Мир двойственен.
Ночь сменяет день. Цветущее лето неторопливо гибнет, оборачиваясь холодом зимы. Рождение вдыхает жизнь в хлипкое тельце, которое проживает свой век, неспеша сгнивая в объятиях неотвратимой смерти. Империи, возводимые веками, однажды оказываются погребенными под толщей земной породы ископаемыми.
Все имеет свой конец, который вальяжно шагает по улицам городов, истребляя воспоминания, уничтожая изжившие себя традиции, стирая с лица земли все и всех; даже тех, кто надеется изменить уклад вселенной в угоду себе.

Такие привилегии доступны только Ему.

— Ты должен был вернуться, — туман тёплой улыбки стирается с лица Минервы, которое теперь кажется раздосадованным, — я же говорила, они нуждались в тебе.

— Грейнджер!

Она выныривает из собственного омута памяти, едва вздрагивая, когда чувствует чьё-то прикосновение к своему плечу справа, и фокусируется на Кингсли, отпивающем немного кофе из своей чашки. Но это не он звал её. Гермиона отводит взгляд от Бруствера. Скользит им по блёклой столешнице, на которой лежат какие-то бумаги, пергаменты и несколько пепельниц. Ведёт его выше, к рукам, украшенным длинными и серебристыми шрамами-молниями, с побитыми и опухшими костяшками на пальцах.

— Что, Уизли?! — не выдержав, с откровенной и ядовитой издёвкой спрашивает девушка у гриффиндорца в ответ. Она видит, чувствует, знает, что разозлила его.

«Плевать. Мне ведь тоже больно»