Мало у меня дней
много у меня книг
Думаю зачем мне
разве только в тот миг
когда бег дней прекратится
из каждой вылетит птица
Из Шекспира щегол
из Гюго горлица
из Чехова ореховка
Вертишейка
из Мандельштама
клёст из Клейста
Душу потянут за нити строк
из них образуя сеть
помогут взлететь
выше клёкота свиста взмаха ресниц
небесного птицелова
в синее
где шелестит страницами
родное
тихое
слово

Юлия Немировская

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Карл Моргенштерн, немецкий филолог, которому мы обязаны термином Bildungsroman (роман воспитания) тридцать лет прослужил в университете в Дерпте (ныне Тарту).
И не просто там каким-нибудь профессором филологии, а «профессором красноречия, классической филологии, эстетики, истории литературы и искусства».

Прям «кхалиси Великого травяного моря» и всё такое.

#уцарямидасаослиныеуши

Как всегда прекрасное у Екатерины Ракитиной

Миниатюра другая, текст прежний, тут ничего не меняется.

Это один из любимых моих сюжетов у человечества.
Ещё до зари — в сущей тьме — женщины выходят из дома, захватив всё необходимое, у них дело. Так получилось, что в этом мире у женщин любая беда — ещё и дело, всех нужно встретить, накормить, за всеми помыть, не забыть ничего, собрать заранее на завтра, чтобы поутру не перебудить отплакавший своё и уснувший дом. Что бы ни было, надо встать затемно и двигать мир, где толкая, где волоком, не потому что хочется, но потому что привычка, выучка, арматура, которая стоит, даже когда всё обрушилось.

И вот они идут, коротко переговариваются, кутаются в траурные покрывала от рассветного холода, и нет в мире ничего, кроме горя.

Есть — и сейчас они об этом узнают.

Пасха

На полях черно и плоско,
Вновь я Божий и ничей!
Завтра Пасха, запах воска,
Запах тёплый куличей.

Прежде жизнь моя текла так
Светлой сменой точных дней,
А теперь один остаток
Как-то радостно больней.

Ведь зима, весна и лето,
Пасха, пост и Рождество,
Если сможешь вникнуть в это,
В капле малой — Божество.

Пусть и мелко, пусть и глупо,
Пусть мы волею горды,
Но в глотке грибного супа —
Радость той же череды.

Что запомнил сердцем милым,
То забвеньем не позорь.
Слаще нам постом унылым
Сладкий яд весенних зорь.

Будут, трепетны и зорки,
Бегать пары по росе,
И на Красной, Красной горке
Обвенчаются, как все.

Пироги на именины,
Дети, солнце… мирно жить,
Чтобы в доски домовины
Тело милое сложить.

В этой жизни Божья ласка,
Словно вышивка, видна,
А теперь ты, Пасха, Пасха,
Нам осталася одна.

Уж её не позабудешь,
Как умом ты ни мудри.
Сердце теплое остудишь? —
Разогреют звонари.

И поют, светлы, не строги:
Дили-бом, дили-бом бом!
Ты запутался в дороге?
Так вернись в родимый дом.

Михаил Кузмин

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Андрей Алексеевич вот пишет о том, что подбешивает и меня.

В «Видят фигу» эти «писания» попали ещё в 2019.

В контексте поста выше и комментов к нему ассоциативно вспомнилась история о филологической глухоте и внезапном Некрасове, которую я рассказывала в самом начале Штанов.

Часть первая
Часть вторая

Если я и пишу тут личное, то обычно только так или иначе связанное с литературой. Но в День Победы — личные истории для меня важнее и глубже книг (какими бы значимыми и сильными те ни были). Такие истории я люблю читать в блогах и соцсетях куда больше «списков произведений на тему» и всегда радуюсь, когда кто-то решается поделиться вот таким сокровенно-семейным, выросшим из огромной печали и/или огромной же радости.

Из четырёх моих прадедов воевали двое. Вернулся один — и возможно, из-за того, что он смог дальше жить жизнь, я думаю в этот день больше не о нём, а о том, которому навсегда теперь 31, которого я переросла почти уже на десять лет.

Анатолий Недремский, отец моей бабушки по маминой линии, пропал без вести летом 1942. Долгие, долгие годы мы не знали ничего, кроме этого. И даже о довоенной его жизни знали совсем мало.

Фронтовые письма затерялись во многих переездах, прабабушка почти не рассказывала о нём, а бабушка была совсем крохой — помнит только, как провожали его, сидели возле кремлёвской стены (солдаты уходили с площади Минина), и он был уже в шинели. А до этого — шил шикарные туфли горьковским модницам, переплывал Волгу, любил жену и дочку. Не очень-то много могу я рассказать детям. Могу вот ещё показать «парадный» портрет и любительское фото, где все молодые и весёлые, — дед был красивым.

Его военную историю я собираю по строчке уже несколько лет. Постепенно появляются новые документы в сети, растёт объём данных. Мы знали, что, вроде бы, он пропал под Севастополем, а Севастополь летом 42-го — это почти без шансов.

Недавно нашли документы: служил в 386-й СД, той, что была расформирована в июле 1942 — там из 14000 выжило человек двести, кажется. А сегодня вот узнала, что остатки его батальона погибли на Сапун-горе. Не знаю, был ли он среди тех оставшихся или погиб раньше. Но вот — ещё одна строчка в этой истории.

В ней нет чуда, нет подтверждённого документами героизма, есть просто родной человек, которого мы никогда не знали, но благодаря которому — как и многим другим людям, вернувшимся и погибшим, — мы сейчас живы.

С Днём Победы!

Они придут из красного рассвета,
Из жадной необузданной весны,
Из этого непознанного где-то,
Где для живых придумывают сны.

Они придут с глазами цвета стали,
Пошутят, мол, когда ещё придём.
Расскажут, что однажды их забрали
Балтийский лёд и волжский чернозём.

Они придут из страха и тревоги,
Из сорок первой гибельной зимы,
И скажут: «Мы живые. Мы не боги.
Смотрите, вы такие же, как мы.

И этот блеск, расплывчатый и зыбкий,
И этот свет, в который мы уйдём,
Останется в сияющей улыбке
На дедовском альбоме фронтовом».

Александр Пелевин

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Ну вот иногда собрать книжечки по цвету будто бы даже имеет некий практический смысл:)

Я тут снова триггернулась об очередной совет от очередной организаторки пространства на тему: чо делать со всеми этими уродскими книжками, если не можешь выкинуть их к чертям они тебе дороги?

Ладно ещё когда велят расставить книги сугубо по цвету. Смотрится нарядненько, и даже ориентироваться можно. Мне бы мешало, что всё вразнобой, и там, допустим, два романа Ричарда Руссо стоят на синей полочке, а один — на красной (и вообще я люблю книжную пестрядь). Но кому-то, не исключаю, будет хорошо и удобно (и на фоточках эффектно).

Я даже как-то могу понять (пусть и с трудом) рекомендацию обернуть все (все, вы представьте!) книги в светлую бумагу (можно ведь проставить номерки и — pardon my French — каталогизировать всё это дело). Переплёл же мистер Пипс свою обширную библиотеку заново исключительно во имя красоты и порядка. Но Пипс там вообще с оформлением и расстановкой упоролся немножко — вы почитайте при случае про его книжные шкафы. И (про) самого Пипса тоже, если вдруг не, он клёвый.

А вот что совсем не клёво — это переставлять все книги корешком назад, страницами вперёд. Всякий раз фигею, как вижу этот чудо-совет. Нет, если у человека полторы книги, можно и так, не запутается, наверно. Но если книжек сотни или, скорее, тысячи? Организаторка пространства вот рекомендует сначала сфотографировать книжный шкаф as is, а потом сверяться с фоточкой в своих поисках. Невероятно удобно, чо.

Ну да, ну да, когда-то в европейских библиотеках книги ставили корешком внутрь, а к каждому шкафу крепили список содержимого, и жили же как-то. Так там и книжки цепью к полке приковывали, например — тоже, знаете ли, своего рода лайфхак для поддержания порядка.

Знаю, почему меня немного коробит эта тема. Я уже ворчала тут по поводу фальшивых книг для украшения интерьера. Тут у меня сходные ощущения. Мне кажется, библиотекой, где не видно названий книг, сложно пользоваться. И это создаёт (вполне может быть, что и неверное) впечатление, что ею и не пользуются вовсе, не читают книг — они здесь предмет обстановки, декора. И это будто бы лишает книги их смысла.

В общем, я просто волнуюсь за книжечки. Хочу, чтобы во всех шкафах мира они стояли лицом к читателю. Даже если это на самом деле их спина — корешок.

В XIX веке в Европе одно время считалось модненьким расписывать стены и двери изображениями книг — не в целях выдать подделку за настоящую библиотеку, нет, а просто для красоты. При этом книжки рисовали с названиями, а не вот безликие корешки.

И вот, значит, тогдашний герцог Девонширский решил быть в тренде и заказал роспись двери в реальной библиотеке поместья Чатсуорт-хаус, но сам как-то не смог или не захотел придумать заглавия для нарисованных томов. Почему не велел художнику использовать названия уже существующих книг, неизвестно. Возможно, хотел подчеркнуть, что книжки-то выдуманные.

На помощь герцог призвал поэта и юмориста Томаса Худа, ну и тот насочинял ему всякого вроде «Шотландский Боккаччо Д. Камерона», «Несколько крепких слов о ругательствах» и проч. Не то чтобы прям обхохочешься, конечно, но забавно.

А я подумала, что герцог-то мог просто открыть Рабле и немного сэкономить, хаха. Ведь у Рабле есть чудесный (и внушительный!) список «прекрасных книг, находящихся в библиотеке монастыря св. Виктора», о которых Пантагрюэль был «чрезвычайно высокого мнения». Там правда есть из чего выбрать!

Ну вот хотя бы: «Горчичник покаяния», «Башмаки терпения», «Сила, притягивающая к сыру», «Богословская мышеловка», «Корзинка нотариусов», «История алых духов», «Гнездо созерцания», «Подлокотник старости» или там «Хитроумнейший вопрос о том, может ли Химера, в пустом пространстве жужжащая, поглотить вторичные интенции».

По-моему, отлично подходит для нарисованной библиотеки. Наверное, герцога Девонширского смутил «Намордник для дворян».

…Что тем временем делало время?
Прислушивалось сначала.

Потом ему, видимо,
Надоела моя персона,

И стало оно искать,
Чем бы еще заняться.

Поскребло на стене пейзаж,
Заглянуло на кухне в кастрюлю,

Пошепталось о чём-то со мхом
На черепицах крыши

И всю ночь до утра
Пряталось среди дождевых капель.

Утром, когда взошло солнце,
Время не угомонилось.

Это, наверно, оно
В безоблачном небе смеялось.

И уж конечно, это оно
Посвистывало в лесной чаще.

(Эжен) Гильвик

{перевод с французского Мориса Ваксмахера}

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

В контексте недавней заметки панк-редактора (и комментов) тоже вспомнились два предисловия, которые оставили меня…ну, скажем, в недоумении.

В предисловии к «Подменышу» Джой Уильямс, роману, который
«не поняли и не приняли»
в 1978, Карен Рассел, почти полностью сливает сюжет и щедро делится своими гениальными мыслями про. Ну ладно, скажем ей спасибо за то, что она «вновь открыла» нам недооценённую книгу, но почему бы не поведать об этом хотя бы в послесловии, если уж так хочется похвалиться, позволив читателю самому всё узнать и подумать, «что хотел сказать автор»™.

С крошечным предисловием Игоря Мокина к роману “LoveStar” Андри С. Магнасона будто бы всё норм. Переводчик не пересказывает сюжет, не интерпретирует его, а всего лишь заботливо предупреждает, что книжка-то не новенькая, так что не надо воспринимать её как злободневную сатиру, мол, двадцать лет назад это было просто воображаемым будущим, и будущее уже наступило.

Но общий тон и фразы вроде «невольно впадёте в заблуждение», «именно так и следует читать этот роман» мне показались такими, знаете, назидательными, словно переводчик говорит с читателем свысока и немного снисходительно, как усталая и терпеливая учительница. Впрочем, увидев последний абзац, где читателю «напоминают», что за фигня у исландцев с «фамилиями», понимаешь: нет, не показалось. Тебя и правда решили немного поучить, а то вдруг в именах запутаешься и текст воспримешь не как положено, ай-яй-яй.

Вот думаю, неслучайно Лев Евгеньич Хоботов «держал Орловичей с предисловием» (и Милочка Людочка тут не при чём): ты поди напиши и завлекательно, и глубоко, и без спойлеров, и не душно, и не навязывая читателю свои личные интерпретации. Поэтому я чаще всего читаю предисловия после собственно книги — так надёжней, что ли.

Вот сейчас поняла, что забыла про LoveStar в книжных итогах. Хотя про «Ящик времени», тоже Магнасона, написала.

Про LoveStar только забавность одну тут упомянула как-то, а про книгу рассказать так и не собралась, хотя грозилась.

Маякните, если интересно.
Может, и напишу.

Приснилось, что родители Алисы Селезнёвой — оккультисты.

Мама тусит в каком-то ордене типа Бене Джессерит, поэтому в книгах её и нет, а профессор Селезнёв занимается демонологией и прочим — в миру.

Живут они всё в той же прекрасной социалистической Москве будущего, где есть супертехнологии и освоение космоса, вот это всё, а всякое оккультное — не запрещено, но чрезвычайно секретно. Поэтому, скажем, демона Громозеку выдают за инопланетного профессора-археолога, а путешествия в и н ы е миры, в которые Селезнёв вынужден брать дочь, выдаются за обыденные космические полёты.

Кстати, механик Зелёный — из Туата де Даннан, но Алисе это тоже знать необязательно. До поры до времени.

#уцарямидасаослиныеуши

Андрей Алексеевич, прекраснейший, лукаво пишет о чистой филологической радости

Утренняя песня

Любовь тебя завела, как золотые часики,
Акушерка тебе пошлёпала пяточки, и твой крик
Занял место среди стихий.

Мы хором обрадовались тебе. Новое изваяние.
На музейном сквозняке твоя нагота оттенила
Нашу прочность. Вокруг тебя мы как стены.

Я тебе мать не больше,
Чем облачко, что отражает
Собственное исчезновение на ветру.

Твоё мотыльковое дыхание
Всю ночь мерцает средь алых роз. Я проснулась.
И в ушах гудит далёкое море.

Крик — и я сползаю с постели, грузная, как корова,
Пёстрая в викторианской ночной рубашке.
Твой кошачий чистенький ротик раскрыт. Квадрат

Окна, белея, глотает звёзды. А ты обновляешь
Свою пригоршню звуков;
Ясные гласные пляшут, словно воздушные шарики.

Сильвия Плат
{перевод с английского Андрея Сергеева}

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам