Как всегда прекрасное у Екатерины Ракитиной

Миниатюра другая, текст прежний, тут ничего не меняется.

Это один из любимых моих сюжетов у человечества.
Ещё до зари — в сущей тьме — женщины выходят из дома, захватив всё необходимое, у них дело. Так получилось, что в этом мире у женщин любая беда — ещё и дело, всех нужно встретить, накормить, за всеми помыть, не забыть ничего, собрать заранее на завтра, чтобы поутру не перебудить отплакавший своё и уснувший дом. Что бы ни было, надо встать затемно и двигать мир, где толкая, где волоком, не потому что хочется, но потому что привычка, выучка, арматура, которая стоит, даже когда всё обрушилось.

И вот они идут, коротко переговариваются, кутаются в траурные покрывала от рассветного холода, и нет в мире ничего, кроме горя.

Есть — и сейчас они об этом узнают.

Пасха

На полях черно и плоско,
Вновь я Божий и ничей!
Завтра Пасха, запах воска,
Запах тёплый куличей.

Прежде жизнь моя текла так
Светлой сменой точных дней,
А теперь один остаток
Как-то радостно больней.

Ведь зима, весна и лето,
Пасха, пост и Рождество,
Если сможешь вникнуть в это,
В капле малой — Божество.

Пусть и мелко, пусть и глупо,
Пусть мы волею горды,
Но в глотке грибного супа —
Радость той же череды.

Что запомнил сердцем милым,
То забвеньем не позорь.
Слаще нам постом унылым
Сладкий яд весенних зорь.

Будут, трепетны и зорки,
Бегать пары по росе,
И на Красной, Красной горке
Обвенчаются, как все.

Пироги на именины,
Дети, солнце… мирно жить,
Чтобы в доски домовины
Тело милое сложить.

В этой жизни Божья ласка,
Словно вышивка, видна,
А теперь ты, Пасха, Пасха,
Нам осталася одна.

Уж её не позабудешь,
Как умом ты ни мудри.
Сердце теплое остудишь? —
Разогреют звонари.

И поют, светлы, не строги:
Дили-бом, дили-бом бом!
Ты запутался в дороге?
Так вернись в родимый дом.

Михаил Кузмин

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Андрей Алексеевич вот пишет о том, что подбешивает и меня.

В «Видят фигу» эти «писания» попали ещё в 2019.

В контексте поста выше и комментов к нему ассоциативно вспомнилась история о филологической глухоте и внезапном Некрасове, которую я рассказывала в самом начале Штанов.

Часть первая
Часть вторая

Если я и пишу тут личное, то обычно только так или иначе связанное с литературой. Но в День Победы — личные истории для меня важнее и глубже книг (какими бы значимыми и сильными те ни были). Такие истории я люблю читать в блогах и соцсетях куда больше «списков произведений на тему» и всегда радуюсь, когда кто-то решается поделиться вот таким сокровенно-семейным, выросшим из огромной печали и/или огромной же радости.

Из четырёх моих прадедов воевали двое. Вернулся один — и возможно, из-за того, что он смог дальше жить жизнь, я думаю в этот день больше не о нём, а о том, которому навсегда теперь 31, которого я переросла почти уже на десять лет.

Анатолий Недремский, отец моей бабушки по маминой линии, пропал без вести летом 1942. Долгие, долгие годы мы не знали ничего, кроме этого. И даже о довоенной его жизни знали совсем мало.

Фронтовые письма затерялись во многих переездах, прабабушка почти не рассказывала о нём, а бабушка была совсем крохой — помнит только, как провожали его, сидели возле кремлёвской стены (солдаты уходили с площади Минина), и он был уже в шинели. А до этого — шил шикарные туфли горьковским модницам, переплывал Волгу, любил жену и дочку. Не очень-то много могу я рассказать детям. Могу вот ещё показать «парадный» портрет и любительское фото, где все молодые и весёлые, — дед был красивым.

Его военную историю я собираю по строчке уже несколько лет. Постепенно появляются новые документы в сети, растёт объём данных. Мы знали, что, вроде бы, он пропал под Севастополем, а Севастополь летом 42-го — это почти без шансов.

Недавно нашли документы: служил в 386-й СД, той, что была расформирована в июле 1942 — там из 14000 выжило человек двести, кажется. А сегодня вот узнала, что остатки его батальона погибли на Сапун-горе. Не знаю, был ли он среди тех оставшихся или погиб раньше. Но вот — ещё одна строчка в этой истории.

В ней нет чуда, нет подтверждённого документами героизма, есть просто родной человек, которого мы никогда не знали, но благодаря которому — как и многим другим людям, вернувшимся и погибшим, — мы сейчас живы.

С Днём Победы!

Они придут из красного рассвета,
Из жадной необузданной весны,
Из этого непознанного где-то,
Где для живых придумывают сны.

Они придут с глазами цвета стали,
Пошутят, мол, когда ещё придём.
Расскажут, что однажды их забрали
Балтийский лёд и волжский чернозём.

Они придут из страха и тревоги,
Из сорок первой гибельной зимы,
И скажут: «Мы живые. Мы не боги.
Смотрите, вы такие же, как мы.

И этот блеск, расплывчатый и зыбкий,
И этот свет, в который мы уйдём,
Останется в сияющей улыбке
На дедовском альбоме фронтовом».

Александр Пелевин

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Ну вот иногда собрать книжечки по цвету будто бы даже имеет некий практический смысл:)

Я тут снова триггернулась об очередной совет от очередной организаторки пространства на тему: чо делать со всеми этими уродскими книжками, если не можешь выкинуть их к чертям они тебе дороги?

Ладно ещё когда велят расставить книги сугубо по цвету. Смотрится нарядненько, и даже ориентироваться можно. Мне бы мешало, что всё вразнобой, и там, допустим, два романа Ричарда Руссо стоят на синей полочке, а один — на красной (и вообще я люблю книжную пестрядь). Но кому-то, не исключаю, будет хорошо и удобно (и на фоточках эффектно).

Я даже как-то могу понять (пусть и с трудом) рекомендацию обернуть все (все, вы представьте!) книги в светлую бумагу (можно ведь проставить номерки и — pardon my French — каталогизировать всё это дело). Переплёл же мистер Пипс свою обширную библиотеку заново исключительно во имя красоты и порядка. Но Пипс там вообще с оформлением и расстановкой упоролся немножко — вы почитайте при случае про его книжные шкафы. И (про) самого Пипса тоже, если вдруг не, он клёвый.

А вот что совсем не клёво — это переставлять все книги корешком назад, страницами вперёд. Всякий раз фигею, как вижу этот чудо-совет. Нет, если у человека полторы книги, можно и так, не запутается, наверно. Но если книжек сотни или, скорее, тысячи? Организаторка пространства вот рекомендует сначала сфотографировать книжный шкаф as is, а потом сверяться с фоточкой в своих поисках. Невероятно удобно, чо.

Ну да, ну да, когда-то в европейских библиотеках книги ставили корешком внутрь, а к каждому шкафу крепили список содержимого, и жили же как-то. Так там и книжки цепью к полке приковывали, например — тоже, знаете ли, своего рода лайфхак для поддержания порядка.

Знаю, почему меня немного коробит эта тема. Я уже ворчала тут по поводу фальшивых книг для украшения интерьера. Тут у меня сходные ощущения. Мне кажется, библиотекой, где не видно названий книг, сложно пользоваться. И это создаёт (вполне может быть, что и неверное) впечатление, что ею и не пользуются вовсе, не читают книг — они здесь предмет обстановки, декора. И это будто бы лишает книги их смысла.

В общем, я просто волнуюсь за книжечки. Хочу, чтобы во всех шкафах мира они стояли лицом к читателю. Даже если это на самом деле их спина — корешок.

В XIX веке в Европе одно время считалось модненьким расписывать стены и двери изображениями книг — не в целях выдать подделку за настоящую библиотеку, нет, а просто для красоты. При этом книжки рисовали с названиями, а не вот безликие корешки.

И вот, значит, тогдашний герцог Девонширский решил быть в тренде и заказал роспись двери в реальной библиотеке поместья Чатсуорт-хаус, но сам как-то не смог или не захотел придумать заглавия для нарисованных томов. Почему не велел художнику использовать названия уже существующих книг, неизвестно. Возможно, хотел подчеркнуть, что книжки-то выдуманные.

На помощь герцог призвал поэта и юмориста Томаса Худа, ну и тот насочинял ему всякого вроде «Шотландский Боккаччо Д. Камерона», «Несколько крепких слов о ругательствах» и проч. Не то чтобы прям обхохочешься, конечно, но забавно.

А я подумала, что герцог-то мог просто открыть Рабле и немного сэкономить, хаха. Ведь у Рабле есть чудесный (и внушительный!) список «прекрасных книг, находящихся в библиотеке монастыря св. Виктора», о которых Пантагрюэль был «чрезвычайно высокого мнения». Там правда есть из чего выбрать!

Ну вот хотя бы: «Горчичник покаяния», «Башмаки терпения», «Сила, притягивающая к сыру», «Богословская мышеловка», «Корзинка нотариусов», «История алых духов», «Гнездо созерцания», «Подлокотник старости» или там «Хитроумнейший вопрос о том, может ли Химера, в пустом пространстве жужжащая, поглотить вторичные интенции».

По-моему, отлично подходит для нарисованной библиотеки. Наверное, герцога Девонширского смутил «Намордник для дворян».

…Что тем временем делало время?
Прислушивалось сначала.

Потом ему, видимо,
Надоела моя персона,

И стало оно искать,
Чем бы еще заняться.

Поскребло на стене пейзаж,
Заглянуло на кухне в кастрюлю,

Пошепталось о чём-то со мхом
На черепицах крыши

И всю ночь до утра
Пряталось среди дождевых капель.

Утром, когда взошло солнце,
Время не угомонилось.

Это, наверно, оно
В безоблачном небе смеялось.

И уж конечно, это оно
Посвистывало в лесной чаще.

(Эжен) Гильвик

{перевод с французского Мориса Ваксмахера}

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

В контексте недавней заметки панк-редактора (и комментов) тоже вспомнились два предисловия, которые оставили меня…ну, скажем, в недоумении.

В предисловии к «Подменышу» Джой Уильямс, роману, который
«не поняли и не приняли»
в 1978, Карен Рассел, почти полностью сливает сюжет и щедро делится своими гениальными мыслями про. Ну ладно, скажем ей спасибо за то, что она «вновь открыла» нам недооценённую книгу, но почему бы не поведать об этом хотя бы в послесловии, если уж так хочется похвалиться, позволив читателю самому всё узнать и подумать, «что хотел сказать автор»™.

С крошечным предисловием Игоря Мокина к роману “LoveStar” Андри С. Магнасона будто бы всё норм. Переводчик не пересказывает сюжет, не интерпретирует его, а всего лишь заботливо предупреждает, что книжка-то не новенькая, так что не надо воспринимать её как злободневную сатиру, мол, двадцать лет назад это было просто воображаемым будущим, и будущее уже наступило.

Но общий тон и фразы вроде «невольно впадёте в заблуждение», «именно так и следует читать этот роман» мне показались такими, знаете, назидательными, словно переводчик говорит с читателем свысока и немного снисходительно, как усталая и терпеливая учительница. Впрочем, увидев последний абзац, где читателю «напоминают», что за фигня у исландцев с «фамилиями», понимаешь: нет, не показалось. Тебя и правда решили немного поучить, а то вдруг в именах запутаешься и текст воспримешь не как положено, ай-яй-яй.

Вот думаю, неслучайно Лев Евгеньич Хоботов «держал Орловичей с предисловием» (и Милочка Людочка тут не при чём): ты поди напиши и завлекательно, и глубоко, и без спойлеров, и не душно, и не навязывая читателю свои личные интерпретации. Поэтому я чаще всего читаю предисловия после собственно книги — так надёжней, что ли.

Вот сейчас поняла, что забыла про LoveStar в книжных итогах. Хотя про «Ящик времени», тоже Магнасона, написала.

Про LoveStar только забавность одну тут упомянула как-то, а про книгу рассказать так и не собралась, хотя грозилась.

Маякните, если интересно.
Может, и напишу.

Приснилось, что родители Алисы Селезнёвой — оккультисты.

Мама тусит в каком-то ордене типа Бене Джессерит, поэтому в книгах её и нет, а профессор Селезнёв занимается демонологией и прочим — в миру.

Живут они всё в той же прекрасной социалистической Москве будущего, где есть супертехнологии и освоение космоса, вот это всё, а всякое оккультное — не запрещено, но чрезвычайно секретно. Поэтому, скажем, демона Громозеку выдают за инопланетного профессора-археолога, а путешествия в и н ы е миры, в которые Селезнёв вынужден брать дочь, выдаются за обыденные космические полёты.

Кстати, механик Зелёный — из Туата де Даннан, но Алисе это тоже знать необязательно. До поры до времени.

#уцарямидасаослиныеуши

Андрей Алексеевич, прекраснейший, лукаво пишет о чистой филологической радости

Утренняя песня

Любовь тебя завела, как золотые часики,
Акушерка тебе пошлёпала пяточки, и твой крик
Занял место среди стихий.

Мы хором обрадовались тебе. Новое изваяние.
На музейном сквозняке твоя нагота оттенила
Нашу прочность. Вокруг тебя мы как стены.

Я тебе мать не больше,
Чем облачко, что отражает
Собственное исчезновение на ветру.

Твоё мотыльковое дыхание
Всю ночь мерцает средь алых роз. Я проснулась.
И в ушах гудит далёкое море.

Крик — и я сползаю с постели, грузная, как корова,
Пёстрая в викторианской ночной рубашке.
Твой кошачий чистенький ротик раскрыт. Квадрат

Окна, белея, глотает звёзды. А ты обновляешь
Свою пригоршню звуков;
Ясные гласные пляшут, словно воздушные шарики.

Сильвия Плат
{перевод с английского Андрея Сергеева}

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

В день филолога перечитала “Minima Philologica” Вернера Хамахера. Это довольно любопытная книжица. В неё вошли «95 тезисов о филологии» (реверанс Лютеру тут неслучаен) и эссе «За филологию».

Хамахер — немецкий филолог и философ, и книжка эта, на мой вкус, больше именно фило-софическая, чем фило-логическая. Автор, конечно, сетует, что филологией теперь называют, скорее, лого-логию, науку о слове, а филология-то — она ведь про любовь. Любовь к слову и языку, чистая поэзия.

Поэзия — это prima philologia.

Да и «Тезисы» получились весьма поэтичными, в лучших традициях немецких романтиков. Только этих романтиков покусали Деррида и компания. Шлегель, Новалис, да и enfant terrible романтизма Ницше, которых Хамахер неоднократно цитирует, писали, может, и не проще, но прозрачнее.

Хамахер же любит не только мудрость, но и мудрствование, игру слов и смыслов, жонглирование морфемами во имя красивой формулировки, даже не так — ф о р м у л ы (переводчице пришлось то и дело показывать в скобочках, как там оно в оригинале — и оно там и правда хитро и прекрасно).

Он говорит о задачах филологии, о том, что она такое, и чем не является, он говорит и говорит, но ответа всё равно никакого нет: как только филология находит определение самой себя, она должна искать следующее — это деконструкция, детка, и несть ей конца, и определения ей тоже, в общем-то, нет.

Только филология способна задать вопрос о том, что такое филологический вопрос, потому что только она может допустить и вынести то, что однозначного и окончательного ответа получить нельзя.

Сможет ли юный филолог, ссылаясь на Хамахера, объяснить бабушке, какого хрена он пошёл не в АйТи чем и зачем он вообще намерен заниматься? Сможет ли эта книга остановить поток мемов и шутеечек о бессмысленной профессии филолога? Смогла ли я сейчас написать нечто вразумительное?

Нет.

Но:

Филология копает, раскапывает себе мир.

Что бы это ни значило.

Тут будто бы к слову придётся мой старенький текст про «Седьмую функцию языка».
Да, я всё ещё не теряю надежды перетаскать сюда свой архив из удалённого акка в запретной соцсетке.
Да, раньше у моих книжных постов непременно были заголовки.
Да, сейчас бы я написала о книге немного иначе, но пусть будет, для истории.