Бывает, прочтёшь книгу одним махом, с удовольствием прочтёшь, и какое-то время после всё крутишь её в голове, всё думаешь и вдруг осознаёшь в ней и несостыковки, и нелогичности, и даже будто бы излишества зряшные, шероховатости стилистические, такое вот. Но всё это уже не имеет никакого значения, потому что книга живёт, дышит и держит тебя за сердце.

Бывает, прочтёшь книгу и покиваешь, мол, да-а-а, написано мастерски и шикарно, прямо ах, ну да и пусть её. Мозг автору поаплодировал и остался доволен, а у сердца есть и другие радости, штош.

Бывает, прочтёшь книгу, а та ни уму, ни сердцу. Зачем, спрашивается, читала, не бросила по пути? Ну как. Нужно ведь было убедиться. Хвалили же, писали зазывные аннотации, восторженные отзывы, возможно, даже сам автор делал многозначительное лицо в интервью и раздавал обещания. Но вместо хорошей истории тебе будто подсунули пустой (и ладно бы если ещё так) фантик от конфеты, и хочется спросить, как Серёжа в одноимённой повести: «Дядя Петя, ты дурак?». Причём спросить не только у автора, но и у себя самой тоже. Зачем только время потратила, у тебя его что, вагон?

Одна и та же книга может оказаться в разных пунктах у разных читателей. Рецепция такая рецепция. И если раскручивать эту филологическую карусель сильнее (пока не затошнит, да), получится, что и книга-то эта не будет уже одной и той же, а будет создаваться заново для каждого отдельного читателя в момент чтения, и тогда какие вопросы к автору ваще? Барт вон его убил почти 60 лет назад. Ну а Лоран Бине, например, убил самого Барта (не иначе в отместку).
Филология — страшная вещь, ну.

Словно ты…

Эта жизнь моя —
камешек лёгкий,
словно ты. Словно ты,
перелётный,
словно ты,
попавший под ноги
сирота проезжей дороги;
словно ты,
певучий клубочек,
бубенец дорог и обочин;
словно ты,
что в день непогожий
затихал
в грязи бездорожий,
а потом
принимался снова
плакать искрами
в лад подковам;
словно ты,
пилигрим, пылинка,
никогда не мостивший рынка,
никогда не венчавший замка;
словно ты, неприметный камень,
неприглядный для светлых залов,
непригодный для смертных камер...
словно ты, искатель удачи,
вольный камешек,
прах бродячий...
словно ты, что рождён, быть может,
для пращи, пастухом несомой...
лёгкий камешек придорожный,
неприкаянный,
невесомый...

Леон Фелипе

{перевод с испанского
Анатолия Гелескула}

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Андрей Аствацатуров, прекрасный, к моей вящей радости завёл (наконец!) канал и в тележке и тут же напомнил одним своим постом, почему мне не следует слишком уж сильно грустить об оставленной мною работе в университете:)

Когда вручают какую-нибудь книжную премию, я обычно пощу тут (около)литературных котиков, но сегодня вытряхну из архивов свой старенький текст про свежего лауреата Ясной Поляны — Сухбата Афлатуни.

Карманы Штанов набиты текстами, опубликованными в теперь уже запретных соцсетках, и иногда мне хочется делиться этим драгоценным барахлом тут. Чего ему зря пропадать.

↓ ↓ ↓

APPLE OF MY EYE

Сухбат Афлатуни — псевдоним поэта Евгения Абдуллаева, переводится с узбекского «Диалоги Платона», такой вот замес востока и запада уже в имени автора. «Глиняные буквы, плывущие яблоки» — повесть-притча о затерянном где-то в постсоветской Средней Азии селении, эдаком узбекском Макондо, если хотите, только дождь там не идёт вовсе. Впрочем, мне кажутся нечестными подобные сравнения, когда любую прозу с — pardon my French — «этническим колоритом» и элементами магического реализма пытаются мерить Маркесом или там Павичем. Всяк хорош сам по себе, если уж хорош. А Афлатуни прекрасен.

«Глиняные буквы» — проза поэта, никаких лишних слов, всё выверено вплоть до созвучий. Сюжет прост для пересказа, но текст насыщен аллюзиями, метафорами и символами, которые Афлатуни не швыряет тебе в лицо с размаху, как любят некоторые авторы, а бережно прячет в ткани повествования, как спрятаны были древние буквы в стенах старого здания и шрамах Ойнисы.

Это история о мире, формируемом логосом: алфавитом, что складывается в молитву, русской литературой, что пустила корни на чужой земле и дала свои странные плоды, «новоязом» Председателя и легендами, где реальность переплетается с вымыслом.

Текст Афлатуни переменчив, как Протей, или, скорее, как мираж в пустыне. Он неустойчив, только казался чётким и ясным — протяни руку и ухватишь смысл, но вот он дрожит, размывается, меняет очертания и краски, обманывает ожидания или ускользает от тебя и вновь манит откуда-то из жаркого марева. Следуя за этим мороком, можно добраться до настоящего оазиса, а можно затеряться среди песка и ветра — так по-разному воспринимается финал. Что, впрочем, никак не мешает насладиться чтением.

По реке приплыли три яблока. Одно автору книги, другое автору поста, третье тому, кто их прочитал.

#из_кармана {2020}

Я только что выяснила, что сегодня в России, оказывается, какой-то День отца.

Вот это у меня чувство момента!

То есть вот настоящие блогеры (или админы библиотечных соцсетей) сверяются с календарём, составляют контент-план, все дела, а я просто захотела и забацала пост про папу и его книжки, и вот те на:)

Люблю синхронии.

Цвета луны и вянущей малины —
Твои, закат и тление — твои,
Тревожит ветр пустынные долины,
И, замерзая, пенятся ручьи.

И лишь порой, звеня колокольцами,
Продребезжит зелёная дуга.
И лишь порой за дальними стволами
Собачий лай, охотничьи рога.

И снова тишь… Печально и жестоко
Безмолвствует холодная заря.
И в воздухе разносится широко
Мертвящее дыханье октября.

Георгий Иванов

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Времена и погоды нынче такие, что многим не хочется выбираться из-под тёплых одеял. Тем паче разве не одеяло — наш самый надёжный щит, самое безопасное убежище ещё с тех затерянных в детстве ночей, когда в темноте нас могли поджидать любые страхи (строго в соответствии с силой нашего воображения)?

Октябрь и ноябрь сливаются в тягучий, нуарный макабрь — время застывания, замирания и умирания, когда сон напоминает смерть, а смерть похожа на сон. Время зыбких границ.

А ведь одеяло — эта та самая граница и есть, способная отделить не только маленького, а вообще любого человека от того, чего он боится.

Кого-то пугают монстры под кроватью, кого-то — подъём в 6 утра и дорога до работы под холодным дождём, кого-то — необходимость надевать на себя сто одёжек вместо чего-то легкомысленно-летнего или вообще необходимость вставать и делать дела etc. А кого-то пугает сама жизнь, ведь макабрь — время победившего мортидо, чего уж.

У Бориса Рыжего в «Пробуждении» лирический герой прячется от жизни как раз под одеялом:

«…ах, укрой от жизни, одеялко,
разреши несложную задачу».
Боже, как себя порою жалко —
надо жить, а я лежу и плачу.

А в стихотворении Николая Минского, поэта и философа, одеяло способно укрыть героя от всего: от жизни, от смерти и даже от докучных тайн бытия:

Лежал я где-то на одре недуга.
Мутился ум. И вдруг Она предстала,
Твердя: «Молись! Я — вечности начало,
Я  — ключ всех тайн, порог священный круга».
И я ответил с дрожию испуга:
— Мне холодно. Поправь мне одеяло.

Укрыться, спрятаться, как земля под облетевшей листвой, а потом и под снегом, и так дожить до весны или до любого момента, когда душе станет достаточно тепло.

Как жаль, что сезон моих собственных тревог — вовсе не макабрь, а лето, и куда прятаться там, я пока не придумала. Под одеялом-то жарко.

Моё (около)литературное бытие в последнее время несколько хаотично и редко складывается в занятные тексты.

По производственной необходимости (по зову сердца, впрочем, тоже) читаю много поэзии, а ещё Достоевского. Вполне макабрьский набор.

Думаю всю неделю о том, как Папуша на некоторых фотокарточках напоминает Анну Ахматову, но не писать же об этом отдельный пост (в 140 знаков), не о стихах же речь.

Думаю и о том, что вот у Михаила Елизарова (а он один из моих любимых писателей ващета) вышел новый роман, а я всё ещё не прочла «Землю» (и книга с укором глядит на меня из шкафа, да). Я и правда иногда отношусь к книгам, как усопшая бабка из интернет-притчи к императорскому фарфору и шёлковому белью: приберегаю на потом, откладываю удовольствие. Не очень-то и разумно в наши неспокойные времена.

Читаю (со скрипом) стихи на цыганском (Есенина вот, например, нашла) и ругаю себя за то, что не занимаюсь грамматикой как следует, да и вообще на язык сейчас подзабила. А всё потому, что моё (около)литературное бытие в последнее время несколько хаотично, ага. Даже и рассказать нечего:)

#чеммызанятывтени

Октябрь

Октябрь.
Ох, табор!
Трамваи скрипучи —
кибитки, кибитки!
Прохожие цугом —
цыгане, цыгане!
На чёрном асфальте —
на чёрной копирке
железные лужи лежат в целлофане.

Октябрь!
Отары
кустарников —
каждый сучочек отмечен.
Стригут неприкаянных, наголо бреют.
Они — по-овечьи,
они — по-овечьи
подергивают животами и блеют.

Вот листьям дадут ещё отпуск на месяц:
витайте!
Цветите!
Потом протоколы
составит зима.
И всё будет на месте:
достойно бело,
одинаково голо.

Виктор Соснора

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Сегодня прочла у Андрея Аствацатурова, что противопоставление филистера и художника не столько универсальная тема (хотя и Пушкин, и Байрон её касались, например), сколько чисто немецкая:

Великий разрыв в культуре переживали только немцы

и

прописали свой диагноз всей Европе, которая подобным никогда не болела.

И я задумалась.

Да, возможно, немцы действительно однажды реально слишком сильно загнались по этому поводу. Ну так, во-первых, тот же немецкий романтизм — это не столько литература даже, сколько философия, даже если выглядит как странная сказка, так что всё прям ну очень серьёзно. А во-вторых, немцы en masse будто бы склонны к излишнему рвению и сопутствующей ему дотошности, потому, кажется, и писали об этом дольше и методичнее всех остальных.

В меня саму как германиста это извечное Bürger vs. Künstler вбито, конечно, намертво. Я легко нахожу эту оппозицию в совершенно разных текстах, независимо от времени и места их написания. Возможно, это просто необратимые изменения в моём мозгу под воздействием германистики. Возможно, это немецкие романтики и иже с ними оказали значительное влияние на отдельных авторов (или снова на меня, да:) Возможно, если не конфликт, то некоторое напряжение между условными обывателями и условными же творческими людьми действительно существует в жизни, и о нём периодически пишут всякие там книжки. Возможно, я просто играю в интерпретацию и дело в моём селективном внимании. Как знать!

В карманах Штанов завалялось несколько текстов, где я вспоминаю о бюргерах и кюнстлерах. Один из них, например, про книгу, в которой автор ставит эту проблему (или «проблему»?) с ног на голову. Сейчас покажу, как.

ХУДОЖНИК ОТ СЛОВА «ХУДО»(С)

«Да здравствует фикус!» Джорджа Оруэлла — классический кюнстлерроман, но вывернутый наизнанку.

Главный герой, Гордон Комсток, мог бы преуспеть как рекламщик, но вот беда — его стихи однажды похвалили, и в Комстоке проснулся Художник. Такой, знаете, нарочитый. Будто слепленный из героев немецкого романтизма, но хорошенько обросший бюргерскими клише о нём.

Да ведь Комсток бюргер и есть. Бюргер, который старательно косплеит Кюнстлера сообразно своим — весьма поверхностным, pardon my French, мещанским — представлениям. Быть художником для него значит прозябать в нищете, презирая деньги и тех, кто их имеет; пренебрегать «условностями среднего класса» — гигиеной, вежливостью, здравым смыслом; утопать в жалости к себе, заниматься самобичеванием, считая при этом других — не творческих — людей хуже и ниже себя.

Эдакая карикатура. Киножурнал «Фитиль» для среднего класса. Мол, повыпендривался парень да и оценил все прелести фикусов и фарфоровых сервизов.

В отличие от классического кюнстлерромана мы здесь видим не эволюцию Художника, который в финале в каком-то смысле «возвышается» над миром и его суетой, а «возвращение блудного бюргера» — ролевая игра окончена, костюм и маска сняты, позвольте уютно устроиться в кресле и в мире заодно.

Читаешь и думаешь: Ай да Оруэлл, ловко он разделался с псевдохудожниками, со всеми их романтическими потугами. Спел гимн среднему классу. Как говорится, кто не был кюнстлером в юности — у того нет сердца, кто остался им в зрелости — у того нет мозгов. Да здравствует фикус!

Отличная сатира, шажок в сторону «1984» (филологи там накопали предпосылок), но тут выясняется, что сам Оруэлл «Фикуса» стыдился, ибо написал книгу исключительно ради денег — признавался в одном письме, что опубликовал её, потому что помирал с голоду, а никаких хороших идей не было. Нужно было хоть что-то, за что дадут сотню-другую фунтов.

И тут болезненная зацикленность героя на деньгах — а Комсток думает о них постоянно — не выглядит так уж отвратительно. А его «воцарение» в уютном, тёплом и сытом бюргерском мирке уже не кажется капитуляцией слабака. Голод не тётка — ни Комстоку, ни Оруэллу. Под таким углом «Да здравствует фикус» — уже не сатира, а горькая (само)ирония писателя.

В дневнике Гофмана, автора одного из самых известных и значимых кюнстлерроманов «Житейские воззрения кота Мурра», есть запись: «Продал старый сюртук, чтобы поесть». Случается, художники — великие в том числе — голодают, да. Но голод сам по себе не сделает из тебя художника, если в тебе нет таланта. А одарённый человек прекрасно может творить и сытым. И никакие филистерские фикусы ему не страшны. Пусть растут.

#из_кармана {2021}