Отец: "если не можешь - угомонись, если можешь - нахрен оно тебе нужно?"
Повторение дня эдипова потолка.

- Папа, что у нас на интеллектуальном горизонте? - Посмотри, сынок.

Т.н. self-harm помещается языком "помогающих" практик в категорию "самоповреждающих и агрессивных действий". Вспомним, однако, что говорил Лакан о томе плоти в "Этике": о том, что за отказ от наслаждения приходится расплачиваться плотью. Нам скажут, что этот феномен относится к обсессивной нозологической единице, однако это суждение легко опровергнуть. Как мы помним, при обсессивной структуре красной нитью проходит 2-х частный характер отправления симптома: навязчивое действие и такая же навязчивая борьба с ним. Здесь же, в незатронутом еще виде "желанием исцелять", само "самоповреждающее" действие является ответом на нечто иное. Название этому в лакановской клинике - пресловутый jouissance. Та (выражаясь метафорически) бессознательная энергетическая динамика, предел которой нужно положить через разрядку. Однако эта последняя по какой-то причине невозможна. Вспомним, что ещё очень ранее наблюдение Фрейда за истеричками, в котором он заключает, что дисфункция органа является следствием избыточного, этого органа, катексиса. Иными словами - эрегированности. Но почему невозможна разрядка? Ответ прост: истеричка предстаёт в виде объекта а - для отправления влечения Другого. Другого кастрированного и лишённого того самого, на производство и восполнение чего она и подвёрстывается. Однако, в конечном итоге, у всякого психического аппарата есть свои пределы. Тут-то и встаёт необходимость совершить действие. Но что это за действие в случае истерики? Фрейд в ТСТ чертыхался о том, что при истерии почти невозможно найти проявление тревоги. Она как бы отсутствует - сказали бы мы. Вспомним, однако, что именно истеричка соотносится с тем незапамятным Другим, кто ставит первичную метку. Часто эта метка выступает именно в воображаемой форме наказания палкой или кнутом - субститутом чего-то такого, что можно назвать фаллическим. Но именно фаллос выступает регулятором наслаждения. И нельзя сбрасывать со счёта, что истерический субъект - существо языковое и что его именем Лакан обозначает фундаментальный дискурс. К чему мы в итоге приходим? Мы можем предположить, что "оставленный порез" есть ничто иное, как воспроизведение той самой первичной черты на теле - как на нечто таком, что можно назвать "первичной" поверхностью для записи. Сам субъект отдаёт отчёт в том, что нанесение пореза приносит облегчение. Выражаясь иначе, мы можем назвать это сублимационным смещением коитуса. Или - протосимтомом. В пользу этого может свидетельствовать тот факт, что по отношению к этой черте у истерического субъекта присутствует стыдливость - в противоположность "стигматам", что должны стать достоянием широкого круга лиц.

Что же касается желающего исцелить. Как и в случае субъекта медицинского дискурса 19 века, возня возле медикалистски «понятого» симптома у клиента, избыточно нагружена тем, что Фрейд без обиняков квалифицировал как сексуализацию клиники. Знакомство с практическими руководствами по данной теме не даёт в подобном положении дел обмануться. Безусловно, имеется кореное различие между врачом той поры и современным психотерапевтом. Действия и высказывания последнего — скорее несут в себе садистически-мастурбационный фантазм. Мы помним, что для фигуры садиста кровно необходимо через перверсию закона, понятую как высеченную в «монолите» инструкцию к извлечению наслаждения, низвести объект до той точки, где бы обнаружилась тревога. Тревога, которая «не обманула бы» в том, что «она обладает фаллосом». Расположение малого а на месте Другого в дискурсе университета (в данном случае — клиента) и продукт в — в виде глубокого расщепления самого терапевта может нам намекнуть на интересное обстоятельство в выше представленном свете: контртрансфер (имплицитно или эксплицитно) фигурирующий в статусе S2, служит вытеснению того, что ранее было названо протосимтомом. Поясним. Для этого постараемся свести 2 положения. Мы помним, что в каноничных случаях — к Фрейду пациенток приводили их отцы, потому что «моя дочь нема». Также мы знаем о гипотезе, что ныне «устами» истерического субъекта скорее вещает университет. Фрейду удавалось «соблазнить» истерическую пациентку на производство речи (а, значит, и разработать симптом с той или иной степенью успеха — что в данном случае не так важно), следствием чего и манифестировался психоанализ как теория и практика. Создаётся впечатление, что отцы (по крайней мере той эпохи и благодаря очень удачному стечению обстоятельств и существованию Фрейда) смогли «уберечь» дочерей от нечто такого, что в заданной перспективе задним числом предстаёт в виде попытки «заставить» замолкнуть ту речь, везение и честь в разработке которой выпала на долю создателя психоанализа. Но вернёмся в желающему исцелять. Мы солидарны с трактовкой, которая гласит, что терапевт наслаждается за счёт установления требования исцелиться. Требования, обслуживание которого веригами ложится на плечи клиента и тем самым устанавливается паритет в достижении «ясно поставленных целей» с заведомо заданной перспективой жесточайшего вытеснения измерения желания — в первую очередь, желания Фрейда. Мы можем добавить, его вмешательство в поле публичной речи, учредившее и вызвавшее перенос, работа с которым затем оформилась в конкретный символический порядок производства клинической практики, систематически воспроизводит своё действие синхронно на структурном уровне. И, в силу этого, растёт и множится попытка вытеснения учреждающего жеста за счёт «объективации» влекомого истерического субъекта к фрейдову желанию. Иными словами, повторимся,перманенто возвращается неудачная попытка вытеснить фрейдовский компонент, что необратимо был внесён им через аналитический акт: «запихать» затычку в виде «информации о психическом» в ту преоткрывшуюся область, которой, по выражению Лакана, от того «ни жарко ни холодно». Естественно, что то, что вытесняется в символическом, возвращается в реальном. Реальным же психотерапии становится истерический субъект с «пограничным» индексом — с одной стороны и психотик.— с другой. Что это значит? Мы не может не удивиться, когда наблюдаем за превалированием в публичной дискусссии аналитиков темы «лечения» психоза и мобилизационного аллармизма «тотального распада отцовского порядка» и «всеобщей форклюзии Имени-отца», ровно как и наводнивших клинику «пограничного кластера». По одному примечательному афоризму, что «клиника все никак не может надышаться на психотика», мы, тем не менее, не может отдать себе отчёт в том, что здесь происходит. Во имя чего совершается эта тяжкая работа? Справедливо, что «перед смертью» не надышишься, однако также верно, что, по афористичному выражению Фрейда, «хочешь жить — готовься к смерти».

Мы бы добавили, со своей стороны, готовиться ко второй смерти, перед пределом которой, так комично столкнулся выпестованный де Садом садист в жгучей попытке узнать, продолжает ли его жертва претерпевать страдание по ту сторону жизни. Соответственно, в попытке ответить на вопрос, почему же в клинической практике имеет место мастурбационный садизм, мы предполагаем, что на клиентку переносится то воображаемое картезианское «я», что преобразуется в отчуждённое «я» Другого. В терминах Фрейда — это направленность либидо на Я-объект, означающую «природу» которого оспаривать довольно-таки трудно. Тот воображаемый объект, который, так или иначе, связан с параноидным развязыванием. Как мы помним, истерический субъект «говорит языком симптома». В рассматриваемом контексте, мы бы выразились: симптомом психоанализа является возвращение к психотику как к тому, по отношению к кому Фрейд стремился выстроить символическую цепочку, «связывая» психотическое знание, которое, благодаря Шреберу, так эффективно «иррадиировало» в дискурсивном пространстве после попыток сделать на бред эмансипационные и трансгрессивные ставки. «Дистанционный» формат работы Фрейда с «мемуарами» как бы даёт нам намёк, чем может быть чревато погружение в «языковую материю» психотического субъекта без должной символической «обвязки». В данном случае — занятия аналитиком позиции к бреду как речевому материалу, что содержит истину субъекта бессознательного. Тем не менее, внутри нынешней аналитической клиники мы сталкиваемся с максимой «все бредят». Казалось бы, здесь снова транслируется припуск на «освобождение от оков». Но не будем безоговорочно доверять голосу «критика социального критика». Истерический субъект, будучи вытесняемый и отчуждаемой в своей речи «приливными силами» на «последней стабильной орбите» возле «горизонта» событий университетской воронки, возвращает один из объектов желания Фрейда — для самого психоанализа, что норовит желание Фрейда оставить безмолвным, возводя последнего в вящее достоинство кастрированного отца, а психотерапии, как продукту этого вытеснения — возвращается как та, кто своим симптомом (неразличаемой границы между неврозом и психозом) несёт протест, что ставит всю нозолого-бюрократическую структуру под вопрос. Последнее сообраежение можно попробовать проиллюстрировать наблюдаемым свидетельством от шапочно определенных «пограничников». Так, они очень добросовестно и большим пиететом посещают психотерапию, говоря о приверженности данной практике, что может исчисляться годами. Однако, с другой стороны, в своем публичном окружении — в том числе в университетской среде, куда специально поступают ради благородной цели «обучения» — они требуют неусыпного подтверждения, «вселенско-соборного» консенсуса о том, что «психотерапия помогает». Если такой субъект встречает указание на очевидное противоречие между «точно помогает» и «должна точно помогать» — как на то, что «ни к каким чертям это не годится» в акте высказывания, — обнаруживает отыгрывание, схождение со сцены субъекта бессознательного, внезапное замолкнание, бессознательная демонстрация жеста — попытки «заткнуть» истерическое желание и желание Фрейда — как желание Другого.

На одну из последних публикаций от наших коллег поступила обратная связь в виде вопроса и замечания:
1) чем является симптом и его отправление?
2) сублимация и смещение - это различные процессы.
Дабы не скатиться в соблазн буквоедства, мы можем отметить следующее: если соположить оба пункта, то в глаза может броситься общий для них момент, что и продуцирует их к появлению. Момент этот мы можем обозначить в качестве выпадения из представления отметившегося читателя той части структуры, что именуется синхронической. Как, скажем, отмечена синхронией ситуация восприятия с другой стороны и наш комментарий на неё. Ведь один из посылов, заложенных в текст - это адресация к другому аналитику.

Пожелание — как нечто такое и в случаях, с чем и когда всячески стремится размежеваться аналитическая теория, занося его под гриф «происков» воображаемого, само должно быть отнесено к продукту этого регистра. Мы можем сказать, что сознательное благонамерение, на сбой в исполнении которого субъект непрестанного сетует феноменологически, является ничем иным, как следом влечения, что нацелено на саботаж желания Другого, которое, невесть откуда, непрестанно вмешивается в пресловутый гомеостаз структуры субъекта. Скажем, те аналитические школы, что входят в ряды «армии спасения»:возводят в идеал дар генитальной жертвенности, — от того не способны подступиться к проблематике «генитального», что сами является носителями «бессознательного представления», — которое репрезентирует крайне неудобную тему для обсуждения. Тему «союза», неразрешимую коллизию, невротика навязчивости и истерического субъекта в матриманиальной перспективе. Известно, что «женщина» именно потому может полюбить субъекта «мужского», что последний отказывается от «комментария» — выражения тревоги — в отношении к «женскому» наслаждению. Засчет чего его скромное и даже скудное удовлетворение сводится к пресловутому «наслаждению органа», к которому, как известно, многие теоретики выказывали явное пренебрежение как к чему-то неэвристичному, неинтересному. Однако если на место «не-всей» подставить «желающую неудовлетворенности» — перспектива меняется и мы обнаруживаем «тупик к отправлению» генитальности со стороны «одержимого» навязчивостью. Тупик, пути застревания в котором могут выражаться в таких реактивно-компромиссных образованиях, как: «любви к ковырянию своей калымаги в гараже», либо же — специфической позицией «мужа-мазохиста».

««Мой дядя, когда подготавливал дрова для бани, любил приговаривать: «Только тогда дровосек познал сущность древесины, когда женился на лесопилке»».

"Букмекерские ставки" в психоаналитической дидактике иногда сбивают с толку, когда речь заходит на материю, что первую упраздняет. Как следствие, мы можем отметить характерное высказывание для определенной сексуации: "Ой, я, кажется, заблудился/заблудилась в Школе Реального", - неизвестно, что такое - "мужское и женское" вообще.

Фрагмент фантазии в виде образа, что пришел к анализанту сразу после эякуляции, во время мастурационного действия.

"Окна в старом здании или церкви. Зелёный цвет у стен. Окон несколько. Снаружи видны остроконечные крыши. Их целый ряд, как частокол.

Ассоциации

Историческое здание религиозного характера. Я внутри него. Зелёный цвет отсылает к цвету стен в моей комнате, 3й комнате, когда был маленьким, где раньше спал у бабушки и цвету обоев в комнате, где стояла моя кроватка. 2 или 3 окна. Остроконечные крыши: насаживание на кол - граф Дракула, моя фамилия (созвучие), на крышах их не вижу, но приходит в голову, что должны быть флюгер (петухи), шпили или католические кресты (рисование черных могил в детстве на альбомном листе по горизонтали, после чего мать потащила меня к психиатру)./// Не так давно я вспоминал снова историю с тем, как нашел пистолет с боевыми патронами и рассказывал аналитику. Мне пришло в голову, что С., муж матери, когда демонстративно выставлял патроны перед зеркалом на подвесной (штуке: зеркало, стаканчики для щеток и тюбиков паст - такие же были дома у моей матери), молчал и жестом вопрошал: "мол, что это такое"? Я не помню, что он говорил после, кроме слова "расстрелять/лял". Это было назидательное молчание, в котором был непонятно, последует ли наказание после или это и есть наказание. Кажется, какого-то наказания в виде телесного не последовало. Так вот, повторюсь, мне пришло в голову, что мне был адресован упрёк будто я не расстрелял всех патронов, а только часть (3 из 6) - своими словами: раз взялся за дело, проказничать, то либо трать весь барабан, либо вообще не бери в руки оружие. Я об этом говорю аналитику. Также я говорю, что я стрелял по объектам, что находится на крыше кафе "Таганай" (запомнилось, что мать часто повторяла о нем с сожалением как о закрытом). Это крыша, пристройка к 9-ти этажке - на ней оказывались могли быть мои игрушки, которые мать выбрасывала из окна (кстати, если ее фасад часто и снился во сне, то без это пристройки) . Я помню, что стрелял по кастрюле - один из объектов, которые, помню, я выбрал в качестве мишени. Вспоминаются, что мать часто повторяла, как я любил барабанить (шарахать) по кастрюлям - тем самым она выражала мою непоседливость, неуправляемость и непослушность. И вдруг мне приходит в голову (когда нахожусь у аналитика), что 3 пули я оставил целыми потому, что их оставил для себя, матери и отца. Здесь связка с тем, что переносилось у меня в качестве негодования на факт расстрела императорской семьи: зачем было расстреливать всех?
За окнами в образе был день, стрелял и я с балкона тоже днём. Потом, вспоминается, что мать повторяла: как соседи, услышав стрельбу, не вызвали милицию. Во снах часто снилось присутствие полицейских. И, возвращаясь выше, отсылает к так и не исполненному наказанию (отец, побей меня).
Кресты и флюгер. Предполагаю, что это образы из фильма, который я мог увидеть маленьким и который меня напугал. Флюгер с петухом бешено раскручивается от огненных смерчей. Деревянные кресты сгорают в пламени. Быть может, мне хотелось этим рисунком похоронить убитых в земле, а не отдавать ненасытному пожару. Я часто любил в более старшем возрасте поджигать и взрывать солдатиков, танчики (сцена, где, солдат сгорает на глазах у другого и умирает героически, взывая своего друга и командира, чтобы тот наблюдал за его смертью, чтобы он, погибая, знал, что не один). Когда же меня крестили, я запомнил образы на стенках и крыше церкви. Я их воспринимал как рыцарей и сам обряд, стоя в очереди других детей, полагал посвящением: "я стану рыцарем". А в том фильме было много погибших рыцарей (быть может, все, кроме меня?)."

Порой можно удивиться, где, когда и в каких формах всплывёт расщепление психоаналитика. Нам вспоминается, как в кулуарном разговоре, дама, побывав в Италии, негодовала о том, каким отталкивающим для неё образом в России употребляют "итальянские" закуски: избыточное количество специй, в больших количестве и т.д. На вопрос о том, думают ли об этом итальянцы, ответ был дан в виде неудомевающего молчания. Вообще, указание на то, что некто почему-то должен расплатиться на уровне теории продуктом о способах оплаты - без возвратного вопрошания об условиях того, что может считаться как адресованное требование -  сополагатеся с взысканием вины "дилеммы вагонетки": тех, кто "уехал и говорит о многом" и тех, кто "остался и молчит сам с собой". Мы, в свою очередь, можем напомнить, что "бытие аналитика" может находиться сугубо на уровне "производства" теории в отсутствие какой-либо клинической компоненты и что последняя является интенциональным эпифеноменом желания Фрейда, находясь в "подведомственном" положении у невозможного намерения.

Ведь если попробовать действительно задаться вопросом о том, почему поднятые автором темы "проговариваются скороговоркой", то не так очевидна униполярная, оценочная характеристика. Как минимум, навскидку можно выдвинуть 2 гипотезы. "То, о чем невозможно говорить - о том надлежит молчать" - может свидетельствовать как о катексисе в данной области, следствием чего сразу встаёт вопрос о наслаждении, гиперинвестии (о чём у автора вопрос напрямую не ставится, или косвенно проговаривается в моральном измерении). Либо же об установленном символическом порядке - о котором: "нечего болтать, ежели работает". Тем не менее, не обязательно пытаться перейти Рубикон, чтобы остановится и дать себе отчёт, что последний уже давно как пройден и мы живём в его последствиях, являясь наследством в виде договаривающихся сыновей и тотема: теории надлежит брать инструменты в том месте, где она укоренена. Хотя, быть может, нам и не стоило "плодить дополнительные сущности без необходимости" и сказать, что приведённые о "духе русской клиники" высказывания - и есть теория о ней: как та ее часть, что выступает в виде торможения по отношению к утраченному объекту.

"Если психоанализ когда-либо сможет убедить мир в реальности, а не виртуальности значимой причины, то она, вероятно, откроет измерение, которое даст объективную силу процессам, выведенным путем умозаключения; что-то вроде шишковидной железы для преобразования логического в эпистемологическое. Психоанализ основывается главным образом на том, что существуют (бессознательные) мысли и рассуждения, которые воздействуют на наше поведение и эмоции; и что, таким образом, в определенных случаях логический или лингвистический порядок соприкасается с реальностью и изменяет ее."

Сталкиваясь с рассуждениями об инстанции "Я" в психоаналитической среде, живейшим образом можно вновь и вновь удивляться, что у аналитиков и в правду напрочь отсутствует "чувство времени": концепты, которым, как могло бы показаться, более полувека, не только живут и здравствуют и поныне, но и демонстрируют эффекты, описанные на основе их эвристической неудовлетворённости. Так, можно заметить, что в приведённых рассуждениях имеется попытка разделить "Я" - на понятие и представление. И, следующим ходом, вытеснить понятие. Но по способу организации высказывания мы видим, что речь идёт об означающем (или - означающем имени-отца) как "исторически случайном, кем-то произвольно данным, подобранным". Мы возьмём на себя большой грех произвольности, если укажем, что это - "представитель представления". Ведь подвергается вытеснению именно означающее. Сама же попытка сделать ставку на пресловутое "усиление Я" - остаётся на уровне "проработки", означаемого, на котором (как недвусмысленно заявлено про отделение зёрна от плевел), и будет фабриковаться "хорошее" представление. Сродство с функцией цензуры здесь налицо. Именно аналитику в подобной перспективе будет надлежать быть тем уполномоченным агентом, который будет производить работу по "вычитке" материла "с карандашом в руках". Стоит еще отметить и припомнить, что сама по себе операция разделения на "хорошее" и "чуждое", эквивалента оральному способу обращения с объектом: сепарация от груди начинается не ранее, чем субъект обнаружит, что "грудь принадлежит не ему", а утрачена в следствие манифестации требования, по ту сторону которого лежит желание Другого. Желание, что сопровождается его, желания означающим - именованием, которое невесть откуда взялось и непонятное, несхватываемое именно в данности рамок понятия, которые, тем паче, непредставимо, но галлюцинаторно заместимо. И как только мы постараемся отдать себе отчёт в том, что субъект - конституирующий, а "Я" - конституированно, мы имеем шанс подобраться к сути фрейдовского (Ich-Spaltung) - как желания Фрейда знать о желании Другого. И нас, кто ориентирован его желанием.

Экспериментальные исследования гипноза, ставящие целью раскритиковать данную технику как лженаучную, преследуют определённые, не совсем очевидные для них самих цели. Уже на уровне определения понятий, можно заметить, как у экспериментаторов присутствует путаница и смешение между "гипнозом" и "внушением". Можно себе представить, как бы удивился клиницист конца XIX века, когда взялся бы прочесть подобную критику.
Очень интересно и примечательно, каким образом экспериментаторы пытаются продемонстрировать "негипнабельность" того или иного испытуемого. Имеется определённого рода неудобство в построении экспериментальной модели, которое выражается в том, что провести "двойное ослепление" - как экспериментатора, так и испытуемого - подчас либо невозможно, либо требуется изобретать довольно сложные, замысловатые процедуры по внедрению "сокрытия" рабочей гипотезы.
Читая протоколы подобных исследований, можно заметить, что при систематическом, скрупулёзном описании наблюдаемых явлений, систематически же отсутствует, не ставится вопрос о том, как, каким и что испытуемый думает над тем, какие действия совершает исследователь - за рамки установленных правил проведения эксперимента и отчет о претерпеваемых манипуляций (если исследование включает в себя такой материал).
Также можно заметить, на какого рода "позу" делается акцент. Противопоставляется гипнозу, как нечто "затемнённому", "ясность" осознанности. Уже само по себе противопоставление вызывает вопросы и сомнения, демонстрируя привкус мифологического свойства. Уже достаточно ознакомиться с феноменологической картиной описания гипнотического состояния, чтобы убедиться в том, что состояний этих целый спектр и часть из них не "затуманивает", а, наоборот, заставляет избыточно сконцентрировать внимание на том или ином психическом феномене. В то же время можно усомниться в "чистоте" пресловутого интроспеткивного самоотчёта, вспомнив обстоятельство из практик осознанных сновидений. А именно - доведения уровня "осознанности" до тех пределов, когда сновидец не может различить - грезит ли он наяву или до сих пор "управляет" сновидением. Расценить подобное состояние как парапсихотическое - для клинициста не составит большого труда.
Исходя из вышеприведённых обстоятельств, становится ясна тенденциозность учреждаемого противопоставления. Сама по себе ставка на картезианское самоприсутвие отчетливо демонстрирует постановочный, театральных характер такой жестикуляции. Эксплуатируемая таким путем достоверность проявляется не только в наблюдаемом экспериментатором материале, но и на уровне стилистического, даже теоретического повествования.
Отыгрывание такой позы, безусловно, может быть расценено никак иначе, как удержанием тревоги.
Ведь если мы вспомним уже довольно тривиальный факт о том, что Фрейд, еще на заре психоаналитического метода, использовал технику гипноза для преодоления так называемого сопротивления, то будет преувеличением сказать, что "запирательство" в катрезианской процедуре по праву предстает одним из имён защиты против вмешательства того, что ранее было названо желанием Фрейда.
И действительно: та опала, которую учредили такие психологи, как Ганс Айзенк и ему подобные, начали крайне агрессивную интервенцию в область клиническим дисциплин, одухотворённые запалом рессентимента против того формата, клинической структуры, что учредил Фрейд. Помимо внутренних перипетий вытеснения его желания внутри клинического поля (плодородных садов психотерапии) , вторжение экспериментальной психологии стоит расценить как отдельный, самостоятельный клинический эксцесс со своей исторической манифестацией симптома и дальнейшего его формообразования.