Я только что выяснила, что сегодня в России, оказывается, какой-то День отца.

Вот это у меня чувство момента!

То есть вот настоящие блогеры (или админы библиотечных соцсетей) сверяются с календарём, составляют контент-план, все дела, а я просто захотела и забацала пост про папу и его книжки, и вот те на:)

Люблю синхронии.

Цвета луны и вянущей малины —
Твои, закат и тление — твои,
Тревожит ветр пустынные долины,
И, замерзая, пенятся ручьи.

И лишь порой, звеня колокольцами,
Продребезжит зелёная дуга.
И лишь порой за дальними стволами
Собачий лай, охотничьи рога.

И снова тишь… Печально и жестоко
Безмолвствует холодная заря.
И в воздухе разносится широко
Мертвящее дыханье октября.

Георгий Иванов

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Времена и погоды нынче такие, что многим не хочется выбираться из-под тёплых одеял. Тем паче разве не одеяло — наш самый надёжный щит, самое безопасное убежище ещё с тех затерянных в детстве ночей, когда в темноте нас могли поджидать любые страхи (строго в соответствии с силой нашего воображения)?

Октябрь и ноябрь сливаются в тягучий, нуарный макабрь — время застывания, замирания и умирания, когда сон напоминает смерть, а смерть похожа на сон. Время зыбких границ.

А ведь одеяло — эта та самая граница и есть, способная отделить не только маленького, а вообще любого человека от того, чего он боится.

Кого-то пугают монстры под кроватью, кого-то — подъём в 6 утра и дорога до работы под холодным дождём, кого-то — необходимость надевать на себя сто одёжек вместо чего-то легкомысленно-летнего или вообще необходимость вставать и делать дела etc. А кого-то пугает сама жизнь, ведь макабрь — время победившего мортидо, чего уж.

У Бориса Рыжего в «Пробуждении» лирический герой прячется от жизни как раз под одеялом:

«…ах, укрой от жизни, одеялко,
разреши несложную задачу».
Боже, как себя порою жалко —
надо жить, а я лежу и плачу.

А в стихотворении Николая Минского, поэта и философа, одеяло способно укрыть героя от всего: от жизни, от смерти и даже от докучных тайн бытия:

Лежал я где-то на одре недуга.
Мутился ум. И вдруг Она предстала,
Твердя: «Молись! Я — вечности начало,
Я  — ключ всех тайн, порог священный круга».
И я ответил с дрожию испуга:
— Мне холодно. Поправь мне одеяло.

Укрыться, спрятаться, как земля под облетевшей листвой, а потом и под снегом, и так дожить до весны или до любого момента, когда душе станет достаточно тепло.

Как жаль, что сезон моих собственных тревог — вовсе не макабрь, а лето, и куда прятаться там, я пока не придумала. Под одеялом-то жарко.

Моё (около)литературное бытие в последнее время несколько хаотично и редко складывается в занятные тексты.

По производственной необходимости (по зову сердца, впрочем, тоже) читаю много поэзии, а ещё Достоевского. Вполне макабрьский набор.

Думаю всю неделю о том, как Папуша на некоторых фотокарточках напоминает Анну Ахматову, но не писать же об этом отдельный пост (в 140 знаков), не о стихах же речь.

Думаю и о том, что вот у Михаила Елизарова (а он один из моих любимых писателей ващета) вышел новый роман, а я всё ещё не прочла «Землю» (и книга с укором глядит на меня из шкафа, да). Я и правда иногда отношусь к книгам, как усопшая бабка из интернет-притчи к императорскому фарфору и шёлковому белью: приберегаю на потом, откладываю удовольствие. Не очень-то и разумно в наши неспокойные времена.

Читаю (со скрипом) стихи на цыганском (Есенина вот, например, нашла) и ругаю себя за то, что не занимаюсь грамматикой как следует, да и вообще на язык сейчас подзабила. А всё потому, что моё (около)литературное бытие в последнее время несколько хаотично, ага. Даже и рассказать нечего:)

#чеммызанятывтени

Октябрь

Октябрь.
Ох, табор!
Трамваи скрипучи —
кибитки, кибитки!
Прохожие цугом —
цыгане, цыгане!
На чёрном асфальте —
на чёрной копирке
железные лужи лежат в целлофане.

Октябрь!
Отары
кустарников —
каждый сучочек отмечен.
Стригут неприкаянных, наголо бреют.
Они — по-овечьи,
они — по-овечьи
подергивают животами и блеют.

Вот листьям дадут ещё отпуск на месяц:
витайте!
Цветите!
Потом протоколы
составит зима.
И всё будет на месте:
достойно бело,
одинаково голо.

Виктор Соснора

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Сегодня прочла у Андрея Аствацатурова, что противопоставление филистера и художника не столько универсальная тема (хотя и Пушкин, и Байрон её касались, например), сколько чисто немецкая:

Великий разрыв в культуре переживали только немцы

и

прописали свой диагноз всей Европе, которая подобным никогда не болела.

И я задумалась.

Да, возможно, немцы действительно однажды реально слишком сильно загнались по этому поводу. Ну так, во-первых, тот же немецкий романтизм — это не столько литература даже, сколько философия, даже если выглядит как странная сказка, так что всё прям ну очень серьёзно. А во-вторых, немцы en masse будто бы склонны к излишнему рвению и сопутствующей ему дотошности, потому, кажется, и писали об этом дольше и методичнее всех остальных.

В меня саму как германиста это извечное Bürger vs. Künstler вбито, конечно, намертво. Я легко нахожу эту оппозицию в совершенно разных текстах, независимо от времени и места их написания. Возможно, это просто необратимые изменения в моём мозгу под воздействием германистики. Возможно, это немецкие романтики и иже с ними оказали значительное влияние на отдельных авторов (или снова на меня, да:) Возможно, если не конфликт, то некоторое напряжение между условными обывателями и условными же творческими людьми действительно существует в жизни, и о нём периодически пишут всякие там книжки. Возможно, я просто играю в интерпретацию и дело в моём селективном внимании. Как знать!

В карманах Штанов завалялось несколько текстов, где я вспоминаю о бюргерах и кюнстлерах. Один из них, например, про книгу, в которой автор ставит эту проблему (или «проблему»?) с ног на голову. Сейчас покажу, как.

ХУДОЖНИК ОТ СЛОВА «ХУДО»(С)

«Да здравствует фикус!» Джорджа Оруэлла — классический кюнстлерроман, но вывернутый наизнанку.

Главный герой, Гордон Комсток, мог бы преуспеть как рекламщик, но вот беда — его стихи однажды похвалили, и в Комстоке проснулся Художник. Такой, знаете, нарочитый. Будто слепленный из героев немецкого романтизма, но хорошенько обросший бюргерскими клише о нём.

Да ведь Комсток бюргер и есть. Бюргер, который старательно косплеит Кюнстлера сообразно своим — весьма поверхностным, pardon my French, мещанским — представлениям. Быть художником для него значит прозябать в нищете, презирая деньги и тех, кто их имеет; пренебрегать «условностями среднего класса» — гигиеной, вежливостью, здравым смыслом; утопать в жалости к себе, заниматься самобичеванием, считая при этом других — не творческих — людей хуже и ниже себя.

Эдакая карикатура. Киножурнал «Фитиль» для среднего класса. Мол, повыпендривался парень да и оценил все прелести фикусов и фарфоровых сервизов.

В отличие от классического кюнстлерромана мы здесь видим не эволюцию Художника, который в финале в каком-то смысле «возвышается» над миром и его суетой, а «возвращение блудного бюргера» — ролевая игра окончена, костюм и маска сняты, позвольте уютно устроиться в кресле и в мире заодно.

Читаешь и думаешь: Ай да Оруэлл, ловко он разделался с псевдохудожниками, со всеми их романтическими потугами. Спел гимн среднему классу. Как говорится, кто не был кюнстлером в юности — у того нет сердца, кто остался им в зрелости — у того нет мозгов. Да здравствует фикус!

Отличная сатира, шажок в сторону «1984» (филологи там накопали предпосылок), но тут выясняется, что сам Оруэлл «Фикуса» стыдился, ибо написал книгу исключительно ради денег — признавался в одном письме, что опубликовал её, потому что помирал с голоду, а никаких хороших идей не было. Нужно было хоть что-то, за что дадут сотню-другую фунтов.

И тут болезненная зацикленность героя на деньгах — а Комсток думает о них постоянно — не выглядит так уж отвратительно. А его «воцарение» в уютном, тёплом и сытом бюргерском мирке уже не кажется капитуляцией слабака. Голод не тётка — ни Комстоку, ни Оруэллу. Под таким углом «Да здравствует фикус» — уже не сатира, а горькая (само)ирония писателя.

В дневнике Гофмана, автора одного из самых известных и значимых кюнстлерроманов «Житейские воззрения кота Мурра», есть запись: «Продал старый сюртук, чтобы поесть». Случается, художники — великие в том числе — голодают, да. Но голод сам по себе не сделает из тебя художника, если в тебе нет таланта. А одарённый человек прекрасно может творить и сытым. И никакие филистерские фикусы ему не страшны. Пусть растут.

#из_кармана {2021}

В оригинале книга Оруэлла «Да здравствует фикус!» называется “Keep the Aspidistra Flying”. Когда я читала её и писала этот вот текст, я, конечно, задалась вопросом: почему аспидистру заменили на фикус? Ответ был максимально прост, и мне показалось, переводчик Вера Домитеева нашла вполне элегантное решение.

Аспидистра была чрезвычайно популярна в Англии в Викторианскую эпоху, настолько, что люди с ней аж фотографировались (покажу картинки в комментах). Всё потому, что немногие комнатные растения могли выжить в токсичной атмосфере викторианских гостиных, и я сейчас не про славные нравы тех лет, а про микроклимат: топили углём, освещали помещения газом, тут надо быть стойким, чтобы выжить. Аспидистра справлялась. Благодаря этому качеству и распространилась, и стала символом успешного среднего класса, крепко стоящего на ногах.

Ко времени когда Оруэлл писал свой роман (1936), символ этот поистрепался и оброс негативными коннотациями. Не живучесть и стабильность, а косность и ограниченность, примету — pardon my French — мещанского быта видел в аспидистре Комсток, потому и уничтожить её стремился: убей аспидистру и убьёшь филистера в себе.
Однако в финале герой всё же встаёт под её знамёна (см. название:)

Похожая история произошла в СССР с фикусом. Изначально фикус должен быть вытеснить старорежимные герани с подоконников, стать символом нового быта, во всяком случае гуляет по сети цитата: «по герани бить фикусом… канарейку — чижом». Штош, шеи канарейкам сворачивать предлагал и Маяковский («О дряни»), а вот о растениях, вроде, не высказывался.

В любом случае, фикус действительно кажется самым популярным советским комнатным растением в 1940-1950-х, и увидеть его можно не только на картине Александра Лактионова «Переезд на новую квартиру», затасканной игроками в интерпретацию, но и на огромном количестве повседневных, не постановочных фото (покажу в комментариях).
Со временем советский фикус, как и викторианская аспидистра, оброс пресловутыми «мещанскими» ассоциациями, просто потому что был у всех. А Человеку Будущего, как и Художнику, не положено ведь быть как все, ну.

Русское название оруэлловского романа видится мне вполне удачным, потому что, скорее всего, не всякий русскоязычный читатель разглядит все смысловые слои несчастной аспидистры (некоторые вообще могут быть не в курсе, что это за аспидистра такая — как я, например, когда взялась за эту книгу:), а вот про фикус знают все и ассоциативный ряд — может быть, не такой прихотливый, как оригинальный, — тоже выстроят легко.

Мне кажется, это вполне хороший пример «одомашнивания» в переводе, хотя у ботаников и растениеводов, возможно, могут возникнуть вопросики. Но я филолог, мне норм.

Пока рассказывала про фикусы, чуть не забыла про давно заготовленный #котэнт для 31 октября.

АтмосфЭра тут правда совершенно не самайновая, несмотря на тыкву и меховатую чОрную кошЬку, но не за то мы любим Джека Керуака тащемта)

Перешагни, перескочи,
Перелети, пере- что хочешь —
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи…
Сам затерял — теперь ищи…

Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.

Владислав Ходасевич

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Изобилие книг в моих шкафах и в целом мире радует и печалит меня одновременно. Я, конечно, как Борхес, представляю «рай своего рода библиотекой», но ведь туда ещё попасть надо хочется и тут успеть побольше прекрасного прочесть.

Веркин в «Сороке на виселице» пишет о фрустрации не только читателей, но и писателей:

…землян якобы угнетает наличие огромного количество непрочитанных книг, им нелегко принять тот факт, что сокровищница накопленных за тысячелетия ценностей является, по сути, мёртвой, так как не может быть освоена физически.
Это знание опосредованно приводит к застою в философии, социологии и литературе — современные художники и мыслители заранее испытывают муки совести оттого, что их возможные творения оставят невостребованными шедевры прошлого, отодвинут их в очереди на восприятие, художники отказываются от создания новых произведений, осознанно принимают печать безмолвия.

Странно однако, почему эти писатели думают, что именно новое оставляет старое под спудом. Я б переживала, зачем писать ещё что-то, где гарантии, что до твоего опуса кто-то вообще доберётся, когда на свете уже столько чудесных книг, проверенных временем. Есть, впрочем, и филологическое утешеньице: у произведения ведь существует не только адресат, но и нададресат, некто третий в паре автор/читатель — хоть просвещённые потомки (которые непременно поймут и оценят), хоть парочка литературоведов (которым понадобятся актуальность и новизна), а может, и вовсе Бог (в самом широком и разнообразном смысле). И не стоит тут вспоминать велимудрое изречение Макса Фрая, мол, «Вечность не умеет читать», всё она умеет и небось тоже фрустрируется из-за бесконечного списка чтения, как и мы.

Вдогонку вчерашнему посту о необъятных списках чтения я ващета хотела написать об «Иерусалиме» Алана Мура, который я ещё не прочла, но уже имею кое-что сказать по поводу:)

Однако утром в тг-ленте меня подстерегла дискуссия вокруг Голдинга. В дискуссии я не участвовала, ибо она и не о литературе была так-то, зато в очередной раз восхитилась прихотливостью читательской рецепции.

Но вот незадача: я теперь вместо того, чтобы спокойно заниматься домашним хозяйством, занимаюсь им беспокойно — в думах о Голдинге, о котором провела некоторое количество семинаров в бытность на кафедре настоящей, а не воображаемой, ну и, как водится, о литературе вообще.

Наверное, даже напишу об этом. Когда вымою окна, натру пол, выбелю кухню, выполю грядки, посажу под окнами семь розовых кустов, познаю самоё себя и намелю кофе на семь недель(с). Ну, может, чуть раньше, да.

Эта осень такая заячья,
И глазу границы не вывести
Осени робкой и зайца пугливости. Окраскою жёлтой хитёр
Осени жёлтой житёр.
От гривы до гребли
Всюду мёртвые листья и стебли.
И глаз остановится слепо, не зная, чья —
Осени шкурка или же заячья.

Велимир Хлебников

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам