Я прошла во второй тур конкурса питчингов «Литагенты существуют». Успела в последний вагон — литагенты пишут, что больше не будут проводить этот конкурс.

Вообще стараюсь, участвовать во всём, что вижу. Гораздо легче выдавливать из себя раба, когда есть внешняя мотивация. Единственный минус — поднимается тревожность. Моё имя — в списке, но на почте лежит письмо с отзывом на синопсис и первую главу и мне предстоит много над чем поработать, чтобы в финале убедительно запитчить роман.

Впервые так много времени уделяю структуре и сюжету, а не языку и описаниям.Много времени — это больше трёх лет.

Но ничего-ничего…

искала вчера белую футболку для дочки, но нашла эту книгу. обложка 10 из 10. как думаете, стоит вернуться и узнать цену?

Не понимаю, как, но я в финале. А это значит, надо удивлять.

Сходила на «Трёхгрошовую оперу» на прошлой неделе. Это первый спектакль в рамках фестиваля FIBA и премьера уругвайско-аргентинской копродукции в Teatro Presidente Alvear, производство Teatro Colon.

Из предыдущего предложения видно, что я начинаю вникать в аргентинский театр как в систему. Но на спектаклях всё равно чувствую себя чужой, измученной и глупой, что впрочем не сильно отличается от моего опыта с российским и европейским театром. Просто раньше я понимала, что говорят на 90%, сейчас на 30.

Всё больше влюбляюсь в авениду Коррьентес, это аргентинский Бродвей также известный своими книжными. Сначала она (авенида) мне казалась ужасной: на мой избалованный вкус — некрасивые афиши спектаклей и букинисты с книжками на испанском, который не было сил учить. Потом я сходила на ночь книжных и погуляла по огороженной для книголюбов улице. Узнала, что огораживают каждый вечер для театралов!

Мы с Владом уже были в театре Alvear на фильме Клер Дени «Забор» в рамках BAFICI. Классный, кстати, фильм. Какой-то невероятный источник тестестерона в сердце Африки, который прорывает, когда за этот самый забор приезжает единственная женщина, а перед забором появляется чернокожий мужчина, требующий отдать брата. Конец трагичный, шампанское заканчивается, рассвет наступает, брата возвращают, но мы не хотели такого финала. Фильм снят по пьесе, так что ему очень шёл интерьер театра. Это отвлекало от мыслей о сеньоре, доебавшейся до нас с Владом в очереди на вход. Она задала пару дежурно-филосовских вопросов — кто мы, откуда, не хотим ли купить у неё билет, и я ей спокойно и коротко отвечала, а это её задело. Да, мы не хотели говорить именно с ней, так как выбрались вдвоём в кино и хотели поговорить друг с другом. Для сеньоры это было непозволительной грубостью и она сразу напомнила, обращаясь уже только к Владу, как у нас, У СЛАВЯН, плохо с вежливостью. Влад ответил: вы ведёте себя не лучше. И её это убедило (himpacy в деле). Добавлю сразу: эта женщина тоже не выбивается из моего кинотеатрального опыта. В Москве на месте начала фразы могло быть: У ВАС МОЛОДЁЖИ или вообще: ВАМ ЭТО НРАВИТСЯ? НО ЭТО ЖЕ ЕБАНИНА. Не дословно, конечно, по атмосфере.

Но вернёмся к театру. Внутри Альвеар мне понравился, он напомнил МХТ им. Горького, но без мегаломании, что безусловно плюс, это делает сцену уютнее. На «Трёхгрошовой опере» выяснилось, что в зале даже есть оркестровая яма. Как она поместилась там, но не влезла на горьковскую — загадка.

Часть спектакля, я притворялась, что сравниваю эту «La ópera» с серебренниковской из МХТ им. Чехова. Но на самом деле, я кроме неловкости мало что помню. Была ли там, например, живая музыка для зонгов? Насколько кринжовой была хореография хора? Во что были одеты женщины Мекки Ножа, в бюстье и колготки?

Точно помню там был Хабенский в костюме хипстера. Актёры (студенты?) седьмой студии, во время антракта побирались в партере. Огромный предмет в финале, какой, правда, не помню, но это неважно. Осмелюсь предположить, что не было ни одного гей-персонажа, но возможно на сцене мелькали полностью голые люди. На этом всё.

И хотя сравнение не удалось, основной эмоцией на «опере» в Alvear снова была неловкость. Во-первых, с первой минуты казалось, что актёры не дотягивают до тех ужимок, которые хотят показать. Во-вторых, почти все шутки, от которых дрожал наш балкон, пролетали мимо меня из-за языка. В-третьих, я ненавижу Мекки Навахо (aka Мекки Нож, Мэк зе Кнайф и т.д.), как персонажа, хотя знаю, что Брехт специально переписал «Оперу нищих» Джона Гея, чтобы бандит был бандитом и никакого сочувствия. Предполагаю, что мне в принципе не нравится «Опера». А нравятся только открывающий зонг в исполнении Армстронга, сам Брехт и теперь ещё чувство права ходить в театр со своим бэ уно испанским, права иметь мнение об искусстве, хоть ты не очень-то вежливая славянка.

В эту среду иду на «Дориана» Роберта Уилсона тоже в рамках FIBA. Надеюсь на ещё более освобождающий поход, так как спектакль везут из Литвы. А поэтому мы будем более равными с аргентинцами хотя бы на уровне языка.

Кроме того, я не буду тужиться вспоминать, были ли персонажи геи в постановке театра Ермоловой, в исполнении Меньшикова, потому что ясно как день, что нет. И на это всё.

мои хобби последних четырёх лет: шоколадный спорт и марсель пруст.

Третий том «Утраченного времени», кстати, вообще идёт как по маслу. То ли он реально бодрее написан, то ли возраст главного героя позволяет ему теперь общаться и пить со взрослыми, а не только наблюдать их. То ли я просто разобралась, что принцесса де Лом и герцогиня Германтская — это одна женщина, а принцесса Германтская — совершенно другая.

Когда-нибудь напишу здесь пост о том, почему Gilmore Girls женская версия «Поисков».

«Dorian» крутой. Жалко, что на литовском. Испанские субтитры не сильно помогали, потому что текст Деррила Пинкни довольно рефлексивный и лексика сложная. Из-за того, что я пыталась угнаться за сабами, весь спектакль думала, что Дориан — это моноспектакль и, конечно, удивилась, когда на поклон вышли два актёра. Потом прочитала на сайте Роберта Уилсона, что в дюссельдорфской адаптации всё-таки один человек. Так что может такое впечатление заложено режиссурой.

Сложно сейчас влезть в костюм театрального критика и искать возможные изъяны спектакля: самоповторы, текст не настолько глубокий, как мне показалось. Я редко сейчас смотрю театр и, тем более, такой театр больших фестивалей. А Улсона может уже вообще больше не увижу или увижу каким-то не таким. Было ценно провести один вечер, так будто я никогда не уезжала в Аргентину и последние четыре годы были странным сном.

Жалею, что не пошла второй раз. Захотелось пересмотреть «Сказки Пушкина» в Москве. Но энергии на ностальгию нет, поэтому следующий пост будет про то, как мы с Владом и Лидой ходили на корейский площадной театр.

В понедельник мощно угорели на корейском площадном театре KIN (Long): Proyecto Yeonhee I команды Liquid Sound.

Это был бесплатный спектакль без ограничений по возрасту в бывшем Электрозаводе. Но я не успела зарегаться и на фото с сайта не было детей лет трёх. Поэтому были сомнения, идти или нет. Но мы рискнули. И не зря! Нас пустили без предварительной регистрации. А Лида показала себя как абсолютно театральный человек.

Да, она сначала испугалась барабанов, которые грохали за сценой, но как только пёрформеры появились в поле зрения, заинтересовалась и убрала мои руки со своих ушей. Потом вообще пустилась в пляс под задорное корейское техно, вытащила старую влажную салфетку из рюкзака и начала ей махать. Остальные дети были в меньшей экзальтации, один ребёнок просто заснул.

Про перформеров. На сцену-подиум выходят четыре человека: два исполнителя ёнхи и два современных танцовщика. Про ёнхи или Yeonhee я до понедельника не знала ничего. На сайте FIBA тоже особо описаний не было. Хорошо, что команда выступала этим летом в Авиньоне, и там у постановщика Инбо Ли взяли интервью. Привожу из него цитату:

Ёнхи — это форма искусства, сочетающая традиционную перкуссионную музыку и сангмо-джит — искусство вращения лент, прикреплённых к головному убору. В традиционном корейском обществе ёнхи исполняли во время празднеств, призванных одновременно молиться о богатом урожае, обеспечивать мир и благополучие в деревне и помогать людям снять усталость после тяжёлого труда. Это художественная форма выражения, призванная объединять сообщество, создавая мощную коллективную энергию.

Наш проект родился из фундаментального вопроса: если лишить традиционных инструментов и сангмо, каким образом тело исполнителя ёнхи может существовать на современной сцене? Чтобы создать новое произведение на основе этой традиционной формы искусства и вступить в диалог с современной аудиторией, я решил сосредоточиться на теле и физических движениях исполнителей, работая совместно с хореографом, занимающимся современным танцем. Так появился KIN: Yeonhee Project I.

Если интересно посмотреть, как это примерно выглядит, есть видео с будапештского показа. В живую, конечно, всё гораздо круче. Особенно, когда перформеры приближаются к тебе с маской или кидают в твою сторону этими ленточками с шапок. Лиде дали ещё по барабану постучать.

Кто из перформеров танцор, а кто исполнитель ёнхи, мы не поняли. Это, наверное, и не важно. Важно, что мы преисполнились коллективной энергией и в первый раз сходили в не совсем детский театр втроём.

Cherepaka Адриан Леклерк

Канадский пластический спектакль про умирающую черепаху. 50 минут Леклерк мучительно скручивает себя в дугу и лишь пару раз расслабляет тело, как бы подставляя его лучам солнца. Можно было бы сказать, что это расширенная версия этюда с театральных курсов «изобрази животное». Но если бы все сдавали такие этюды, на театре бы уже летали в космос.

С первых минут в движениях Леклерк чувствуется что-то цирковое. Я думала, что это какой-то манифест против эстетизации экстремальной пластики. Так оно и оказалось. На сайте своей театральной группы Леклерк рассказывает (перевод технический):

С 15 лет я работала в различных цирках по всему миру. Я вела кочевой образ жизни, выполняя акробатические номера на грани падения. Мое тело было объектом развлечения, потребительским товаром и источником сексуальных фантазий. Мне нужно было найти способ освободиться от контроля, который система развлечений имела надо мной, над моим телом. В 2008 году я начала обучение в аспирантуре театрального факультета в Университете Квинсленда в Метрополитен-музее (UQAM), одновременно самостоятельно изучая современный танец и перформанс. Меня интересует деконструкция языка перформанса, чтобы сделать тело материалом, подходящим для тонкой сценической работы, и я исследую концепцию границ как структур. Сегодня я разрабатываю соматическую практику, основанную на акробатике, которая составляет основу моей сценической работы.

Мне нравится и идея, и воплощение. Хочу на другие спектакли Nadère arts vivants в Монреале.

Единственная загадка, почему всё-таки «черепака». В описании оговаривается, что, ну, это из восточнославянских языков слово, и всё. Как будто есть какие-то знаменитые восточнословянские черепаки или они больше всех страдают.

Забыла вчера всех поздравить с днём хоббита!

MONICA
Federico Vladimir & Pablo Lilienfeld

Не написала про самый странный и трогательный спектакль на FIBA. 

Представьте двое мужчин на сцене рассказывают про своих мам и постепенно раздеваются, но это только первые десять минут спектакля. Дальше, уже голые, они показывают фотографии и картины, какие-то видео с детскими спектаклями, липсинкуют дурацкие песенки про кока-колу, танцуют и, да, они оба всё ещё голые.

Фредерико Владимир и Пабло Лильенфельд родились в Аргентине в иммигрантских семьях, потом оба переехали в Европу. Мам обоих звали Моника. Они вместе учились в универе, но особо не общались в тот период. После их вообще развела судьба и они по какой-то неясной траектории осваивали все жанры, какие под руку попадались: кино, видео-арт, танец, перформанс, театр. Междисциплинарность их в итоге и связала. Они подружились, поработали вместе, влюбились и создали «Монику». 

Довольно мелодараматичная история, а в подкасте на этой странице Владимир и Лильенфельд шутят, что просто решили собрать все гей-стереотипы. Но удивляет другое. Удивляет, как они переносят сентиментальность на сцену и монтируют семейную сагу с детским взглядом и обнажённым телом. К слову, обнажены не только авторы.

Мама Френедрико Владимира, как только переехала из Аргентины в Испанию начала практиковать нудизм, и с 20 лет до сегодняшнего дня её тело фотографирует папа Фредерико, фиксируя каждое изменение. В спектакле есть фото и молодой Моники, и Моники, родившей троих детей, прожившей долгую жизнь.

Моника Лильенфельд, до спектакля не дожила, она умерла от рака кожи, когда Пабло было всего 13 лет. Дурацкая песенка про кока-колу становится жуткой, когда узнаёшь: раньше напиток использовали, чтобы предать загару бронзовый оттенок. Пабло поёт эту песенку на фоне картин своей матери, в них тоже много наготы и сентиментальной несуразности. Например, на одной картине цветочное кашпо с огромной грудью. В дневниках Моника пишет, что это символ абсолютной женственности. А племянники и племянницы обоих авторов, те самые дети из видеоспектаклей, смотрят на картины и смеются, потом делают из них аппликации, соединяют фото живой Моники с фантазиями умершей. 

Аппликация вообще здесь главный метод, соединить несоединимое, а дальше будь что будет, ведь уживается это как-то всё в самом человеке. 

Весь спектакль я чувствовала что-то среднее между восторгом и недоумением: «Как они РАЗРЕШИЛИ СЕБЕ это сделать?» Наивно объясняла, что в Европе просто воздух другой.

Стоит, конечно, оговориться. Детей в присутствии обнажённых авторов нет на сцене. Они есть только на видео, да и там с обнажёнными не пересекаются в одном кадре.

Хотелось бы посмотреть «Монику» ещё раз в компании с кем-то. В другие проекты пары Владимир, Лильенфельд не погружалась, но теперь мимо их имён точно просто так не пройду.