Электричка в субботу утром - вот благодать!
Заходишь в вагон и трезвых - не увидать,
Рассадные бабки и те не без огонька,
И жизнь моя после суток почти легка,
И жизнь моя после суток - счастливый сон.
Спасибо тебе за то, голубой вагон
От желтой стрелы - жаль, Мытищи не петушки.
«Сухарики, чипсы, морожено, пирожки!»:
И пьяный вагон поднимает глаза горе,
Пломбиры берет, переводит на сбер сестре.
С покоем в душе и похмельной больной башкой
Вагон возвращается разом к себе домой,
И лица отёкшие светятся, сон поправ,
Не глядя, как струйки пломбира текут в рукав.

Оч старый этюд про пьянство и безответственность (молодость и задор).

Переход

Город расплавлен весной, он пришиблен маем,
Ночью задушен звуками голосов.
Я расскажу тебе что-то, что мы не знаем.
Дай мне глотнуть из бутылки и горстку слов.
Пусть разольется по плитке мое «не слышно»,
Хлопни бутылкой об стену под звуки ног.
Эхом вина переход под Садовым дышит.
Ты ничего не можешь, но это смог.

Хоть мы под землей, но бесконечно живы!
И лживы все те, кто скажет, что жизнь бежит.
Ведь роза из битой бутылки в руке дрожит.
И память о битой бутылке в душе дрожит.

Время ещё не настало, но я
Тихо прощаюсь с райком на Лубянке,
Чествую Чистые пивом из банки
С мыслью о том, что страна не моя.

Часто хожу от Стромынки и до
Улиц Хитровки и граней Арбата.
Я, как и все, без вины виновата,
И невозможно уйти по УДО.

Кружатся голуби, как воронье
Над издыхающим телом столицы.
Башня Останкина в небе как спица.
Это уже не мое, не мое -

Все, что мое, улетело давно,
К югу, туда, где ни капли не проще,
На «Философском Эс Севене». Площе
Стала Москва, неприкаянней, но

Это не повод забыть о родстве
И не проститься в надежде на встречу.
Ночь на носу. Но пока ещё вечер
В полуумершей блестящей Москве.

Вот казалось бы, август - такой месяц, когда должно писаться лучше всего. Конец лета, но все-таки ещё лето, «Вино из одуванчиков», грушевый ликёр, все дела. Но у меня почему-то опять затык. Что в таких случаях делать? Ни малейшего понятия не имею. Я обычно просто жду.

Вот нашла чуть ли не единственное, что когда-то писала в августе и про август.

Мне не очень понравилось, что подучилось, но Мшчк сказала, что недурственно.
¯\_(ツ)_/¯

Россия-мать - она из матерей,
Которые не радуются детям.
Залёт, и через пару сотен дней
Они бегут по храмам и мечетям -

Крестить, святить, снимать с себя вину
За будущие грязные сандали,
За рваные носки и пять минут,
Когда - недолюбили, недодали.

С такими матерями гаснет взгляд
У рано повзрослевших пятилеток,
И детских снов звенящий звукоряд
Сжимается до важности отметок.

Россия-мать, дразнящая детей
Панамой, речкой, прописью, котёнком
И детством - из неважных матерей.
Ребёнок просто хочет быть ребёнком.

П****в к с*******ю в****и по-древнегречески


Волны, точившие мачту, скоро окажутся в клетках.
В петлях окажутся скалы, больно кусавшие киль.
Строят уже эшафоты крысам, бегущим по трапу.
К стенке ведут капитана, ведшего к штилю Арго.

Ну же, Орфей, бей по струнам! К Зевсу взывай и Палладе,
Сына богов Геркулеса воинам зови во главу!
Встаньте, герои Эллады! Плебс призывайте под знамя!
Долго служил вам корабль, послужите и вы кораблю.

Очень смешно, как иной раз смысл высказывания меняется в зависимости от взглядов смотрящего :)

Мы будем в учебниках датам двадцатого века
Немыслимо вторить: четырнадцать, сорок один.
Для нас - двадцать два.
Из-под круто опухшего века
Страны вылезают слезами, касаясь седин -

Седин безвременных - мужчины и мальчики. Дети
Слепых совпадений в учебниках, проклятых дат.
И ждут, как отмашки, когда повторится: в обеде
Протухшее мясо заметит уставший солдат.

Старое, но любимое.

Красный Маяк

Пыхтит-пыхтит заводик,
Хорошенький заводик,
Малюсенький заводик
В поселке Кр. Маяк.

Заводик производит -
А что он производит? -
Стеклянную бутылку
Под водку и коньяк.

Бутылка дальше едет -
Куда же она едет?
В хороший город Шуя,
Где водочный завод.

Стеклянные бутылки -
Отличные бутылки! -
Всех красномаяковцев
Спасают от невзгод.

Но скоро - очень скоро.
Насколько это скоро?
Наступит это скоро
В двухтысячном году.

Заводик разворуют,
До камня разворуют,
И красномаяковцы
Окажутся в аду.

А где же им работать?
Где маленький заводик,
Стеклянные бутылки?
Пойдемте в магазин!

Хорошеньких бутылок,
Стекляннейших бутылок,
Приехавших из Шуи,
Там просто завались.

Ах, вот они, бутылки,
Красивые бутылки,
Мы так по вам скучали,
Куда уже сильней?

И красномаяковцы,
Оставшись без работы,
Стеклянные бутылки
Встречают, как друзей.

Попробовал «Курск» - очень вкусно!
Да мало мяса.
Добрался через Осетию до Донбаса,
Налопался там, но снова хватать не стало.
«Отдай мне своих сыновей для костей и сала!

Отдай мне отца, отдавай мне родного брата!
Взамен получи половину от коловрата
И ленточкой черно-рыжей держи потешься!»

Когда ты наешься, Молох? Когда наешься?

Мои влажные фантазии о том, как я учу детей, которых ещё не родила: нумеро уно и нумеро дос

даже в грядущих пустынных столетиях
зим завывающих, мертвенных стуж,
помните лето, мечтайте о лете,
пойте, мои не рожденные дети,
мой не обвенчанный муж.
в книге ищите, в плакате, в буклете,
в город езжайте и дикую глушь:
там вам расскажут о солнечном лете.
знайте, мои не рожденные дети,
мой не обвенчанный муж – 
время циклично у нас на планете
и для диктаторов, и для чинуш.
делайте лето, боритесь о лете,
встаньте, мои не рожденные дети,
мой не обвенчанный муж.

Время придёт всему -
это совсем не ново.
Все началось со слова,
Кончится по нему.

Нем станет день и пьян.
Людики-тамагочи
После заката, к ночи
Вырастут в обезьян.

Прахом пойдут Рено,
Ауди и Тойоты.
Станет арена Йоты
Множеством лисьих нор.

В прах превращусь и я.
Крошки моих материй
В листьях лесов и прерий
Нового бытия,

Может, дождутся. Так
Было бы интересней.
Может быть, стану песней,
Может, вольюсь в пятак.

Но - мне б хотелось, чтоб
Новые человеки
В качестве картотеки
Мой изучили лоб.

Вот, что до новых них
Я донесу в ионах:
Снег на ветвях зеленых
В стеклышках расписных,

К утреннику наряд,
Запах живучий хвои,
В карандашах обои,
Чуть косоватый взгляд,
Полуседую бровь.

Знайте, мои прадети,
Чем же таким на свете
Раньше была

И не пишется, и не пашется.
Был человек-кремень,
Стал человек-кашица.
Был человек или кажется?

песенка

несется автобус по сёлам – тра-ля-тра-ля-ля,
по следу колес за автобусом мерзнет земля.
полями, лесами, танцует, поет: тыц-тыц-тыц,
хватает кого помоложе, свистает синиц.
автобус по кочкам трясется, тыдым-тыгыдым!
и дом остается пустым, препустым, препустым.
колеса скрипят: тирли-ту, тирли-ту, тирли-ту –
вот так пустота превращается в препустоту
и препростоту: не сложнее ничто
ни-
че-
го.
ямщик за рулем - ого-го, его конь - иго-го!
несутся, кричат: пам-парам, пам-парам, пам-парам,
хватают остатки чего-то по старым дворам,
того, то другого, то третьего схватят - чирик!
останется с преодиночеством в доме старик
рассказывать сказочки о рассчастливой поре
смеющейся несуществующей предетворе.

2

Грибники

Мы пойдем с ним по лесу по ягоды да грибы
И забудем про всякие “если бы да кабы”.
Не несут грибники в корзинках больничный лист,
И в лесу точно небо каждый анамнез чист.
Там кукушкины слезки – только одни из слез,
а под глупой панамой не видно, что нет волос.
Там петров – не могильный – повсюду мелькает крест,
И такое предчувствие, будто бы мир воскрес.

Мы пройдемся в поисках рыжиков и груздей,
Только оба похожие вроде бы на детей.
Никаких терапий, только лес да грибы, да мы,
Да светящие где-то там вдалеке холмы.

не печаль - тоска по таким местам,
от которых в загривке дрожь.
принести бы в глушь да оставить там,
наказать: положи, не трожь.
но в своей тоске я могу набрать и спросить его - ты идешь?
и поставить чай, и накрыть на стол,
и налить ему молока.
под шипящий из радио «вальс-бостон»
серебрится в окне река.
я отчетливо слышу в своей тоске запах меди и табака.
так мое теперь и мое тогда
образуют одно лицо.
за окном в реке шелестит вода,
замыкая годы в кольцо.
я в тоске уже не могу понять, где же птица, а где яйцо.
ее косы обвили меня, сплели,
кудри мне дышать не дают.
у кудрей и запах, и цвет земли,
а в землистых глазах шелестят нули.
отпусти меня, память. и пусть в тебе колыбельные мне поют.