быть может, сталкиваясь с тропом «ненадёжный рассказчик». О неуязвимости Ахилла, исключением из которой была лишь его знаменитая пята, у Гомера нет ни слова, или, больше, есть полемика, когда Гектор рассуждает, что ахиллово «тело ... как и всех, проницаемо острою медью».
У греков вышеописанные нападки на религию явно не встречали нареканий, иначе слепой аэд никогда не стал бы так популярен, а популярность его переоценить невозможно: Гомера заучивали наизусть, по нему учились читать. Поэтому верно предположить, что мы говорим о том, что было комплиментарно греческому духу в целом.
Как сообщает антик. П. Вен (1983), греками чаще всего «мифология воспринималась … [не более чем] собранием историй, которые на ночь рассказывают старые бабки … отношение … идущее от Павсания, Аристотеля, да даже Геродота, состоит в том, чтобы видеть миф преданием, историческим источником, который следует подвергать критике»; «для греков … миф — это истина, которую исказила народная глупость». Они пытаются найти там рациональное зерно, убрав сверхъестественные мотивы; в остальном же для них сказания очень рано становятся тем же, чем они являются и для нас — богатейшим источником прекрасных сюжетов для вдохновения культуры, но не более.
Для религиозных же целей они перестали применяться, видимо, тогда же, когда образовался полис, ведь вместе с ним прошла и их эпоха. Как пишет д.ф.н. В.Ю. Михайлин (2014), «тот набор историй ... и, соответственно, те социальные практики, которые ... „обслуживались“ этими историями, оказались мало совместимы с той социальной реальностью, которую мы застаем в Греции в начале т.н. „исторической“ эпохи», и потому их функция изменилась. Миф оказался вытеснен из области религии в область культуры».
Вот и Сурикову представляется «совершенно несомненным», что «по сравнению с более ранними древними обществами, да даже и по сравнению с более поздними … античное греческое было несоизмеримо, на много порядков более рациональным». И он прав, до подобной степени свободы от влияния верований на жизнь новоевропейцы дошли затем только веку к XVIII, — недаром Рассел называет отношение Гомера к богам «вольтеровской непочтительностью».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 18/29 ⤴️➡️
Суриков заключает «вполне закономерным», «что один и тот же народ … создал гомеровские поэмы и породил первые в истории мировой культуры философские системы». Так и есть: гомерово безбожие было основой, имевшей далекодущие последствия.
Уже его же его земляк-иониец Гекатей (VI в.) свои сочинения противопоставлял мифологии: согласно Деметрию, он начал свою «Историю» с того, что назвал греческие предания «многоразличными и смехотворными»; как пишет д.и.н. В.П. Бузескул (1903), у этого автора «замечается уже некоторый рационализм», «Гекатей старается, по возможности, устранить элемент сверхъестественный, сделать мифы и сказания правдоподобными».
Веком спустя философ Ксенофан (V в.) высмеял традиционную греческую религию, подверг сомнению возможность существования богов, подобных людям; он считал, что это люди приписали богам свои черты, а не наоборот, и если бы кони и быки умели «б писать, точно люди … кони коням бы богов уподобили, образ бычачий дали б бессмертным быки».
В классический же период подобное отношение расцвело ещё более буйным цветом. В Афинах времён их Золотого века учёные софисты довели антирелигиозную тенденцию до апофеоза, когда Протагор (V в.) попросту сказал, что богов не существует, — и мало кто в кружке интеллектуалов, близком к Периклу, не думал аналогично.
Как отмечает проф.-клас. Дж. Киндт (2009), по П. Вену, «в работах Геродота, Фукидида и прочих мыслителей V в. … сверхъестественное не пребывает на некоем отдельном плане бытия, но должно „поместиться туда же, куда и вся остальная реальность“», адаптироваться под неё. Это отношение сохранялось и много позднее: так, Плутарх (I-II вв. н.э.) «бы хотел, чтобы сказочный вымысел подчинился разуму». Павсаний во II в. н.э. всё ещё мыслит на одной волне с Гекатеем, столь же ни во что не ставит мифологию: он, «начиная … описание … смотрел на все эти предания эллинов в лучшем случае как на легкомысленные и глупые рассказы», убеждён, что «рассказывается … многое … неверное, среди народа людьми, не очень сведущими в истории, которые все, что они в дни детства слышали в хорах и в трагедиях, считают за истину».
Демокрит (V-IV вв.), в конце концов, высказался на эту тему исчерпывающе, заявив, что «лживые басни о том, что будет после смерти» измышляют «люди … терзаемые сознанием дурно прожитой жизни», которые оттого в течении неё «мучаются … [пребывая] в треволнениях и страхах»
Уже Ксенофан, пишет Вен, «не желал, чтобы его гости … говорили о глупостях, и потому запрещал им рассуждать на тему „титанов, гигантов, кентавров“» и т.д.. Вот и у Аристофана в «Осах» сын заявляет отцу о том, что это неприлично — говорить о мифах за столом: «Нет, сказки — прочь; скажи из жизни что-нибудь». Всё это касалось не только учёных людей, но и простых: у того же автора во «Всадниках» раб удивляется: «Ты в богов веруешь?».
Из всего этого следует, собственно, то, что если «мифологическое мышление» всё же, несмотря на наши прежние рассуждения, и существует, то древние греки — это последний народ, про который можно сказать, что оно им было присуще.
Надо сказать, что характерные для греков религиозная индифферентность, глубочайшая рациональность, склонность предпочтения веры разуму оставались характерными чертами греков и позднее, во времена эллинизма, считающегося временем упадка, начала конца. Древние даже тогда для всего продолжали требовать доказательств, отказываясь с отвращением от довода «просто поверь», что крайне удручало, например, библейских мужей, которые глубоко сокрушались, что в то время как «иудеи требуют чудес», «еллины ищут мудрости», отношение же первых «для еллинов безумие».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 19/29 ⤴️➡️
Уже его же его земляк-иониец Гекатей (VI в.) свои сочинения противопоставлял мифологии: согласно Деметрию, он начал свою «Историю» с того, что назвал греческие предания «многоразличными и смехотворными»; как пишет д.и.н. В.П. Бузескул (1903), у этого автора «замечается уже некоторый рационализм», «Гекатей старается, по возможности, устранить элемент сверхъестественный, сделать мифы и сказания правдоподобными».
Веком спустя философ Ксенофан (V в.) высмеял традиционную греческую религию, подверг сомнению возможность существования богов, подобных людям; он считал, что это люди приписали богам свои черты, а не наоборот, и если бы кони и быки умели «б писать, точно люди … кони коням бы богов уподобили, образ бычачий дали б бессмертным быки».
В классический же период подобное отношение расцвело ещё более буйным цветом. В Афинах времён их Золотого века учёные софисты довели антирелигиозную тенденцию до апофеоза, когда Протагор (V в.) попросту сказал, что богов не существует, — и мало кто в кружке интеллектуалов, близком к Периклу, не думал аналогично.
Как отмечает проф.-клас. Дж. Киндт (2009), по П. Вену, «в работах Геродота, Фукидида и прочих мыслителей V в. … сверхъестественное не пребывает на некоем отдельном плане бытия, но должно „поместиться туда же, куда и вся остальная реальность“», адаптироваться под неё. Это отношение сохранялось и много позднее: так, Плутарх (I-II вв. н.э.) «бы хотел, чтобы сказочный вымысел подчинился разуму». Павсаний во II в. н.э. всё ещё мыслит на одной волне с Гекатеем, столь же ни во что не ставит мифологию: он, «начиная … описание … смотрел на все эти предания эллинов в лучшем случае как на легкомысленные и глупые рассказы», убеждён, что «рассказывается … многое … неверное, среди народа людьми, не очень сведущими в истории, которые все, что они в дни детства слышали в хорах и в трагедиях, считают за истину».
Демокрит (V-IV вв.), в конце концов, высказался на эту тему исчерпывающе, заявив, что «лживые басни о том, что будет после смерти» измышляют «люди … терзаемые сознанием дурно прожитой жизни», которые оттого в течении неё «мучаются … [пребывая] в треволнениях и страхах»
Уже Ксенофан, пишет Вен, «не желал, чтобы его гости … говорили о глупостях, и потому запрещал им рассуждать на тему „титанов, гигантов, кентавров“» и т.д.. Вот и у Аристофана в «Осах» сын заявляет отцу о том, что это неприлично — говорить о мифах за столом: «Нет, сказки — прочь; скажи из жизни что-нибудь». Всё это касалось не только учёных людей, но и простых: у того же автора во «Всадниках» раб удивляется: «Ты в богов веруешь?».
Из всего этого следует, собственно, то, что если «мифологическое мышление» всё же, несмотря на наши прежние рассуждения, и существует, то древние греки — это последний народ, про который можно сказать, что оно им было присуще.
Надо сказать, что характерные для греков религиозная индифферентность, глубочайшая рациональность, склонность предпочтения веры разуму оставались характерными чертами греков и позднее, во времена эллинизма, считающегося временем упадка, начала конца. Древние даже тогда для всего продолжали требовать доказательств, отказываясь с отвращением от довода «просто поверь», что крайне удручало, например, библейских мужей, которые глубоко сокрушались, что в то время как «иудеи требуют чудес», «еллины ищут мудрости», отношение же первых «для еллинов безумие».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 19/29 ⤴️➡️
Что же, всё понятно: греки создали науку, соединив стремление к соперничеству, к славе и естественное влечение к рациональности. Вроде пока что всё сходится, так? Или нет? Постойте-ка... Уже слышатся, кажется, возмущённые голоса опровержения.
Как тут яростно подсказывают, мною уже так много сказано об античной науке, как о чём-то самом собой разумеющемся, и при этом я совсем не обмолвился, что в общем-то не существует согласия по поводу того, что она вообще существовала: есть те, кто отрицает это, и, более того, полагает, что науку могло создать — и создало — только христианское мышление, тогда как «язычеству» будто бы недоставало неких особенностей мышления, другие же, которые как раз имелись, напротив, мешали.
Сторонниками этого мнения по преимуществу вполне ожидаемо оказываются как раз христиане, или, точнее, апологеты этой религии, а также тесно связанной с ней эпохи упадка, известной как Средние века (каковой, впрочем, они её, естественно, не считают).
Особенно выделить здесь можно некоего Т. Вудса, католика-традиционалиста, связанного с экстремистскими организациями. Он приводит мнение монаха-бенедиктрианца С. Яки, от которого и идёт столь популярный в соответствующей среде нарратив, согласно которому нехристианские религии будто бы формируют несовместимое с научным да и вообще любым познанием мировоззрение, мышление.
Яки утверждает, что язычество, в частности, не допускает исследования природы, поскольку якобы перед ней преклоняется, сакрализирует её; вот и язычникам, приводит его слова Вудс, вроде как «была чужда идея неизменных законов природы. Считалось, что у вещей есть собственная воля и разум, и эта идея не давала даже возможности помыслить о том, что вещи могут вести себя регулярным, фиксированным образом». Любопытно, как одно следует из другого, не так ли? Ведь и у человека имеется и то, и другое, но при этом управлять массами, рассчитывая на предсказуемость, удаётся запросто. Тем не менее, пишет Вудс, «Яки констатировал, что для того, чтобы наука могла возникнуть, нужно было „лишить природу души“».
Социол. рел. и очередной агент католической церкви Родни Старк, в свою очередь, убеждён, что «предшествовавшие [христианству — Б.] технические новации … нельзя считать наукой и лучше называть практическими сведениями, умениями, премудростями … иди просто знанием». При этом он, что характерно, является борцом с теорией эволюции, а также противником нерелигиозного образования и секуляризации вообще.
По мнению Вудса и его коллег, в общем, оказывается, что только идея трансцедентного Бога, который установил законы бытия раз и навсегда, позволяет надёжно изучить последние. Подразумевается, что греки ничего подобного не знали… сложно представить, как это может быть, учитывая, что эллинские философы такого Бога и сочинили. Ну не иудейские же, право слово, которых в принципе не существовало до начала эллинизации. Таким образом, если бы только наличие такой концепции и позволяло подлинное исследование (что, конечно, неверно), то оно было и у греков.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 20/29 ⤴️➡️
Как тут яростно подсказывают, мною уже так много сказано об античной науке, как о чём-то самом собой разумеющемся, и при этом я совсем не обмолвился, что в общем-то не существует согласия по поводу того, что она вообще существовала: есть те, кто отрицает это, и, более того, полагает, что науку могло создать — и создало — только христианское мышление, тогда как «язычеству» будто бы недоставало неких особенностей мышления, другие же, которые как раз имелись, напротив, мешали.
Сторонниками этого мнения по преимуществу вполне ожидаемо оказываются как раз христиане, или, точнее, апологеты этой религии, а также тесно связанной с ней эпохи упадка, известной как Средние века (каковой, впрочем, они её, естественно, не считают).
Особенно выделить здесь можно некоего Т. Вудса, католика-традиционалиста, связанного с экстремистскими организациями. Он приводит мнение монаха-бенедиктрианца С. Яки, от которого и идёт столь популярный в соответствующей среде нарратив, согласно которому нехристианские религии будто бы формируют несовместимое с научным да и вообще любым познанием мировоззрение, мышление.
Яки утверждает, что язычество, в частности, не допускает исследования природы, поскольку якобы перед ней преклоняется, сакрализирует её; вот и язычникам, приводит его слова Вудс, вроде как «была чужда идея неизменных законов природы. Считалось, что у вещей есть собственная воля и разум, и эта идея не давала даже возможности помыслить о том, что вещи могут вести себя регулярным, фиксированным образом». Любопытно, как одно следует из другого, не так ли? Ведь и у человека имеется и то, и другое, но при этом управлять массами, рассчитывая на предсказуемость, удаётся запросто. Тем не менее, пишет Вудс, «Яки констатировал, что для того, чтобы наука могла возникнуть, нужно было „лишить природу души“».
Социол. рел. и очередной агент католической церкви Родни Старк, в свою очередь, убеждён, что «предшествовавшие [христианству — Б.] технические новации … нельзя считать наукой и лучше называть практическими сведениями, умениями, премудростями … иди просто знанием». При этом он, что характерно, является борцом с теорией эволюции, а также противником нерелигиозного образования и секуляризации вообще.
По мнению Вудса и его коллег, в общем, оказывается, что только идея трансцедентного Бога, который установил законы бытия раз и навсегда, позволяет надёжно изучить последние. Подразумевается, что греки ничего подобного не знали… сложно представить, как это может быть, учитывая, что эллинские философы такого Бога и сочинили. Ну не иудейские же, право слово, которых в принципе не существовало до начала эллинизации. Таким образом, если бы только наличие такой концепции и позволяло подлинное исследование (что, конечно, неверно), то оно было и у греков.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 20/29 ⤴️➡️
Апологеты далее ставят в упрёк древним их принцип схолэ, ту антиутилитарную установку, которая, как мы видели, была ключевой в генезисе науки. Они, однако, утверждают, она будто бы привела к тому, что древние отвергли чувственно-познаваемый мир, вообразив его невозможным или же недостойным для изучения. В итоге древние якобы потеряли веру в то, что наблюдаемый мир существует, но вместо этого все считали, как это делал Платон, что есть только занебесный; желания же изучать то, чего нет, у них, конечно же, как следствие, не могло появиться.
«Согласно преобладающей сейчас точке зрения, Античности не был свойствен практический ... взгляд на знание», пишет об этом Жмудь; его полагали исключительно умозрением, θεωρία, и «не ждали ничего социально-полезного ни сами ее создатели, ни общество в целом. Теоретические дисциплины … пользовались гораздо большим вниманием, чем прикладные».
Проф. и д.ист. Э. Уилсон посвятил немало усилий развенчанию этого заблуждения. Он пишет, что мнение, будто лишь «триумф христианства над анимистическим восприятием мира» позволил научной и технической мысли развиться, сложилось потому, что антиковеды несильно интересовались научно-технический аспектом своей эпохи, сдав эту область медиевистам, позволив выдумкам последних бесконтрольно доминировать. А всё потому, что именитый М. Финли совершил диверсию, заявив в своё время, будто в древности практически не прослеживалось соответствующее развитие, а потому можно и не тратить времени на изучение этой области.
В то же время медиевисты за своей эпохой поспешили застолбить славу «времени беспрецедентного, не имеющего аналогов в предшествующей истории технологического прогресса»; естественно, такое заявление, отмечает Уилсон, заставляло их всячески принижать достижения Античности.
Соответственно, им, мягко говоря, крайне не по вкусу классический, даже примордиальный новоевропейский нарратив о высокой Античности, достичь уровня которой мы страстно, но без толку жаждали так долго. В качестве альтернативы ему они предлагают модель поступательного развития, где Средние века оказываются не временем самого жуткого цивилизационного провала из всех, но уверенным шагом вперёд.
К сожалению, в антиковедении сейчас почти повсеместно принято, склонив голову, соглашаться с мнением, которое из этого следует, что будто бы Античность была весьма упадочна (как минимум) в научно-техническом плане.
(Надо сказать, что когда новоевропейцы около двух веков назад, наконец, поняли, что все потуги достичь величия классической древности представляют собой карго-культ, то впали в культурную депрессию, нынешнюю яму постмодернизма. Было бы неудивительно, если бы ответом на это и была бы нынешняя апологетика Средневековья, ведь ей примерно столько времени и есть. Такая реакция в психологии называется примитивным обесцениванием, наступающая в ответ на т.н. примитивную идеализацию).
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 21/29 ⤴️➡️
«Согласно преобладающей сейчас точке зрения, Античности не был свойствен практический ... взгляд на знание», пишет об этом Жмудь; его полагали исключительно умозрением, θεωρία, и «не ждали ничего социально-полезного ни сами ее создатели, ни общество в целом. Теоретические дисциплины … пользовались гораздо большим вниманием, чем прикладные».
Проф. и д.ист. Э. Уилсон посвятил немало усилий развенчанию этого заблуждения. Он пишет, что мнение, будто лишь «триумф христианства над анимистическим восприятием мира» позволил научной и технической мысли развиться, сложилось потому, что антиковеды несильно интересовались научно-технический аспектом своей эпохи, сдав эту область медиевистам, позволив выдумкам последних бесконтрольно доминировать. А всё потому, что именитый М. Финли совершил диверсию, заявив в своё время, будто в древности практически не прослеживалось соответствующее развитие, а потому можно и не тратить времени на изучение этой области.
В то же время медиевисты за своей эпохой поспешили застолбить славу «времени беспрецедентного, не имеющего аналогов в предшествующей истории технологического прогресса»; естественно, такое заявление, отмечает Уилсон, заставляло их всячески принижать достижения Античности.
Соответственно, им, мягко говоря, крайне не по вкусу классический, даже примордиальный новоевропейский нарратив о высокой Античности, достичь уровня которой мы страстно, но без толку жаждали так долго. В качестве альтернативы ему они предлагают модель поступательного развития, где Средние века оказываются не временем самого жуткого цивилизационного провала из всех, но уверенным шагом вперёд.
К сожалению, в антиковедении сейчас почти повсеместно принято, склонив голову, соглашаться с мнением, которое из этого следует, что будто бы Античность была весьма упадочна (как минимум) в научно-техническом плане.
(Надо сказать, что когда новоевропейцы около двух веков назад, наконец, поняли, что все потуги достичь величия классической древности представляют собой карго-культ, то впали в культурную депрессию, нынешнюю яму постмодернизма. Было бы неудивительно, если бы ответом на это и была бы нынешняя апологетика Средневековья, ведь ей примерно столько времени и есть. Такая реакция в психологии называется примитивным обесцениванием, наступающая в ответ на т.н. примитивную идеализацию).
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 21/29 ⤴️➡️
Вот и И.Е. Суриков ведёт себя вполне конформистски, ничтоже сумняшеся соглашаясь с мнением выше, не сомневаясь, что «в работе древнегреческих ученых крайне малое место занимал эксперимент», а «методами ... были наблюдение и логическое умозаключение», что, «наряду с оторванностью от прикладных целей, является важнейшим отличием античной науки от современной», утверждает, будто бы эллины считали природу «вместилищем божественного», и потому якобы не могли следовать завету Ф. Бэкона «пытать» её, чтобы вырвать знания, ибо якобы «относились к ней со священным трепетом».
Он уверен, что «для грека природа была именно храмом, а не мастерской», не сомневается, что эллин «уж не стал бы», например, «резать лягушек … просто чтобы узнать, как они устроены». Последняя дилетантская ремарка особенно позорно выглядит написанной в книге про Пифагора, ученики которого Алкмеон и Гиппий, по Халкидию, как раз и известны тем, что проводили первые вскрытия, причём на людях. Широко вскрытия практиковали и александрийцы III в. Герофил и Эрасистрат.
Как пишет Жмудь, «читая трактаты Аристотеля о животных, легко убедиться в том, что этот человек, постоянно защищавший идеал βίος θεωρετικός, взрезал своими руками десятки животных, не видя в этом, вероятно, никакого противоречия с провозглашаемым образом жизни». В общем и целом, это был скорее некий идеал, который никогда не мог воплотиться в реальности, да к этому и не стремились.
Мифологему «мракобесной Античности» Л.Я. вообще называет «крайне уязвимой для критики». Действительно, масштаб греческого βάναυσος, презрения к практической имплементации, раздут совершенно неприлично, несуразно. Подобное болезненное, доведённое до абсурда проявление схолэ, просто не могло существовать, поскольку общество, его практикующее, протянуло бы очень недолго.
Есть множество примеров стремления к применимости знания даже среди интеллектуального сословия; до как минимум V в., по Жмудю, «господствующей установкой было ... ожидание полезности знания», так, Эсхил, к примеру, утверждал, что «умён тот, кто знает полезное, а не тот, кто знает многое». Просто применимость не была там самоцелью и уж тем боле обязательным условием, как в других местах, однако знание так или иначе оставалось связанным с объективной реальностью.
Л.Я. пишет, что «использование их [учёных] знаний в утилитарных целях» было высоко, и тому «cвидетельств ... вполне достаточно, чтобы отказаться от взгляда на античную науку как на чистое умозрение, никак не связанное с жизнью общества. Наиболее дальновидные из греческих правителей понимали, чего стоят научные знания, и умели их использовать в своих интересах».
Совсем уже вымученно звучат размышлизмы о каких-то там ограничениях, будто бы продуцируемых религией греков вследствие «анимизма»: по этим явно понимается безнадёжно устаревшая концепция XIX в. упоминавшегося уже Тейлора; актуальная наука, однако, ни одну религию не характеризует такими отсталыми, бессмысленными терминами.
Рассел, как уже упоминалось, совсем напротив, считал возможным, что как раз из греческой мифологии наука извлекла веру в естественный закон. В любом случае, если бы что-то мешающее, сковывающее познание и следовало из верований древних (а это не так), то, как уже было доказано, образованные слои греческого общества были экстремально секуляризированы, и их мышление и ментальность лишь минимально зависело от установок, диктуемых верованиями.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 22/29 ⤴️➡️
Он уверен, что «для грека природа была именно храмом, а не мастерской», не сомневается, что эллин «уж не стал бы», например, «резать лягушек … просто чтобы узнать, как они устроены». Последняя дилетантская ремарка особенно позорно выглядит написанной в книге про Пифагора, ученики которого Алкмеон и Гиппий, по Халкидию, как раз и известны тем, что проводили первые вскрытия, причём на людях. Широко вскрытия практиковали и александрийцы III в. Герофил и Эрасистрат.
Как пишет Жмудь, «читая трактаты Аристотеля о животных, легко убедиться в том, что этот человек, постоянно защищавший идеал βίος θεωρετικός, взрезал своими руками десятки животных, не видя в этом, вероятно, никакого противоречия с провозглашаемым образом жизни». В общем и целом, это был скорее некий идеал, который никогда не мог воплотиться в реальности, да к этому и не стремились.
Мифологему «мракобесной Античности» Л.Я. вообще называет «крайне уязвимой для критики». Действительно, масштаб греческого βάναυσος, презрения к практической имплементации, раздут совершенно неприлично, несуразно. Подобное болезненное, доведённое до абсурда проявление схолэ, просто не могло существовать, поскольку общество, его практикующее, протянуло бы очень недолго.
Есть множество примеров стремления к применимости знания даже среди интеллектуального сословия; до как минимум V в., по Жмудю, «господствующей установкой было ... ожидание полезности знания», так, Эсхил, к примеру, утверждал, что «умён тот, кто знает полезное, а не тот, кто знает многое». Просто применимость не была там самоцелью и уж тем боле обязательным условием, как в других местах, однако знание так или иначе оставалось связанным с объективной реальностью.
Л.Я. пишет, что «использование их [учёных] знаний в утилитарных целях» было высоко, и тому «cвидетельств ... вполне достаточно, чтобы отказаться от взгляда на античную науку как на чистое умозрение, никак не связанное с жизнью общества. Наиболее дальновидные из греческих правителей понимали, чего стоят научные знания, и умели их использовать в своих интересах».
Совсем уже вымученно звучат размышлизмы о каких-то там ограничениях, будто бы продуцируемых религией греков вследствие «анимизма»: по этим явно понимается безнадёжно устаревшая концепция XIX в. упоминавшегося уже Тейлора; актуальная наука, однако, ни одну религию не характеризует такими отсталыми, бессмысленными терминами.
Рассел, как уже упоминалось, совсем напротив, считал возможным, что как раз из греческой мифологии наука извлекла веру в естественный закон. В любом случае, если бы что-то мешающее, сковывающее познание и следовало из верований древних (а это не так), то, как уже было доказано, образованные слои греческого общества были экстремально секуляризированы, и их мышление и ментальность лишь минимально зависело от установок, диктуемых верованиями.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 22/29 ⤴️➡️
Попрекают древних ещё и тем, что они будто бы отрицали историческое развитие, жили, по словам М. Элиаде, «в страхе истории», полагая время сугубо циклическим «вечным возвращением», и только христианская мысль смогла утвердить идею времени, которое становится и, тем самым, допускает само понятие прогресса...
Однако, как мы уже видели, грекам были известны оба типа времени, которые они без труда совмещали, и, более того, их дуализм, баланс был ключевым для греческого мировоззрения. Собственно, исключительно циклическое время характерно только для совсем примитивных культур, и эту стадию древние преодолели ещё в гомеров век.
Представление о прогрессе также не являлось секретом для древних, согласно исследованию Л. Эдельштейна (1967). С его доводами согласились не все, но лишь потому, что наивно ожидали у греков не обычный оптимизм, но идеологию прогрессивизма современного толка; её у греков, естественно, не было, поскольку в виде подобной догмы оно появилась только в XVIII-XIX вв.
Подобная безумная, противостоящая реальности убеждённость, что «всё изменяется к лучшему в этом лучшем из миров», происходит неотвратимое улучшение всех сфер жизни, грекам, действительно, нимало не была свойственна, но вовсе не потому, что они были недалёки, а как раз по обратной причине. Потому вслед за Жмудём назовём оптимизм греков не «ограниченным», но «реалистичным».
Сохранилось немало примеров, как древние отмечали, сколь преумножились знания, i.e. произошёл научный прогресс, да и трудно понять, как народ, якобы не имевший о нём представления, смог создать историю науки, аналогов которой в принципе не существовало в Средневековье, несмотря на подчёркнутое наличие тогда представления об однонаправленном времени.
Догма прогрессивизма подразумевает, что у науки не может быть конца. Греки, однако, мыслили иначе, и потому предлагается считать, что они не знали прогресса. Правда, древние полагали, что возможно открыть вообще всё, закончить науку, достигнув абсолютной актуальности, или τέλος. Так, Аристотель верил, что философия скоро завершится, а Евдем полагал геометрию уже достигшей совершенства. Жмудь пишет, что «по мысли большинства авторов, писавших на эту тему, [прогресс] либо уже завершился, либо завершится в следующем поколении». По Л.Я., «чем значительнее был прогресс ... тем естественней казалось, что усилия современников ... в скором времени приведут к совершенству, дальше которого ... двигаться уже невозможно».
Однако это ни о чём не говорит, эта мысль, похоже, вообще естественна, и высказывали её также и новоевропейцы во времена, когда наука уж точно была. Так, Декарт (XVII в.), по Жмудю, считал, что «после открытия его принципов человечество вплотную приблизилось к овладению природой, впереди еще только две-три победы», того же мнения придерживались Вольтер с Дидро и Руссо (XVIII в.); а Максу Планку в молодости (кон. XIX в.) посоветовали не заниматься физикой, поскольку «в этой области почти всё уже открыто».
Также существует склонность клеймить то, чем занимались милетские исследователи, презренной кличкой «натурфилософии»: подразумевается, что в тогда ещё как будто бы не произошло разделения философии и науки, и те были неким конгломератом, единой массой.
Однако это очередное заблуждение, которое ни в какие времена не было правдой: как пишет Жмудь, греческие учёные «даже на самой ранней стадии были далеки от „архаического синкретизма“ … Уже в книге Анаксимандра видно движение мысли от космогонии к космологии и астрономической системе ... к происхождению животных и человека. Две части поэмы Парменида отнюдь не случайно отделяют его метафизическое учение о бытии от космологических, физических и биологических воззрений … У Эмпедокла религиозные и натурфилософские доктрины излагаются в двух разных сочинениях, а многочисленные труды Демокрита по различным отраслям знания демонстрируют далеко зашедший процесс дифференциации». Древние, ergo, прекрасно отличали «как мне хотелось быть» от «как, скорее всего, и есть».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 23/29 ⤴️➡️
Однако, как мы уже видели, грекам были известны оба типа времени, которые они без труда совмещали, и, более того, их дуализм, баланс был ключевым для греческого мировоззрения. Собственно, исключительно циклическое время характерно только для совсем примитивных культур, и эту стадию древние преодолели ещё в гомеров век.
Представление о прогрессе также не являлось секретом для древних, согласно исследованию Л. Эдельштейна (1967). С его доводами согласились не все, но лишь потому, что наивно ожидали у греков не обычный оптимизм, но идеологию прогрессивизма современного толка; её у греков, естественно, не было, поскольку в виде подобной догмы оно появилась только в XVIII-XIX вв.
Подобная безумная, противостоящая реальности убеждённость, что «всё изменяется к лучшему в этом лучшем из миров», происходит неотвратимое улучшение всех сфер жизни, грекам, действительно, нимало не была свойственна, но вовсе не потому, что они были недалёки, а как раз по обратной причине. Потому вслед за Жмудём назовём оптимизм греков не «ограниченным», но «реалистичным».
Сохранилось немало примеров, как древние отмечали, сколь преумножились знания, i.e. произошёл научный прогресс, да и трудно понять, как народ, якобы не имевший о нём представления, смог создать историю науки, аналогов которой в принципе не существовало в Средневековье, несмотря на подчёркнутое наличие тогда представления об однонаправленном времени.
Догма прогрессивизма подразумевает, что у науки не может быть конца. Греки, однако, мыслили иначе, и потому предлагается считать, что они не знали прогресса. Правда, древние полагали, что возможно открыть вообще всё, закончить науку, достигнув абсолютной актуальности, или τέλος. Так, Аристотель верил, что философия скоро завершится, а Евдем полагал геометрию уже достигшей совершенства. Жмудь пишет, что «по мысли большинства авторов, писавших на эту тему, [прогресс] либо уже завершился, либо завершится в следующем поколении». По Л.Я., «чем значительнее был прогресс ... тем естественней казалось, что усилия современников ... в скором времени приведут к совершенству, дальше которого ... двигаться уже невозможно».
Однако это ни о чём не говорит, эта мысль, похоже, вообще естественна, и высказывали её также и новоевропейцы во времена, когда наука уж точно была. Так, Декарт (XVII в.), по Жмудю, считал, что «после открытия его принципов человечество вплотную приблизилось к овладению природой, впереди еще только две-три победы», того же мнения придерживались Вольтер с Дидро и Руссо (XVIII в.); а Максу Планку в молодости (кон. XIX в.) посоветовали не заниматься физикой, поскольку «в этой области почти всё уже открыто».
Также существует склонность клеймить то, чем занимались милетские исследователи, презренной кличкой «натурфилософии»: подразумевается, что в тогда ещё как будто бы не произошло разделения философии и науки, и те были неким конгломератом, единой массой.
Однако это очередное заблуждение, которое ни в какие времена не было правдой: как пишет Жмудь, греческие учёные «даже на самой ранней стадии были далеки от „архаического синкретизма“ … Уже в книге Анаксимандра видно движение мысли от космогонии к космологии и астрономической системе ... к происхождению животных и человека. Две части поэмы Парменида отнюдь не случайно отделяют его метафизическое учение о бытии от космологических, физических и биологических воззрений … У Эмпедокла религиозные и натурфилософские доктрины излагаются в двух разных сочинениях, а многочисленные труды Демокрита по различным отраслям знания демонстрируют далеко зашедший процесс дифференциации». Древние, ergo, прекрасно отличали «как мне хотелось быть» от «как, скорее всего, и есть».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 23/29 ⤴️➡️
Учитывая всё сказанное, нельзя не согласиться с Зайцевым, что «именно греки создали науку как специфическую форму систематизированного знания, характеризующуюся гипотетико-дедуктивным методом, единственным … дающим нам знание законов природы».
По А.И., «великие умы Возрождения сознательно опирались на первоосновы научного метода, заложенные греками. Коперник преодолел Птолемея, опираясь на его методы и на идеи Аристарха Самосского, Галилей опирался на работы Архимеда»; Вудс тоже пишет, что «Коперник во многом воспроизводил традиционные астрономические представления своего времени, основанные по преимуществу на трудах Аристотеля … на работах Птолемея».
«Многие ученые полагают, что наука … возникла лишь в Новое время … [а] деятельность греческих ученых лишается статуса научной», пишет Жмудь; сам он считает, однако, что «нет оснований отказываться от традиционной точки зрения, связывающей появление науки с греческой цивилизацией. Нельзя назвать ни одной научной отрасли — будь то математика, механика, астрономия, оптика, биология или медицина, — в которой ученые Нового времени не стояли бы на фундаменте, заложенном греками». Если мы согласны с Поппером, что в науке «важнейшей конституирующей чертой является гипотетико-дедуктивный метод … [то] этот критерий позволяет с большой точностью определить время и место зарождения науки: VI в., ионийские города Древней Греции».
Именно там «впервые начинает систематически применяться научная гипотеза и дедуктивное доказательство, ставшие главными орудиями в приобретении знаний. В предшествующих же восточных культурах эти важнейшие компоненты отсутствовали … [а] европейская наука не создала никаких принципиально новых методов научного познания». Он также указывает, что «распространившийся взгляд на раннегреческую науку как на спекулятивную и не опиравшуюся на наблюдения и эксперименты мало соответствует реальности».
Из этого следует, собственно, что претензия некоторых, будто это не греки, но люди Средневековья дали начало науке, не имеют отношения к реальности. Для истории науки Средневековья как будто бы и не было вовсе, изыскания этого времени никого в Новое время не заинтересовали, наука, вернувшись благодаря Возрождению, продолжилась с того самого момента, когда мир, который изобрёл бодрость, сморило в сон, как у всех прочих.
Бессмысленность и никчёмность «навозных веков» настолько вопиюща и очевидна, что кое-кого даже заставляет полагать, будто этого тысячелетия просто не было: то пресловутая фоменковщина, которая во многом вызвана именно осознанием того, насколько же Античность превосходила всё наступившее после; этот культурный шок-то и пытались исцелить, объяснив историю мира иначе, так, будто и не было там великого сна.
Итак, верным оказывается классический взгляд (который апологеты приучают называть «заблуждением эпохи Просвещения»), видящий Средневековье бесполезной пропастью, разорвавшей континуум европейской цивилизации надвое, заполнив лакуну варварством и азиатчиной.
При этом всего пару веков назад разговора о «мракобесной безнаучной Античности» не могло бы состояться в принципе: такого человека сочли бы за сумасшедшего, за опасного больного, ибо античная наука совсем ещё недавно считалась, — и являлась — не просто важной частью науки современной, но частью преимущественной, основной, наилучшей, вполне актуальной, ничуть не устаревшей: как пишет Жмудь, она «оставалась современной, по крайней мере, до конца ХVIII в.».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 24/29 ⤴️➡️
По А.И., «великие умы Возрождения сознательно опирались на первоосновы научного метода, заложенные греками. Коперник преодолел Птолемея, опираясь на его методы и на идеи Аристарха Самосского, Галилей опирался на работы Архимеда»; Вудс тоже пишет, что «Коперник во многом воспроизводил традиционные астрономические представления своего времени, основанные по преимуществу на трудах Аристотеля … на работах Птолемея».
«Многие ученые полагают, что наука … возникла лишь в Новое время … [а] деятельность греческих ученых лишается статуса научной», пишет Жмудь; сам он считает, однако, что «нет оснований отказываться от традиционной точки зрения, связывающей появление науки с греческой цивилизацией. Нельзя назвать ни одной научной отрасли — будь то математика, механика, астрономия, оптика, биология или медицина, — в которой ученые Нового времени не стояли бы на фундаменте, заложенном греками». Если мы согласны с Поппером, что в науке «важнейшей конституирующей чертой является гипотетико-дедуктивный метод … [то] этот критерий позволяет с большой точностью определить время и место зарождения науки: VI в., ионийские города Древней Греции».
Именно там «впервые начинает систематически применяться научная гипотеза и дедуктивное доказательство, ставшие главными орудиями в приобретении знаний. В предшествующих же восточных культурах эти важнейшие компоненты отсутствовали … [а] европейская наука не создала никаких принципиально новых методов научного познания». Он также указывает, что «распространившийся взгляд на раннегреческую науку как на спекулятивную и не опиравшуюся на наблюдения и эксперименты мало соответствует реальности».
Из этого следует, собственно, что претензия некоторых, будто это не греки, но люди Средневековья дали начало науке, не имеют отношения к реальности. Для истории науки Средневековья как будто бы и не было вовсе, изыскания этого времени никого в Новое время не заинтересовали, наука, вернувшись благодаря Возрождению, продолжилась с того самого момента, когда мир, который изобрёл бодрость, сморило в сон, как у всех прочих.
Бессмысленность и никчёмность «навозных веков» настолько вопиюща и очевидна, что кое-кого даже заставляет полагать, будто этого тысячелетия просто не было: то пресловутая фоменковщина, которая во многом вызвана именно осознанием того, насколько же Античность превосходила всё наступившее после; этот культурный шок-то и пытались исцелить, объяснив историю мира иначе, так, будто и не было там великого сна.
Итак, верным оказывается классический взгляд (который апологеты приучают называть «заблуждением эпохи Просвещения»), видящий Средневековье бесполезной пропастью, разорвавшей континуум европейской цивилизации надвое, заполнив лакуну варварством и азиатчиной.
При этом всего пару веков назад разговора о «мракобесной безнаучной Античности» не могло бы состояться в принципе: такого человека сочли бы за сумасшедшего, за опасного больного, ибо античная наука совсем ещё недавно считалась, — и являлась — не просто важной частью науки современной, но частью преимущественной, основной, наилучшей, вполне актуальной, ничуть не устаревшей: как пишет Жмудь, она «оставалась современной, по крайней мере, до конца ХVIII в.».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 24/29 ⤴️➡️
В то время, например, историк медицины или математики «всё еще мог позволить себе ограничить свой биографический труд исключительно античными учеными», ибо ничего из того, что возникло в его время, им и в подмётки не годилось, нимало не продолжало науку вперёд.
Так, Ле Клерк (1696) закончил свой труд на Галене, и только потом, под градом критики, добавил крохотный очерк современного ему врачевания; спустя век у Акермана (1792) из 33 глав Античности было посвящено 26, ещё 3 — арабам, 3 — салернской школе и только одна рассматривала «возрождение медицины Галена и Гиппократа в Европе»; это значит, что на нач. XIX в. ок. 80% тогдашней медицины были античным наследием: ergo, не вызывает сомнений, что научное наследие Средневековья можно оценить лишь как пренебрежимо малое, а разговоры о достижениях этой эпохи абсурдны в наивысшей степени: новоевропейцам удалось догнать и перегнать Античность лишь века два-три назад, а отнюдь не в Средние века.
Христианское мышление науки не создавало, и вело Европу совсем в другую сторону, звало, по прежней метафоре, погрузиться в сон; только отказ от парадигм этой религии позволил европейцам вернуться на верный путь античного бодрствования. Для самих сонь не секрет, что наука ближе к античному мышлению: так, теолог В. Лега убеждён, что «представления пифагорейцев или перипатетиков отличаются от взглядов современных атеистов … только терминологией».
Характерна тут критика Оригеном Цельса (III в. н.э.): последний осуждает практику interpretatio graeca/romana первого, i.e. отождествление чужих богов со своими; если для Цельса «совершенно безразлично», как называть богов, то Ориген возражает, но не потому, что боится потерять своеобычие, но поскольку имена богов, по его мнению, являются заклинаниями, теряющими силу при переводе; только «если они изрекаются в надлежащем ... порядке и последовательности … имеют особенную силу», а «переведенная [формула] ... оказывается совершенно бессильной»; он убеждён, что «не в самих предметах … а в свойствах и особенностях звуков заключается та внутренняя сила, которая производит то или иное действие». Верно это, отмечает он, «если … так называемая магия не во всех отношениях представляет из себя пустое занятие, как о ней думают последователи Эпикура и Аристотеля».
Т. Вудс пишет, что и в наши дни «католицизм допускает существование чудес и признает, что в жизни есть место и сверхъестественному». Ну и как из такой религии появиться науке, ничего подобного не признающей? Только путём преодоления её догм. Именно это и случилось; ergo, не благодаря, но вопреки христианству возникла, точнее, возродилась наука. Для её возвращения понадобилось отказаться от мракобесия Средневековья и возродить античные принципы.
Замечу, что науку и христианство сперва связывал между собой исключительно миф, заблуждение. Первые новоевропейские историки науки неразумно доверились раннехристианским апологетам, которые, по Жмудю, «пытались совместить Пятикнижие и античную философию, следуя еврейским писателям». Уверенные в непогрешимости Библии, они записали в отцы науки таких выдуманных персонажей, как Каин и Авраам, сочинив также преемственность греческой мудрости от еврейской, например, Евсевий утверждал, что Платон был учеником Моисея.
I.e. как бы считалось, что хоть у греков и была наука, и очень неплохая, в основе её всё же лежала иудеохристианская мысль: не так, то эдак апологеты пытались положить свою чудную религию в основание научной мысли. Отсюда и возникла тенденция записывать в учёные никогда не существовавших персонажей Библии, и делали так вплоть до XVIII в. Как отмечает Жмудь, «с течением времени эта перспектива меняется, разумеется в пользу язычников, а не христиан», а «библейская тема медленно, но верно уходит из трудов по истории науки».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 25/29 ⤴️➡️
Так, Ле Клерк (1696) закончил свой труд на Галене, и только потом, под градом критики, добавил крохотный очерк современного ему врачевания; спустя век у Акермана (1792) из 33 глав Античности было посвящено 26, ещё 3 — арабам, 3 — салернской школе и только одна рассматривала «возрождение медицины Галена и Гиппократа в Европе»; это значит, что на нач. XIX в. ок. 80% тогдашней медицины были античным наследием: ergo, не вызывает сомнений, что научное наследие Средневековья можно оценить лишь как пренебрежимо малое, а разговоры о достижениях этой эпохи абсурдны в наивысшей степени: новоевропейцам удалось догнать и перегнать Античность лишь века два-три назад, а отнюдь не в Средние века.
Христианское мышление науки не создавало, и вело Европу совсем в другую сторону, звало, по прежней метафоре, погрузиться в сон; только отказ от парадигм этой религии позволил европейцам вернуться на верный путь античного бодрствования. Для самих сонь не секрет, что наука ближе к античному мышлению: так, теолог В. Лега убеждён, что «представления пифагорейцев или перипатетиков отличаются от взглядов современных атеистов … только терминологией».
Характерна тут критика Оригеном Цельса (III в. н.э.): последний осуждает практику interpretatio graeca/romana первого, i.e. отождествление чужих богов со своими; если для Цельса «совершенно безразлично», как называть богов, то Ориген возражает, но не потому, что боится потерять своеобычие, но поскольку имена богов, по его мнению, являются заклинаниями, теряющими силу при переводе; только «если они изрекаются в надлежащем ... порядке и последовательности … имеют особенную силу», а «переведенная [формула] ... оказывается совершенно бессильной»; он убеждён, что «не в самих предметах … а в свойствах и особенностях звуков заключается та внутренняя сила, которая производит то или иное действие». Верно это, отмечает он, «если … так называемая магия не во всех отношениях представляет из себя пустое занятие, как о ней думают последователи Эпикура и Аристотеля».
Т. Вудс пишет, что и в наши дни «католицизм допускает существование чудес и признает, что в жизни есть место и сверхъестественному». Ну и как из такой религии появиться науке, ничего подобного не признающей? Только путём преодоления её догм. Именно это и случилось; ergo, не благодаря, но вопреки христианству возникла, точнее, возродилась наука. Для её возвращения понадобилось отказаться от мракобесия Средневековья и возродить античные принципы.
Замечу, что науку и христианство сперва связывал между собой исключительно миф, заблуждение. Первые новоевропейские историки науки неразумно доверились раннехристианским апологетам, которые, по Жмудю, «пытались совместить Пятикнижие и античную философию, следуя еврейским писателям». Уверенные в непогрешимости Библии, они записали в отцы науки таких выдуманных персонажей, как Каин и Авраам, сочинив также преемственность греческой мудрости от еврейской, например, Евсевий утверждал, что Платон был учеником Моисея.
I.e. как бы считалось, что хоть у греков и была наука, и очень неплохая, в основе её всё же лежала иудеохристианская мысль: не так, то эдак апологеты пытались положить свою чудную религию в основание научной мысли. Отсюда и возникла тенденция записывать в учёные никогда не существовавших персонажей Библии, и делали так вплоть до XVIII в. Как отмечает Жмудь, «с течением времени эта перспектива меняется, разумеется в пользу язычников, а не христиан», а «библейская тема медленно, но верно уходит из трудов по истории науки».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 25/29 ⤴️➡️
Если христианство и приняло самое благотворное, даже ключевое участие в генезисе науки, как это утверждают такие его апологеты, как Вудс, то ничего этого ещё не было заметно на заре этой религии. В эпоху, когда Рим ещё стоял, однако уже крестился, христиане не спешили выказывать особого интереса к науке, а немногие исключения вроде Филопона ожидаемо оказываются крещёными язычниками.
Впрочем, тогда это было и ни к чему, ведь ещё не случилось гибели того огромного пласта секулярной образованности, которая ушла из мира уже после смерти империи, причём не без помощи той самой церкви; иначе говоря, последняя была вовсе не создательницей науки, но её палачом.
Это тотальное истребление образованности не было самоцелью церкви, но стало, как указывает проф. П. Браун, сопутствующим уроном в политической борьбе императоров, которые опирались на церковь, пытаясь расправиться с самоуправлением регионов, состоявшего из дольше всего сопротивлявшихся христианизации элит. Последние, однако, и были носителями всего знания; истребление их закономерно привело к почти полному исчезновению нецерковной, светской образованности.
К VI-VII в.в. она окончательно стала уделом немногочисленных церковников, лучшие из которых, пишет Браун, могли похвастаться уровнем, прежде считавшимся лишь базовым. Места приобретения знаний на долгие века узурпируются церковью, заметившей, что так может предупредить любое инакомыслие. В общем, если в двух словах, то церковь попросту истребила элиты, бывшие носителями знаний, а затем закрыла нецерковные места их получения, став на долгие века в прямом смысле властительницей дум.
Идеал схолэ, или, точнее, его римский вариант otium, был истреблён, поскольку церковь азиатской религии сурово насадила азиатский же принцип утилитаризма, требовала у всякого исследования и просто умствования явной применимости, безжалостно пресекая то, в чём не видела явной для себя пользы; уже в IV в. Иероним из Стридона видел сон, где был избит своим Богом за то, что слишком много читал не святых отцов, но Цицерона.
Эта интеллектуальная деградация, впрочем, оказалась невероятно выгодной для церкви, которая, сменив императоров в роли лидера Западной Европы, обнаружила, что отупевшими массами куда проще управлять. Поэтому она нисколько не жалела о почти полном исчезновении грамотности, в римские времена бывшей повсеместной. Теперь же дошло до того, что сама книга стала артефактом, чем-то святым, необычайным, а в 518 г. впервые к власти в Риме пришёл человек, не умевший читать и писать.
В Византии же хотя агрессивная христианизация и привела кпрекращению финансирования закрытию школ и академий, интеллектуальная элита там смогла, хоть и на порядки уменьшившись численно, выжить, самовоспроизводиться и пронести античное знание сквозь века. Последнее на протяжении эпохи упадка несколько раз попадало на Запад; всякий раз, когда это случалось, там случались малые Возрождения, такое, как, например, Каролингское IX в.; тогда, по Т. Вудсу, «реформа образования была основана на возрождении древнеримской модели».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 26/29 ⤴️➡️
Впрочем, тогда это было и ни к чему, ведь ещё не случилось гибели того огромного пласта секулярной образованности, которая ушла из мира уже после смерти империи, причём не без помощи той самой церкви; иначе говоря, последняя была вовсе не создательницей науки, но её палачом.
Это тотальное истребление образованности не было самоцелью церкви, но стало, как указывает проф. П. Браун, сопутствующим уроном в политической борьбе императоров, которые опирались на церковь, пытаясь расправиться с самоуправлением регионов, состоявшего из дольше всего сопротивлявшихся христианизации элит. Последние, однако, и были носителями всего знания; истребление их закономерно привело к почти полному исчезновению нецерковной, светской образованности.
К VI-VII в.в. она окончательно стала уделом немногочисленных церковников, лучшие из которых, пишет Браун, могли похвастаться уровнем, прежде считавшимся лишь базовым. Места приобретения знаний на долгие века узурпируются церковью, заметившей, что так может предупредить любое инакомыслие. В общем, если в двух словах, то церковь попросту истребила элиты, бывшие носителями знаний, а затем закрыла нецерковные места их получения, став на долгие века в прямом смысле властительницей дум.
Идеал схолэ, или, точнее, его римский вариант otium, был истреблён, поскольку церковь азиатской религии сурово насадила азиатский же принцип утилитаризма, требовала у всякого исследования и просто умствования явной применимости, безжалостно пресекая то, в чём не видела явной для себя пользы; уже в IV в. Иероним из Стридона видел сон, где был избит своим Богом за то, что слишком много читал не святых отцов, но Цицерона.
Эта интеллектуальная деградация, впрочем, оказалась невероятно выгодной для церкви, которая, сменив императоров в роли лидера Западной Европы, обнаружила, что отупевшими массами куда проще управлять. Поэтому она нисколько не жалела о почти полном исчезновении грамотности, в римские времена бывшей повсеместной. Теперь же дошло до того, что сама книга стала артефактом, чем-то святым, необычайным, а в 518 г. впервые к власти в Риме пришёл человек, не умевший читать и писать.
В Византии же хотя агрессивная христианизация и привела к
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 26/29 ⤴️➡️
После окончательного падения ВРИ эти знания с беженцами попали на Запад и позволили случиться итальянскому Ренессансу; таким образом, Средневековье было добито самими древними, протянувших руку помощи из славного Элизиума, а вовсе не усилиями тех, кто жил в саму эту эпоху; так случилось отмщение.
Не сохранись и этих крох античного знания, без сомнения, мы и поныне всё ещё влачили бы жалкое существование на руинах мёртвой цивилизации; всё было бы как описывал у себя аллегорически Азимов, полагавший, что без древнего знания эпоха средневекового скотства должна продлиться не тысячу, а все 30 тысяч лет.
Это прекрасно известно даже таким апологетам как Т. Вудс; если очистить его рассуждения о «достижениях» Средневековья от болтологии, они суммируются как «будьте нам благодарны, что потеряно было почти всё, ведь могло бы быть вообще всё», он много пишет о том, что «монахи ... сохранили ... наследие Античности», как им «удалось сберечь свет знания», а вовсе не создать его.
Действительно, достижения церкви в этом плане и правда прослеживаются: разрушения от ею же созданногоне особо управляемого хаоса они смогла нивелировать аж на целые доли процента; некоторую благодарность тут и правда чувствуешь... примерно как к маньяку, державшему вас в своей пыточной десятилетиями, и всего лишь по итогу сделал во многих отношениях инвалидом, тогда как мог оставить вообще полностью парализованным, а то и мёртвым.
Ergo, полного и законченного упадка не случилось только и исключительно потому, что папуасы могли высасывать соки убитой ими же Античности, совершая reverse engineering находимых время от времени артефактов древней цивилизации; при этом никакой благодарности к древности у них не заметишь, совсем даже напротив, и по сей день они её продолжают без тени смущения поносить и принижать; впрочем, странно было бы ждать иного отношения от упоминавшегося маньяка к своей жертве, который, кроме прочего, ещё и ограбил её.
Но двух мнений тут быть не может. Если Античность так упадочна, как они и говорят, то непонятно, почему тогда вся наука и достижения Средних веков основаны всецело на её наследии: так, например, когда у Вудса заходит речь о появлении университетов, он отмечает, что они сформировались именно в XII в. как раз потому, что тогда «в западноевропейский научный оборот вернулись на много столетий выпавшие из него великие труды древних, в том числе геометрия Евклида, метафизика, физика и этика Аристотеля, а также медицинские работы Галена ... шло интенсивное изучение Дигест … Юстиниана».
Университеты эти, к слову, нимало не напоминали современные, будучи буквально крестьянскими избами-читальнями образца XIX в.; там зачитывали вслух и пытались понять древние труды, поскольку книги были невероятно редки и слишком сложны для катастрофически понизившегося уровня. Вудс пишет, что «обычно преподаватель читал … лекции по какому-нибудь важному тексту, часто — античному», и только «постепенно профессора стали включать в свои лекции не только комментарии к древним текстам».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 27/29 ⤴️➡️
Не сохранись и этих крох античного знания, без сомнения, мы и поныне всё ещё влачили бы жалкое существование на руинах мёртвой цивилизации; всё было бы как описывал у себя аллегорически Азимов, полагавший, что без древнего знания эпоха средневекового скотства должна продлиться не тысячу, а все 30 тысяч лет.
Это прекрасно известно даже таким апологетам как Т. Вудс; если очистить его рассуждения о «достижениях» Средневековья от болтологии, они суммируются как «будьте нам благодарны, что потеряно было почти всё, ведь могло бы быть вообще всё», он много пишет о том, что «монахи ... сохранили ... наследие Античности», как им «удалось сберечь свет знания», а вовсе не создать его.
Действительно, достижения церкви в этом плане и правда прослеживаются: разрушения от ею же созданного
Ergo, полного и законченного упадка не случилось только и исключительно потому, что папуасы могли высасывать соки убитой ими же Античности, совершая reverse engineering находимых время от времени артефактов древней цивилизации; при этом никакой благодарности к древности у них не заметишь, совсем даже напротив, и по сей день они её продолжают без тени смущения поносить и принижать; впрочем, странно было бы ждать иного отношения от упоминавшегося маньяка к своей жертве, который, кроме прочего, ещё и ограбил её.
Но двух мнений тут быть не может. Если Античность так упадочна, как они и говорят, то непонятно, почему тогда вся наука и достижения Средних веков основаны всецело на её наследии: так, например, когда у Вудса заходит речь о появлении университетов, он отмечает, что они сформировались именно в XII в. как раз потому, что тогда «в западноевропейский научный оборот вернулись на много столетий выпавшие из него великие труды древних, в том числе геометрия Евклида, метафизика, физика и этика Аристотеля, а также медицинские работы Галена ... шло интенсивное изучение Дигест … Юстиниана».
Университеты эти, к слову, нимало не напоминали современные, будучи буквально крестьянскими избами-читальнями образца XIX в.; там зачитывали вслух и пытались понять древние труды, поскольку книги были невероятно редки и слишком сложны для катастрофически понизившегося уровня. Вудс пишет, что «обычно преподаватель читал … лекции по какому-нибудь важному тексту, часто — античному», и только «постепенно профессора стали включать в свои лекции не только комментарии к древним текстам».
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 27/29 ⤴️➡️
Итак, у самих древних наука, как мы успешно доказали, имелась безо всякого сомнения, как бы ни хотелось апологетам доказать обратное, которые древнюю «зарождавшуюся науку пытаются растворить в мифе, религии, спекулятивной метафизике, политическом красноречии, словом, во всем том, с чем она соприкасалась, но чем никогда не была», как пишет Л.Я.
Напротив, ни о какой «христианской науке» не может идти и речи. Если религия и может породить науку (а она не может), то уж точно не такая; напротив, только отрицание, преодоление принципов христианства позволило научной мысли, прежде подавленной чудовищными азиатскими принципами этой религии, воспрянуть вновь, подобно фениксу.
Но, быть может, хотя бы античная религия, точнее, её мифология могла привести к рождению науки? Ведь считал соответствующим образом тот же Рассел. Да и, как мы убедились, можно проследить немало следов влияния на раннюю, да и не только греческую натурфилософию идей, встречающихся ещё у тех же Гомера и Гесиода… впрочем, опять же, последние воспроизводили всё-таки не чистые мифы, не народное творчество, но уже значительным образом переработали их. Это наследие самих авторов, их собственная мысль, так сказать, предфилософия.
Миф, как уже отмечалось, занят совсем другим. Его не интересует познание реальности, но он создаёт ей как бы альтернативу, или, точнее, множество разных миров, никак не стремясь их унифицировать, подобно тому, как это делают сны; в этом плане миф является как бы плотиновской мировой Душой, которая проистекла из Единого, и теперь создаёт множество искажённых чувственных копий, снятых с единого образца. Наука же ищет способ пробудиться, оказаться в одной реальности для всех, постичь то самое Единое, истинный мир, поэтому к ней миф отношения в принципе иметь не может, как, впрочем, и к философии. Да он и не должен.
Желание же рационализировать миф, сделать его предтечей науки возникло, похоже, у крайне ограниченных людей, которые, осознав, что древние мифы, что вообще-то очевидно, рассказывают то, чего никогда не было, не смогли себе объяснить, зачем же тогда мифология вообще нужна. Она как бы потеряла для них всякий смысл, и чтобы его вернуть, им захотелось продлить жизнь мифа, «обнаружив» его у Фалеса и прочих, более того, выдав всю раннегреческую науку и философию за лишь слегка причёсанный миф.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 28/29 ⤴️➡️
Напротив, ни о какой «христианской науке» не может идти и речи. Если религия и может породить науку (а она не может), то уж точно не такая; напротив, только отрицание, преодоление принципов христианства позволило научной мысли, прежде подавленной чудовищными азиатскими принципами этой религии, воспрянуть вновь, подобно фениксу.
Но, быть может, хотя бы античная религия, точнее, её мифология могла привести к рождению науки? Ведь считал соответствующим образом тот же Рассел. Да и, как мы убедились, можно проследить немало следов влияния на раннюю, да и не только греческую натурфилософию идей, встречающихся ещё у тех же Гомера и Гесиода… впрочем, опять же, последние воспроизводили всё-таки не чистые мифы, не народное творчество, но уже значительным образом переработали их. Это наследие самих авторов, их собственная мысль, так сказать, предфилософия.
Миф, как уже отмечалось, занят совсем другим. Его не интересует познание реальности, но он создаёт ей как бы альтернативу, или, точнее, множество разных миров, никак не стремясь их унифицировать, подобно тому, как это делают сны; в этом плане миф является как бы плотиновской мировой Душой, которая проистекла из Единого, и теперь создаёт множество искажённых чувственных копий, снятых с единого образца. Наука же ищет способ пробудиться, оказаться в одной реальности для всех, постичь то самое Единое, истинный мир, поэтому к ней миф отношения в принципе иметь не может, как, впрочем, и к философии. Да он и не должен.
Желание же рационализировать миф, сделать его предтечей науки возникло, похоже, у крайне ограниченных людей, которые, осознав, что древние мифы, что вообще-то очевидно, рассказывают то, чего никогда не было, не смогли себе объяснить, зачем же тогда мифология вообще нужна. Она как бы потеряла для них всякий смысл, и чтобы его вернуть, им захотелось продлить жизнь мифа, «обнаружив» его у Фалеса и прочих, более того, выдав всю раннегреческую науку и философию за лишь слегка причёсанный миф.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 28/29 ⤴️➡️
Неудивительно, что сторонниками концепции «от мифа к разуму» оказываются преимущественно англичане-позитивисты, вроде того же Рассела или же Ф. Корнфорда. Позитивизм в своей основе несёт идею преодоления культуры, её, так сказать, уничтожения — в силу, как утверждается, ненадобности. Собственно, от мифа нет никакого толку, как бы говорят нам они, если он не создал науку, то есть то, что они полагают единственным достойным изобретением человечества, ультимативным его творением, к которому требуется свести вообще всё сущее.
Это, разумеется, очень ограниченное и скудное мировосприятие, оно пустое и бесплодное, в принципе не способное к созиданию. От него следует держаться как можно дальше, старательно оберегая себя от поползновений англичан кастрировать вас, лишив культуры. Наука хороша для собственных, весьма конкретных и явных целей, это лишь один из множества инструментов познания. Преувеличивать её роль, более того, сводить всё к ней — неразумно и даже опасно, такой настрой приводит к гибели духа, после чего остаётся одна только бездушная неподвижная материя — ведь её приводила в движение, анимировала душа, anima.
Ведь наука, как ни крути, разрушает всё, к чему прикасается — только так и работает анализ, суть которого в убийстве, дроблении на части, дезинтеграции, и последующем изучении мёртвых частиц. Недаром поэты отмечали, что блеск звёзд потускнел с тех пор, как учёные открыли, что это просто раскалённые облака газа на громадном расстоянии от нас.
Повторюсь: миф никакого отношения к науке не имеет, создать её он не способен, это непересекающиеся явления. Ни христианство, соответственно, ни эллинская религия науки не производили; религия и мифология имеют отношение к области культуры и творчества, не познания.
Только очень поверхностный человек может не понимать, что культура ценна сама по себе, самим фактом своего наличия. Это подлый обыватель приобретает картину, чтобы закрыть ею дырку в стене, ну или для иных подобных вполне конкретных целей, а не для эстетического услаждения, иными словами, для материального, а не духовного.
Это чистой воды азиатщина, ведь, как отмечал Жмудь, для Востока весьма характерно требование наличия очевидной применимости у любого явления. Там вся культура, если её можно так назвать, была рабски подчинена вполне практическим целям, например, пребывала в услужении у религии.
В наши же дни роль религии заняла наука, — точнее, не она сама, в ней-то как раз нет ничего дурного самой по себе — но сциентизм, который извратил неплохое, в общем-то, явление, превратив его в объект культа. Потому нет ничего удивительного, что от культуры требуют приспособить себя для обслуживания этой новой религии: только так и принято у азиатов.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 29/29 ⤴️
Это, разумеется, очень ограниченное и скудное мировосприятие, оно пустое и бесплодное, в принципе не способное к созиданию. От него следует держаться как можно дальше, старательно оберегая себя от поползновений англичан кастрировать вас, лишив культуры. Наука хороша для собственных, весьма конкретных и явных целей, это лишь один из множества инструментов познания. Преувеличивать её роль, более того, сводить всё к ней — неразумно и даже опасно, такой настрой приводит к гибели духа, после чего остаётся одна только бездушная неподвижная материя — ведь её приводила в движение, анимировала душа, anima.
Ведь наука, как ни крути, разрушает всё, к чему прикасается — только так и работает анализ, суть которого в убийстве, дроблении на части, дезинтеграции, и последующем изучении мёртвых частиц. Недаром поэты отмечали, что блеск звёзд потускнел с тех пор, как учёные открыли, что это просто раскалённые облака газа на громадном расстоянии от нас.
Повторюсь: миф никакого отношения к науке не имеет, создать её он не способен, это непересекающиеся явления. Ни христианство, соответственно, ни эллинская религия науки не производили; религия и мифология имеют отношение к области культуры и творчества, не познания.
Только очень поверхностный человек может не понимать, что культура ценна сама по себе, самим фактом своего наличия. Это подлый обыватель приобретает картину, чтобы закрыть ею дырку в стене, ну или для иных подобных вполне конкретных целей, а не для эстетического услаждения, иными словами, для материального, а не духовного.
Это чистой воды азиатщина, ведь, как отмечал Жмудь, для Востока весьма характерно требование наличия очевидной применимости у любого явления. Там вся культура, если её можно так назвать, была рабски подчинена вполне практическим целям, например, пребывала в услужении у религии.
В наши же дни роль религии заняла наука, — точнее, не она сама, в ней-то как раз нет ничего дурного самой по себе — но сциентизм, который извратил неплохое, в общем-то, явление, превратив его в объект культа. Потому нет ничего удивительного, что от культуры требуют приспособить себя для обслуживания этой новой религии: только так и принято у азиатов.
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?», 29/29 ⤴️