Ещё можно заметить, что “медицинская”/клиническая диагностика и “научное” прогнозирование – явления также различные. Так, скажем, мы может диагностировать тот или иной симптом у пациента, но из этого не следует, что мы может прогнозировать его дальнейшее развитие, исчезновение или появление иного симптома. Не только потому, что сам факт диагностического вмешательства почти никогда не учитывается как акт, способный произвести влияние на симптом: внести вклад в его дальнейшее преобразование либо исчезновение. Но и потому, что сама по себе прогностическая (проспективная) процедура, как операция, заимствованная из аппарата научной методологии, полностью индифферентна, нейтральна к клинической “интонации”, – тем коннотациями патологии, что несёт за собой клиническая диагностика (ретроспектив).
И дело здесь вовсе не в противоречии во временных свойствах интерпретации по отношению к феномену (например, симптому). А в том, что уже от специалиста в своей практике требуется сквозь “искажающий шар” “смотреть наперёд” в условное прошлое, дабы знать, в каком виде его клиент, в ходе практики, может быть отпущен “на свободу” на основе якобы уже сложившейся картины, которую приносит за собой. Производить вполне себе магическую процедуру состыковки “того, что знать не могли, но обязаны” с тем, что “знать обязаны, но не может знать наверняка”.
Резюмируя вышесказанное и возвращаясь к посту психолога.
Можно заключить, что бихевиоризм сам является своего рода реакцией на стимул требования клинического характера. Не зря в научной среде, что не чужда юмору, бытует ироническое представление, будто сам ученый является подопытным у лабораторных животных, контроль над которым он себе мнит. И интерпретацией, связующим звеном, медиатором является искусственное переписывание, сшивание понятийных аппаратов – для нужд этого перехода, удовлетворения требования в транзите “педагогической” установки из науки – в клиническую практику.
Ведь нельзя поверить наслово, что “ученый-бихевиорист” является лишь нейтральным наблюдателем за происходящим – подобно машине, фиксирующему аппарату. Само по себе провозглашение “редукции” к “объективу камеры” как ценности, очень красноречиво указывает на то обстоятельство не очень удобное обстоятельство, что глаза, наблюдающем за ученым, что-то есть, что пытаются сокрыть или от чего-то отвлечь. Что может побудить задать вопрос.
И, если в ответ мы получим уверение в “благочестивости” намерений ученого, следованию беспристрастному идеалу научного познания и повторную попытку низвести себя “просто” до объекта наблюдения, мы можем указать на то, что сам факт воспроизведения аналогичной конструкции даётся не лаборатории, которую, по всей видимости, он предпочитает убеждать, а нам, вопрошающим. Что мы не требуем протокольного отчета, а лишь интересуемся, почему есть необходимость в ценностных саморедукциях – поверх уже установленной нейтральности научной процедуры.
Отсюда мы вполне имеет основание заявить, что теоретическая модель должна применяться не только к происходящему в наблюдаемом опыте – но и к самой себе. И это в первую очередь.
Точно также мы можем не доверять заявлению психолога-практика, который на голубом глазу старается нас убедить в его всесторонней проработке себя, клиента, используя “проверенное и достоверное”. Все обстоит ровно наоборот: сам психолог, что встраивается в аппарат с такой суммой описательных процедур для ведения практики и самопрезентации, является, “клиентом”, подопытным, плодом иной “машинерии”. “Инфраструктуру” эту можно обозначить как требование “доказать, достаточно ли я хороший специалист?”
Что мы имеем в виду?
Здесь мы можем ответить на вопрос, не только зачем психологу постоянный супервизор и несбыточное прохождение практики, но и зачем на это постоянно ссылаться, длить это указание, загодя извиняясь перед клиентом и убеждая в “личной проработанности”. По идеи, эта информация предназначена для “внутренней кухни” и должно быть личным делом психолога. Если есть вопрос – можно его поднять на супервизии, проработать.
И дело здесь вовсе не в противоречии во временных свойствах интерпретации по отношению к феномену (например, симптому). А в том, что уже от специалиста в своей практике требуется сквозь “искажающий шар” “смотреть наперёд” в условное прошлое, дабы знать, в каком виде его клиент, в ходе практики, может быть отпущен “на свободу” на основе якобы уже сложившейся картины, которую приносит за собой. Производить вполне себе магическую процедуру состыковки “того, что знать не могли, но обязаны” с тем, что “знать обязаны, но не может знать наверняка”.
Резюмируя вышесказанное и возвращаясь к посту психолога.
Можно заключить, что бихевиоризм сам является своего рода реакцией на стимул требования клинического характера. Не зря в научной среде, что не чужда юмору, бытует ироническое представление, будто сам ученый является подопытным у лабораторных животных, контроль над которым он себе мнит. И интерпретацией, связующим звеном, медиатором является искусственное переписывание, сшивание понятийных аппаратов – для нужд этого перехода, удовлетворения требования в транзите “педагогической” установки из науки – в клиническую практику.
Ведь нельзя поверить наслово, что “ученый-бихевиорист” является лишь нейтральным наблюдателем за происходящим – подобно машине, фиксирующему аппарату. Само по себе провозглашение “редукции” к “объективу камеры” как ценности, очень красноречиво указывает на то обстоятельство не очень удобное обстоятельство, что глаза, наблюдающем за ученым, что-то есть, что пытаются сокрыть или от чего-то отвлечь. Что может побудить задать вопрос.
И, если в ответ мы получим уверение в “благочестивости” намерений ученого, следованию беспристрастному идеалу научного познания и повторную попытку низвести себя “просто” до объекта наблюдения, мы можем указать на то, что сам факт воспроизведения аналогичной конструкции даётся не лаборатории, которую, по всей видимости, он предпочитает убеждать, а нам, вопрошающим. Что мы не требуем протокольного отчета, а лишь интересуемся, почему есть необходимость в ценностных саморедукциях – поверх уже установленной нейтральности научной процедуры.
Отсюда мы вполне имеет основание заявить, что теоретическая модель должна применяться не только к происходящему в наблюдаемом опыте – но и к самой себе. И это в первую очередь.
Точно также мы можем не доверять заявлению психолога-практика, который на голубом глазу старается нас убедить в его всесторонней проработке себя, клиента, используя “проверенное и достоверное”. Все обстоит ровно наоборот: сам психолог, что встраивается в аппарат с такой суммой описательных процедур для ведения практики и самопрезентации, является, “клиентом”, подопытным, плодом иной “машинерии”. “Инфраструктуру” эту можно обозначить как требование “доказать, достаточно ли я хороший специалист?”
Что мы имеем в виду?
Здесь мы можем ответить на вопрос, не только зачем психологу постоянный супервизор и несбыточное прохождение практики, но и зачем на это постоянно ссылаться, длить это указание, загодя извиняясь перед клиентом и убеждая в “личной проработанности”. По идеи, эта информация предназначена для “внутренней кухни” и должно быть личным делом психолога. Если есть вопрос – можно его поднять на супервизии, проработать.
Потенциально, этому должен быть положен предел, потому что ты уже сколько-то проработал, получил образование и что-то знаешь. Казалось бы, нет никакой необходимости об этом трубить каждому встречному-поперечному.
В действительности же вы обнаруживаем обратную картину. И ничем иным, как продуцированием своего рода беспокойства специалиста, что находится на месте подопытного объекта, – за кем ведется неусыпное наблюдение и с кого с таким же бдением запрашивают, – это расхождение объяснить невозможно.
Нельзя это понимать буквально, а – как если бы специалист находился в подобном положении. В таком описании психолог не только предстаёт как тот, с кем проводится постоянная работа посредством проверенной информации и научно обоснованных подходов с другим психологом, но и старается предстать продуктом этой научной проработки. Как то, что существует “небесполезно”, а “обоснованно”. А предполагаемый клиент, которому адресуется подобное описание – не что иное, как попытка с этим беспокойством справиться. Попытка призвать вмешаться в качестве наблюдателя в процесс бесконечной регрессии воспроизводства дурной бесконечности “психолога для психолога” и каким-то образом его остановить. Тот другой, который и может внести искомое различие, занять позицию, идентифицировать себя с элементом заявленной диспозицией “клиент-психолог” и принять “навязанные” правила игры.
Иначе говоря, клиент нужен психологу больше, чем наоборот. Но вот только проблема в том, что, беря на себя путы потворства в этой специфической нужде психолога, потенциальный клиент взваливает на себя риски, сопряженные с этим потогонным производством тождественностей в отсуствие различий. Последний, беспроблемно отождествляя себя с тем, на чьей стороне должно произойти удостоверение задаваемой диспозиции, взваливает на себя тревогу “а достаточно ли я проработан”? Со всей вытекающей суетой в нескончаемом поиске вовне “достаточного основания” своего симптома, работы над ним, проверки результатов и т.д. Безусловно, это является фактором дополнительного симптомообразования. Также очевидно, что так и происходит процесс “насаживания на крючок”, и забрасывание в омут не пойми кем заданной проблемы и бесплодных попыток её разрешения.
Также не подлежит сомнению, что эта “возня” способствует экранированию и прикрытием того интимного и глубоко индивидуального вопроса, который клиент должен для себя сформулировать сам, самостоятельно же простраивая траекторию этих вопросов и конструкции ответов на них, беря в оборот “материал из личной кладовки”. Но нет никаких гарантий, что это когда-либо произойдёт. Наравне с этим, именно благодаря “окольным путям”, что приведены выше, клиент и может, однажды обнаружив их сугубую неудовлетворительность, их отбросить и попробовать что-то ещё.
В этом частичном рассмотрении, безусловно, затронута и рассмотрена лишь небольшая часть того, с чем приходится сталкиваться, задавшись целью “поиска специалиста”. Конечно, эта тематика требует дальнейшей разработки, концетизации, тематизации и тому прочее. Многое “осталось за кадром”, но мы надеемся, что положение постепенно будет смещаться по иным траекториям и векторам.
В действительности же вы обнаруживаем обратную картину. И ничем иным, как продуцированием своего рода беспокойства специалиста, что находится на месте подопытного объекта, – за кем ведется неусыпное наблюдение и с кого с таким же бдением запрашивают, – это расхождение объяснить невозможно.
Нельзя это понимать буквально, а – как если бы специалист находился в подобном положении. В таком описании психолог не только предстаёт как тот, с кем проводится постоянная работа посредством проверенной информации и научно обоснованных подходов с другим психологом, но и старается предстать продуктом этой научной проработки. Как то, что существует “небесполезно”, а “обоснованно”. А предполагаемый клиент, которому адресуется подобное описание – не что иное, как попытка с этим беспокойством справиться. Попытка призвать вмешаться в качестве наблюдателя в процесс бесконечной регрессии воспроизводства дурной бесконечности “психолога для психолога” и каким-то образом его остановить. Тот другой, который и может внести искомое различие, занять позицию, идентифицировать себя с элементом заявленной диспозицией “клиент-психолог” и принять “навязанные” правила игры.
Иначе говоря, клиент нужен психологу больше, чем наоборот. Но вот только проблема в том, что, беря на себя путы потворства в этой специфической нужде психолога, потенциальный клиент взваливает на себя риски, сопряженные с этим потогонным производством тождественностей в отсуствие различий. Последний, беспроблемно отождествляя себя с тем, на чьей стороне должно произойти удостоверение задаваемой диспозиции, взваливает на себя тревогу “а достаточно ли я проработан”? Со всей вытекающей суетой в нескончаемом поиске вовне “достаточного основания” своего симптома, работы над ним, проверки результатов и т.д. Безусловно, это является фактором дополнительного симптомообразования. Также очевидно, что так и происходит процесс “насаживания на крючок”, и забрасывание в омут не пойми кем заданной проблемы и бесплодных попыток её разрешения.
Также не подлежит сомнению, что эта “возня” способствует экранированию и прикрытием того интимного и глубоко индивидуального вопроса, который клиент должен для себя сформулировать сам, самостоятельно же простраивая траекторию этих вопросов и конструкции ответов на них, беря в оборот “материал из личной кладовки”. Но нет никаких гарантий, что это когда-либо произойдёт. Наравне с этим, именно благодаря “окольным путям”, что приведены выше, клиент и может, однажды обнаружив их сугубую неудовлетворительность, их отбросить и попробовать что-то ещё.
В этом частичном рассмотрении, безусловно, затронута и рассмотрена лишь небольшая часть того, с чем приходится сталкиваться, задавшись целью “поиска специалиста”. Конечно, эта тематика требует дальнейшей разработки, концетизации, тематизации и тому прочее. Многое “осталось за кадром”, но мы надеемся, что положение постепенно будет смещаться по иным траекториям и векторам.
Как проходит процесс психоаналитической работы? Довольно частотным является мнение, заимствованное из практики удаления татуировок, что "это долго, дорого и больно". Как и в любой метафоре: в ней имеется — некоторый х, отчасти неизвестное, а отчасти же — перенесённое. Рассмотрим же неизвестное.
Время
Структурная антропология учит нас: арочным камнем древнего сообщества являлся обмен болью. В структурах семейного родства именно этот вид символического обмена мог являться гарантом установления порядка. С чем же приходят к аналитику? Когда боли слишком много. Но почему? Не в последнюю очередь переполненность "резервуара боли", что несёт анализант в своём страдании, обязана тому факту, что вышеуказанная процедура, позволявшая совершить отправление символического акта с другим, ныне больше не работает и в принципе утрачена.
Что тогда происходит в анализе? "Основное правило" гласит: "говорите все, что приходит в голову". Клинический антураж: кушетка, закрытые глаза, приглушённый свет - все это направлено на то, чтобы сфокусировать в русле речи дисперсное распределение психической активности. Тут-то и происходит самое главное — аналитическая процедура, своеобразно ограничивая активность анализанта, требует от последнего выйти в символическое поле обмена речи с другим, которое является символическим по преимуществу. Благодаря такой экспозиции появляется редкая возможность пронаблюдать специфичность расположения "болевых очагов", сгущения "силовых полей", разметить их топографически и логически опережающим жестом «втянуть» тревогу, предназначенную для мускульной разрядки «бегства», в генерацию означающего материала.
Для чего это нужно? Для того, чтобы "болевой очаг" встроился в русло и обрёл в нём выход к обмену. Можно возразить, что "выше уже было сказано о невозможности обмена", но аналитик взамен даёт не боль, а ничего. То есть в акте обмена предоставляет место отсутствия как таковое. Как это понимать? Конечно, плодотворно вспомнить о необходимости проставления знаков пунктуации, расстановки пробелов и внесения купюр для того, чтобы речь перевести в текст, а текст смочь прочитать. Однако, стоит указать и на другой момент. Необходимо также предоставить отсутствие как таковое - что продиктовано строгостью аналитической стратегии "ландшафтного проектирования". Если в т.н. древнем обществе другой как таковой мог дать ответ – то есть сама возможность это сделать была прописана в конфигурации структуры как необходимое условие для ее срабатывания в акте, то в современности же действительность организована радикально иначе. И подтверждает эту инаковость анализант фактом своего обращения к аналитику.
Боль
Время
Структурная антропология учит нас: арочным камнем древнего сообщества являлся обмен болью. В структурах семейного родства именно этот вид символического обмена мог являться гарантом установления порядка. С чем же приходят к аналитику? Когда боли слишком много. Но почему? Не в последнюю очередь переполненность "резервуара боли", что несёт анализант в своём страдании, обязана тому факту, что вышеуказанная процедура, позволявшая совершить отправление символического акта с другим, ныне больше не работает и в принципе утрачена.
Что тогда происходит в анализе? "Основное правило" гласит: "говорите все, что приходит в голову". Клинический антураж: кушетка, закрытые глаза, приглушённый свет - все это направлено на то, чтобы сфокусировать в русле речи дисперсное распределение психической активности. Тут-то и происходит самое главное — аналитическая процедура, своеобразно ограничивая активность анализанта, требует от последнего выйти в символическое поле обмена речи с другим, которое является символическим по преимуществу. Благодаря такой экспозиции появляется редкая возможность пронаблюдать специфичность расположения "болевых очагов", сгущения "силовых полей", разметить их топографически и логически опережающим жестом «втянуть» тревогу, предназначенную для мускульной разрядки «бегства», в генерацию означающего материала.
Для чего это нужно? Для того, чтобы "болевой очаг" встроился в русло и обрёл в нём выход к обмену. Можно возразить, что "выше уже было сказано о невозможности обмена", но аналитик взамен даёт не боль, а ничего. То есть в акте обмена предоставляет место отсутствия как таковое. Как это понимать? Конечно, плодотворно вспомнить о необходимости проставления знаков пунктуации, расстановки пробелов и внесения купюр для того, чтобы речь перевести в текст, а текст смочь прочитать. Однако, стоит указать и на другой момент. Необходимо также предоставить отсутствие как таковое - что продиктовано строгостью аналитической стратегии "ландшафтного проектирования". Если в т.н. древнем обществе другой как таковой мог дать ответ – то есть сама возможность это сделать была прописана в конфигурации структуры как необходимое условие для ее срабатывания в акте, то в современности же действительность организована радикально иначе. И подтверждает эту инаковость анализант фактом своего обращения к аналитику.
Боль
Но как? На каком-то уровне анализант начинает догадываться, что от другого более невозможно ждать такой ответ (пусть и в виде боли), который не сводился бы к идентификации с содержанием сообщения, а нёс в себе зазор, необходимый для нечто такого, что можно поименовать местом акта. Что тот повседневный другой, с кем тому волей-неволей приходится встречаться, также влеком поиском ответа; также сбит с толку и блуждает впотьмах, однако ввиду «ослепленности», стремится изгнать его «во тьму внешнюю». Что "бог — нем, царь — мёртв — и баста". Нет больше той фигуры, перед которой преклоняли колено или падали ниц, прикладывая чело о пол. Тайна исповеди стала секретом полишинеля, поскольку ее процедура свелась к формальному заполнению «теста греховности». Что принципиально невозможно сказать — когда именно проповедь превратилась в тренинг «преодоления себя», а речь спичрайтера, что произносится бизнес-тренером, носит неизгладимый привкус «теогонии я» и «Послания». И рано или поздно по макушку насыщается эрзацами и субститутами удовлетворения — поперёк горла встают последующие заходы на соискание удовлетворения неудовлетворенности.
Пользуясь оборотами Дальто и Кляйн, можно сказать, что эта ситуация сродни тому тупику, перед которым встаёт ребёнок, когда обнаруживает, что материнская грудь, к которой он так ранее страстно льнул и с таким упоением прикладывался, теперь ему более не принадлежит: она гуляет сама по себе и что по ту ее сторону находится непонятное существо, которое не просто этим объектом обладает, не просто «намеренно» его предлагает, но еще и со странным и непонятным интересом наблюдает за тем, как ребенок намерен с этим объектом распоряжаться. Притом, еще, возможно, говоря непонятные слова, которые зачем-то при нем к кому-то адресуются, выступая дополнительным повод для озабоченности: «накушался, а теперь и пора баиньки… это кто у нас проголодался… будешь большим и сильным...». А в тех случаях, когда он сам открывает рот и пытается что-то пролепетать, непонятное существо вновь крутит ручку ветхой шарманки — и рот закрывается. Здесь и происходит затор в канале связи, в котором адресат отсутствует, а его место погребено в «саркофаге посланий». Стоит ли удивляться вторичной “аутизации”? Желание “побыть наедине с собой” – продиктовано не возвратом “к нарциссизму”, а тоске по его “невозвратности”. То, в честь чего некогда пришлось пожертвовать аутоэротизмом, ныне вновь затребуется и преобретает статус господствующей “потребности в повторении”: потребность в нехватке. Нехватке того, чего здесь и сейчас нет – горизонту грядущего. Перспективы, к которой сходились бы все линии видимого – дабы упереться в точку. В обозначенных ситуациях отказ от «насыщения», “тошнота”, “vomiting”, “искусственный голод” – стратегии обращения к чему-то, что взятию не подлежит.
И аналитик, не чуждый и чуткий к подобным «пермутациям и амальгамам кристаллической решетки» – путей, проложенных речью, делает ставку на абстиненцию пустотой как на нечто такое, что схватыванию не поддаётся, однако гарантированно является «целевой причиной» всякого речевого отправления. Стоит отметить, что хотя “сбой” анализанта является поводом для встречи с аналитиком, однако это никак не связано с сюжетом, когда “запрос” вновь даст о себе знать в виде “повторения потребности”.
Пользуясь оборотами Дальто и Кляйн, можно сказать, что эта ситуация сродни тому тупику, перед которым встаёт ребёнок, когда обнаруживает, что материнская грудь, к которой он так ранее страстно льнул и с таким упоением прикладывался, теперь ему более не принадлежит: она гуляет сама по себе и что по ту ее сторону находится непонятное существо, которое не просто этим объектом обладает, не просто «намеренно» его предлагает, но еще и со странным и непонятным интересом наблюдает за тем, как ребенок намерен с этим объектом распоряжаться. Притом, еще, возможно, говоря непонятные слова, которые зачем-то при нем к кому-то адресуются, выступая дополнительным повод для озабоченности: «накушался, а теперь и пора баиньки… это кто у нас проголодался… будешь большим и сильным...». А в тех случаях, когда он сам открывает рот и пытается что-то пролепетать, непонятное существо вновь крутит ручку ветхой шарманки — и рот закрывается. Здесь и происходит затор в канале связи, в котором адресат отсутствует, а его место погребено в «саркофаге посланий». Стоит ли удивляться вторичной “аутизации”? Желание “побыть наедине с собой” – продиктовано не возвратом “к нарциссизму”, а тоске по его “невозвратности”. То, в честь чего некогда пришлось пожертвовать аутоэротизмом, ныне вновь затребуется и преобретает статус господствующей “потребности в повторении”: потребность в нехватке. Нехватке того, чего здесь и сейчас нет – горизонту грядущего. Перспективы, к которой сходились бы все линии видимого – дабы упереться в точку. В обозначенных ситуациях отказ от «насыщения», “тошнота”, “vomiting”, “искусственный голод” – стратегии обращения к чему-то, что взятию не подлежит.
И аналитик, не чуждый и чуткий к подобным «пермутациям и амальгамам кристаллической решетки» – путей, проложенных речью, делает ставку на абстиненцию пустотой как на нечто такое, что схватыванию не поддаётся, однако гарантированно является «целевой причиной» всякого речевого отправления. Стоит отметить, что хотя “сбой” анализанта является поводом для встречи с аналитиком, однако это никак не связано с сюжетом, когда “запрос” вновь даст о себе знать в виде “повторения потребности”.
И тут-то происходит интересный фокус. Требуя во чтобы то ни стало от анализанта производства речи, направленной на место отсутствия ответа другого, позиция аналитика эту речь преобразует в речь другого, а уже затем — в другую речь. Иными словами, речь объективируется. Как если бы услышанная другим, она другим могла и быть сказана. Именно о возможности "слуха другого" анализант может начать постепенно догадываться. И принципиальность момента объективации речи со всей неизбежностью показывает, что "болевой очаг" в промежуточном итоге не только находит место, очерчивается, встраивается, но и что отделяется и в конечном итоге подлежит обмену. Что боль представляет собой не идиопатическую иррадиацию в материальном субстрате телесности. Что на месте беспричинной «иннервации» обнаруживаются пути шрифтов в отношении клейма, символа, которые некогда были выбиты и сразу подверглись «маскирующему перекрытию». Что именно мнимая свобода текучести «иного текста» по маскирующей поверхности всегда бередила никогда по-настоящему не остывающие надписи. О чем же гласят эти надписи и что это за клеймо?
Цена
Здесь сподручной оказывается экономическая аналогия о правиле т.з. диверсификации вклада для инвестора. Удобна она прежде всего тем, что затрагивает технический момент переноса. Анализант, будучи своеобразным агентом «либидинальной экономии», приходит к аналитику как к тому, кто, предположительно, владеет самым крупным кушем, возможность срыва которого анализант и обольщен. И если в «алеаторной» повседневности анализант то и дело выигрывает уши кролика, то лишь благодаря тем редким и случайным эпизодам расторможенности, в которых с таким тщанием оберегаемая кубышка, отложенная на «великое свершение», немного теряет свои котировки. Обычно, это приводит лишь к бухгалтерской ревизии и созданию тормозящей системы «мер сдерживания и противовесов». Лишь благодаря еще более редкому стечению обстоятельств, у анализанта подспудно промелькивает мысль: он уже давно владеет лишь огромной задолженностью перед анонимным кредитором, и что его «кубышка» — ничто иное, как «расписка по долговым обязательствам» и что он уже давно живет благодаря тому, что активно накапливает вторичные проценты по основному долгу. И вот тогда-то возникает искушение сыграть ва-банк, русскую рулетку, сорвать куш, взвинтив ставки до высот суммы задолженности, поскольку: «ничего уже нет давно». И почему бы не сделать это с аналитиком, бросив ему жирную кость, перед которой тот не сможет устоять и в качестве расплаты своей соблазнённостью возьмёт на себя долговое бремя. Однако, вновь вернёмся к основному правилу: даже если такое и может быть предусмотрено как карнавальный сценарий с предвкушаемой западнёй финале, для него все равно должно быть установлены: ожидание, действия, антракт, окончание и «пустота зала» – в качестве аплодисментов. Именно дроблению, расстановке и паузам, задолженность анализанта начинается армироваться уже указанным правилом диверсификации. Анализант постепенно начинает уходить от страсти урвать все и сразу (пусть и в форме перекладывания бремени) и приходит к необходимости получать ничего и по чуть-чуть. То самое «свое ничего», за которое платить, как выясняется, никакой необходимости нет, но благодаря которому только и возможно что-либо иное.
Цена
Здесь сподручной оказывается экономическая аналогия о правиле т.з. диверсификации вклада для инвестора. Удобна она прежде всего тем, что затрагивает технический момент переноса. Анализант, будучи своеобразным агентом «либидинальной экономии», приходит к аналитику как к тому, кто, предположительно, владеет самым крупным кушем, возможность срыва которого анализант и обольщен. И если в «алеаторной» повседневности анализант то и дело выигрывает уши кролика, то лишь благодаря тем редким и случайным эпизодам расторможенности, в которых с таким тщанием оберегаемая кубышка, отложенная на «великое свершение», немного теряет свои котировки. Обычно, это приводит лишь к бухгалтерской ревизии и созданию тормозящей системы «мер сдерживания и противовесов». Лишь благодаря еще более редкому стечению обстоятельств, у анализанта подспудно промелькивает мысль: он уже давно владеет лишь огромной задолженностью перед анонимным кредитором, и что его «кубышка» — ничто иное, как «расписка по долговым обязательствам» и что он уже давно живет благодаря тому, что активно накапливает вторичные проценты по основному долгу. И вот тогда-то возникает искушение сыграть ва-банк, русскую рулетку, сорвать куш, взвинтив ставки до высот суммы задолженности, поскольку: «ничего уже нет давно». И почему бы не сделать это с аналитиком, бросив ему жирную кость, перед которой тот не сможет устоять и в качестве расплаты своей соблазнённостью возьмёт на себя долговое бремя. Однако, вновь вернёмся к основному правилу: даже если такое и может быть предусмотрено как карнавальный сценарий с предвкушаемой западнёй финале, для него все равно должно быть установлены: ожидание, действия, антракт, окончание и «пустота зала» – в качестве аплодисментов. Именно дроблению, расстановке и паузам, задолженность анализанта начинается армироваться уже указанным правилом диверсификации. Анализант постепенно начинает уходить от страсти урвать все и сразу (пусть и в форме перекладывания бремени) и приходит к необходимости получать ничего и по чуть-чуть. То самое «свое ничего», за которое платить, как выясняется, никакой необходимости нет, но благодаря которому только и возможно что-либо иное.
Как и Жак Шарлакан
"Сказать, что решение Крипке вызвало бурю негодования среди аналитических философов – ничего не сказать. Его интерпретацию Витгенштейна стали презрительно именовать «Крипкенштейном», а всех, кто последовал за Крипке – «скептицистами»."
"Сказать, что решение Крипке вызвало бурю негодования среди аналитических философов – ничего не сказать. Его интерпретацию Витгенштейна стали презрительно именовать «Крипкенштейном», а всех, кто последовал за Крипке – «скептицистами»."
Вещь не-в_себе от MeTooнимии и плоские онтологии польских пан-сексуалов.
“Вслед за анонимным автором повторим: человечество устроилось так, что начертало для себя моральные кодексы, кои постоянно и всесторонне нарушает. «Обжираться запретными плодами — это его профессия»".
Из разговора
...Мне припоминается случай, когда, беседуя по Скайпу с сетевыми знакомыми и обсуждая, кажется, вегетарианство - точно не помню - одна пара вдруг оживилась и начала рассказывать "кулллсторис". Суть заключалась в довольно безобидной и распространённой проказе: когда, друзья-вегетарианцы у них гостили - им в какое-то блюдо, что готовится на блендере, было добавлена приличная порция мяса. И те ничего не заметили. Но удивило другое - с каким пафосом было сказано, что "они даже не почувствовали" - с уклоном на то, что их пищевые привычки ничего не стоят и являются лишь позёрством. Попытки их вразумить - что суть не в еде как таковой, а в этике, для которой объект приложения производен и вторичен от необходимости себя как-то этически в глазах другого определить, - ни к чему, как водится, не привели. Забавно сейчас, вспоминая это, видеть данный шаловливый поступок через лакановский тезис о том, что послание доходит до адресата в перевёрнутой форме. И действительно: если некто выбирает своей этической добродетелью "ни в коем случае не есть животных, потому что это плохо", то чего удивляться, что другой тебя в очень специфическом случае ими накормит на будь здоров. Я имею в виду, что, если ты ничего желаешь знать, почему именно для тебя это "плохо" и почему именно "вегетарианство", а не что-либо угодно другое, то не удивительно, что твой ближний, к которому адресуется данное послание, разыграет сцену "идеального преступления", - где даже преступник не будет знать, что им является. Ведь табуистический шлейф здесь слышится очень отчётливо. Тотемический ригоризм: ни в коем случае не есть слабых чужого племени, выраженный через символ "прирученного" животного, - то есть запрет на каннибализм. Возможно, именно потому, чтобы "не вобрать" в себя эту "слабость". Мало того, что полюса "сильного и слабого" по определению задаёт сильный, так к тому же к свойствам "слабых" приписывается "претерпевание ущерба" от "приручения". То есть спрямляющий диктат сильной руки. Дак ещё и "необходимость нести ответственность". Ответственность, на секундочку, несёт сильный перед ещё более сильным. Всё та же старая как мир история про вассала и сюзерена. И стоит ли удивляться, что некто мистер и миссис X заделаются отчебучивать шкодливые проделки. Ведь можно себе представить натуралистов, которые, поняв, что и каким образом пугает некоторое племя - не заделывались мальчишками и не устраивали маленькую инсценировку армагеддона. Соблазн велик, а в руках все средства для провокаций.. Отступив от благородного идеала исследователя, встать в позицию "проводников воли" существ высшего порядка. По крайней мере, натуралист сможет стать тем, кто внесёт в довольно размеренный темп жизни "естественного человека" событие с большой буквы. Чего он не сможет с такой же лёгкостью сделать внутри среды своего обитания... И сама история очень созвучна с тем, как лучше всего дарить подарки. Ведь, особенно вспоминая детство, если мы нечто очень сокровенно хотим, но не загадываем и напрямую не просим другого, а в итоге получаем под елкой - на новый год и под подушкой - на день рождения - это моменты, претендующие называться "счастливыми". И именно потому летний суп с участием "невинно убитого" на блендере с таким же "невинным" его потреблением - лучший от другого "подарок".
...Мне припоминается случай, когда, беседуя по Скайпу с сетевыми знакомыми и обсуждая, кажется, вегетарианство - точно не помню - одна пара вдруг оживилась и начала рассказывать "кулллсторис". Суть заключалась в довольно безобидной и распространённой проказе: когда, друзья-вегетарианцы у них гостили - им в какое-то блюдо, что готовится на блендере, было добавлена приличная порция мяса. И те ничего не заметили. Но удивило другое - с каким пафосом было сказано, что "они даже не почувствовали" - с уклоном на то, что их пищевые привычки ничего не стоят и являются лишь позёрством. Попытки их вразумить - что суть не в еде как таковой, а в этике, для которой объект приложения производен и вторичен от необходимости себя как-то этически в глазах другого определить, - ни к чему, как водится, не привели. Забавно сейчас, вспоминая это, видеть данный шаловливый поступок через лакановский тезис о том, что послание доходит до адресата в перевёрнутой форме. И действительно: если некто выбирает своей этической добродетелью "ни в коем случае не есть животных, потому что это плохо", то чего удивляться, что другой тебя в очень специфическом случае ими накормит на будь здоров. Я имею в виду, что, если ты ничего желаешь знать, почему именно для тебя это "плохо" и почему именно "вегетарианство", а не что-либо угодно другое, то не удивительно, что твой ближний, к которому адресуется данное послание, разыграет сцену "идеального преступления", - где даже преступник не будет знать, что им является. Ведь табуистический шлейф здесь слышится очень отчётливо. Тотемический ригоризм: ни в коем случае не есть слабых чужого племени, выраженный через символ "прирученного" животного, - то есть запрет на каннибализм. Возможно, именно потому, чтобы "не вобрать" в себя эту "слабость". Мало того, что полюса "сильного и слабого" по определению задаёт сильный, так к тому же к свойствам "слабых" приписывается "претерпевание ущерба" от "приручения". То есть спрямляющий диктат сильной руки. Дак ещё и "необходимость нести ответственность". Ответственность, на секундочку, несёт сильный перед ещё более сильным. Всё та же старая как мир история про вассала и сюзерена. И стоит ли удивляться, что некто мистер и миссис X заделаются отчебучивать шкодливые проделки. Ведь можно себе представить натуралистов, которые, поняв, что и каким образом пугает некоторое племя - не заделывались мальчишками и не устраивали маленькую инсценировку армагеддона. Соблазн велик, а в руках все средства для провокаций.. Отступив от благородного идеала исследователя, встать в позицию "проводников воли" существ высшего порядка. По крайней мере, натуралист сможет стать тем, кто внесёт в довольно размеренный темп жизни "естественного человека" событие с большой буквы. Чего он не сможет с такой же лёгкостью сделать внутри среды своего обитания... И сама история очень созвучна с тем, как лучше всего дарить подарки. Ведь, особенно вспоминая детство, если мы нечто очень сокровенно хотим, но не загадываем и напрямую не просим другого, а в итоге получаем под елкой - на новый год и под подушкой - на день рождения - это моменты, претендующие называться "счастливыми". И именно потому летний суп с участием "невинно убитого" на блендере с таким же "невинным" его потреблением - лучший от другого "подарок".