И тут-то происходит интересный фокус. Требуя во чтобы то ни стало от анализанта производства речи, направленной на место отсутствия ответа другого, позиция аналитика эту речь преобразует в речь другого, а уже затем — в другую речь. Иными словами, речь объективируется. Как если бы услышанная другим, она другим могла и быть сказана. Именно о возможности "слуха другого" анализант может начать постепенно догадываться. И принципиальность момента объективации речи со всей неизбежностью показывает, что "болевой очаг" в промежуточном итоге не только находит место, очерчивается, встраивается, но и что отделяется и в конечном итоге подлежит обмену. Что боль представляет собой не идиопатическую иррадиацию в материальном субстрате телесности. Что на месте беспричинной «иннервации» обнаруживаются пути шрифтов в отношении клейма, символа, которые некогда были выбиты и сразу подверглись «маскирующему перекрытию». Что именно мнимая свобода текучести «иного текста» по маскирующей поверхности всегда бередила никогда по-настоящему не остывающие надписи. О чем же гласят эти надписи и что это за клеймо?
Цена
Здесь сподручной оказывается экономическая аналогия о правиле т.з. диверсификации вклада для инвестора. Удобна она прежде всего тем, что затрагивает технический момент переноса. Анализант, будучи своеобразным агентом «либидинальной экономии», приходит к аналитику как к тому, кто, предположительно, владеет самым крупным кушем, возможность срыва которого анализант и обольщен. И если в «алеаторной» повседневности анализант то и дело выигрывает уши кролика, то лишь благодаря тем редким и случайным эпизодам расторможенности, в которых с таким тщанием оберегаемая кубышка, отложенная на «великое свершение», немного теряет свои котировки. Обычно, это приводит лишь к бухгалтерской ревизии и созданию тормозящей системы «мер сдерживания и противовесов». Лишь благодаря еще более редкому стечению обстоятельств, у анализанта подспудно промелькивает мысль: он уже давно владеет лишь огромной задолженностью перед анонимным кредитором, и что его «кубышка» — ничто иное, как «расписка по долговым обязательствам» и что он уже давно живет благодаря тому, что активно накапливает вторичные проценты по основному долгу. И вот тогда-то возникает искушение сыграть ва-банк, русскую рулетку, сорвать куш, взвинтив ставки до высот суммы задолженности, поскольку: «ничего уже нет давно». И почему бы не сделать это с аналитиком, бросив ему жирную кость, перед которой тот не сможет устоять и в качестве расплаты своей соблазнённостью возьмёт на себя долговое бремя. Однако, вновь вернёмся к основному правилу: даже если такое и может быть предусмотрено как карнавальный сценарий с предвкушаемой западнёй финале, для него все равно должно быть установлены: ожидание, действия, антракт, окончание и «пустота зала» – в качестве аплодисментов. Именно дроблению, расстановке и паузам, задолженность анализанта начинается армироваться уже указанным правилом диверсификации. Анализант постепенно начинает уходить от страсти урвать все и сразу (пусть и в форме перекладывания бремени) и приходит к необходимости получать ничего и по чуть-чуть. То самое «свое ничего», за которое платить, как выясняется, никакой необходимости нет, но благодаря которому только и возможно что-либо иное.
Цена
Здесь сподручной оказывается экономическая аналогия о правиле т.з. диверсификации вклада для инвестора. Удобна она прежде всего тем, что затрагивает технический момент переноса. Анализант, будучи своеобразным агентом «либидинальной экономии», приходит к аналитику как к тому, кто, предположительно, владеет самым крупным кушем, возможность срыва которого анализант и обольщен. И если в «алеаторной» повседневности анализант то и дело выигрывает уши кролика, то лишь благодаря тем редким и случайным эпизодам расторможенности, в которых с таким тщанием оберегаемая кубышка, отложенная на «великое свершение», немного теряет свои котировки. Обычно, это приводит лишь к бухгалтерской ревизии и созданию тормозящей системы «мер сдерживания и противовесов». Лишь благодаря еще более редкому стечению обстоятельств, у анализанта подспудно промелькивает мысль: он уже давно владеет лишь огромной задолженностью перед анонимным кредитором, и что его «кубышка» — ничто иное, как «расписка по долговым обязательствам» и что он уже давно живет благодаря тому, что активно накапливает вторичные проценты по основному долгу. И вот тогда-то возникает искушение сыграть ва-банк, русскую рулетку, сорвать куш, взвинтив ставки до высот суммы задолженности, поскольку: «ничего уже нет давно». И почему бы не сделать это с аналитиком, бросив ему жирную кость, перед которой тот не сможет устоять и в качестве расплаты своей соблазнённостью возьмёт на себя долговое бремя. Однако, вновь вернёмся к основному правилу: даже если такое и может быть предусмотрено как карнавальный сценарий с предвкушаемой западнёй финале, для него все равно должно быть установлены: ожидание, действия, антракт, окончание и «пустота зала» – в качестве аплодисментов. Именно дроблению, расстановке и паузам, задолженность анализанта начинается армироваться уже указанным правилом диверсификации. Анализант постепенно начинает уходить от страсти урвать все и сразу (пусть и в форме перекладывания бремени) и приходит к необходимости получать ничего и по чуть-чуть. То самое «свое ничего», за которое платить, как выясняется, никакой необходимости нет, но благодаря которому только и возможно что-либо иное.
Как и Жак Шарлакан
"Сказать, что решение Крипке вызвало бурю негодования среди аналитических философов – ничего не сказать. Его интерпретацию Витгенштейна стали презрительно именовать «Крипкенштейном», а всех, кто последовал за Крипке – «скептицистами»."
"Сказать, что решение Крипке вызвало бурю негодования среди аналитических философов – ничего не сказать. Его интерпретацию Витгенштейна стали презрительно именовать «Крипкенштейном», а всех, кто последовал за Крипке – «скептицистами»."
Вещь не-в_себе от MeTooнимии и плоские онтологии польских пан-сексуалов.
“Вслед за анонимным автором повторим: человечество устроилось так, что начертало для себя моральные кодексы, кои постоянно и всесторонне нарушает. «Обжираться запретными плодами — это его профессия»".
Из разговора
...Мне припоминается случай, когда, беседуя по Скайпу с сетевыми знакомыми и обсуждая, кажется, вегетарианство - точно не помню - одна пара вдруг оживилась и начала рассказывать "кулллсторис". Суть заключалась в довольно безобидной и распространённой проказе: когда, друзья-вегетарианцы у них гостили - им в какое-то блюдо, что готовится на блендере, было добавлена приличная порция мяса. И те ничего не заметили. Но удивило другое - с каким пафосом было сказано, что "они даже не почувствовали" - с уклоном на то, что их пищевые привычки ничего не стоят и являются лишь позёрством. Попытки их вразумить - что суть не в еде как таковой, а в этике, для которой объект приложения производен и вторичен от необходимости себя как-то этически в глазах другого определить, - ни к чему, как водится, не привели. Забавно сейчас, вспоминая это, видеть данный шаловливый поступок через лакановский тезис о том, что послание доходит до адресата в перевёрнутой форме. И действительно: если некто выбирает своей этической добродетелью "ни в коем случае не есть животных, потому что это плохо", то чего удивляться, что другой тебя в очень специфическом случае ими накормит на будь здоров. Я имею в виду, что, если ты ничего желаешь знать, почему именно для тебя это "плохо" и почему именно "вегетарианство", а не что-либо угодно другое, то не удивительно, что твой ближний, к которому адресуется данное послание, разыграет сцену "идеального преступления", - где даже преступник не будет знать, что им является. Ведь табуистический шлейф здесь слышится очень отчётливо. Тотемический ригоризм: ни в коем случае не есть слабых чужого племени, выраженный через символ "прирученного" животного, - то есть запрет на каннибализм. Возможно, именно потому, чтобы "не вобрать" в себя эту "слабость". Мало того, что полюса "сильного и слабого" по определению задаёт сильный, так к тому же к свойствам "слабых" приписывается "претерпевание ущерба" от "приручения". То есть спрямляющий диктат сильной руки. Дак ещё и "необходимость нести ответственность". Ответственность, на секундочку, несёт сильный перед ещё более сильным. Всё та же старая как мир история про вассала и сюзерена. И стоит ли удивляться, что некто мистер и миссис X заделаются отчебучивать шкодливые проделки. Ведь можно себе представить натуралистов, которые, поняв, что и каким образом пугает некоторое племя - не заделывались мальчишками и не устраивали маленькую инсценировку армагеддона. Соблазн велик, а в руках все средства для провокаций.. Отступив от благородного идеала исследователя, встать в позицию "проводников воли" существ высшего порядка. По крайней мере, натуралист сможет стать тем, кто внесёт в довольно размеренный темп жизни "естественного человека" событие с большой буквы. Чего он не сможет с такой же лёгкостью сделать внутри среды своего обитания... И сама история очень созвучна с тем, как лучше всего дарить подарки. Ведь, особенно вспоминая детство, если мы нечто очень сокровенно хотим, но не загадываем и напрямую не просим другого, а в итоге получаем под елкой - на новый год и под подушкой - на день рождения - это моменты, претендующие называться "счастливыми". И именно потому летний суп с участием "невинно убитого" на блендере с таким же "невинным" его потреблением - лучший от другого "подарок".
...Мне припоминается случай, когда, беседуя по Скайпу с сетевыми знакомыми и обсуждая, кажется, вегетарианство - точно не помню - одна пара вдруг оживилась и начала рассказывать "кулллсторис". Суть заключалась в довольно безобидной и распространённой проказе: когда, друзья-вегетарианцы у них гостили - им в какое-то блюдо, что готовится на блендере, было добавлена приличная порция мяса. И те ничего не заметили. Но удивило другое - с каким пафосом было сказано, что "они даже не почувствовали" - с уклоном на то, что их пищевые привычки ничего не стоят и являются лишь позёрством. Попытки их вразумить - что суть не в еде как таковой, а в этике, для которой объект приложения производен и вторичен от необходимости себя как-то этически в глазах другого определить, - ни к чему, как водится, не привели. Забавно сейчас, вспоминая это, видеть данный шаловливый поступок через лакановский тезис о том, что послание доходит до адресата в перевёрнутой форме. И действительно: если некто выбирает своей этической добродетелью "ни в коем случае не есть животных, потому что это плохо", то чего удивляться, что другой тебя в очень специфическом случае ими накормит на будь здоров. Я имею в виду, что, если ты ничего желаешь знать, почему именно для тебя это "плохо" и почему именно "вегетарианство", а не что-либо угодно другое, то не удивительно, что твой ближний, к которому адресуется данное послание, разыграет сцену "идеального преступления", - где даже преступник не будет знать, что им является. Ведь табуистический шлейф здесь слышится очень отчётливо. Тотемический ригоризм: ни в коем случае не есть слабых чужого племени, выраженный через символ "прирученного" животного, - то есть запрет на каннибализм. Возможно, именно потому, чтобы "не вобрать" в себя эту "слабость". Мало того, что полюса "сильного и слабого" по определению задаёт сильный, так к тому же к свойствам "слабых" приписывается "претерпевание ущерба" от "приручения". То есть спрямляющий диктат сильной руки. Дак ещё и "необходимость нести ответственность". Ответственность, на секундочку, несёт сильный перед ещё более сильным. Всё та же старая как мир история про вассала и сюзерена. И стоит ли удивляться, что некто мистер и миссис X заделаются отчебучивать шкодливые проделки. Ведь можно себе представить натуралистов, которые, поняв, что и каким образом пугает некоторое племя - не заделывались мальчишками и не устраивали маленькую инсценировку армагеддона. Соблазн велик, а в руках все средства для провокаций.. Отступив от благородного идеала исследователя, встать в позицию "проводников воли" существ высшего порядка. По крайней мере, натуралист сможет стать тем, кто внесёт в довольно размеренный темп жизни "естественного человека" событие с большой буквы. Чего он не сможет с такой же лёгкостью сделать внутри среды своего обитания... И сама история очень созвучна с тем, как лучше всего дарить подарки. Ведь, особенно вспоминая детство, если мы нечто очень сокровенно хотим, но не загадываем и напрямую не просим другого, а в итоге получаем под елкой - на новый год и под подушкой - на день рождения - это моменты, претендующие называться "счастливыми". И именно потому летний суп с участием "невинно убитого" на блендере с таким же "невинным" его потреблением - лучший от другого "подарок".
""Обсессик: г*вно г*вна; истерик: "банан - это только банан" [а я - от него шкурка]; и только психотик: без головы в Имени-отца.""
Одна из возможных форм вопроса, что предшествует завершению анализа, беря в оборот фигуратив Винникота о "достаточно хорошей матери": "Достаточно ли я не_счастлив, чтобы не страдать?"
Конечно, беря под руку Фрейда на этом пути к Реальному, следующим тактом идут производные онтологического порядка: "как и где быть не_счастным?", - однако переопределение места и место переопределения - это синхронически спутанный в узле вопрос об анализе конечном и бесконечном.
Конечно, беря под руку Фрейда на этом пути к Реальному, следующим тактом идут производные онтологического порядка: "как и где быть не_счастным?", - однако переопределение места и место переопределения - это синхронически спутанный в узле вопрос об анализе конечном и бесконечном.