Весь день я думала, что сегодня воскресенье, а оказалось просто выходной.

Штош, ловите понедельничные стихи, пока ещё не наступил вторник.

Февральское

Ночью было за двадцать,
А к полудню сугробы осели.
Я люблю этот месяц —
Полузимний и полувесенний,
Схватку солнца и льда,
Пересвист птичих раций.
Пусть спешат холода
По ночам
За капель отыграться.

Лютовали сегодня опять,
А к полудню сугробы осели.
Ты ведь тоже такой —
Полузимний и полувесенний…

Юлия Друнина

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

И всё же

…и всё же о вечном, о вечном,
о том, что превыше смертей,
о небе глубоком и млечном,
где звёздная бродит метель,

о том, как в огромной природе
встречаются наши пути,
о том, как всё в мире проходит
и всё же не может пройти.

О том, что чудес не бывает:
назначена гибель всему.
Душа, как свеча убывает,
но целится жалом во тьму,

чтоб даже и самая вечность
оттаяла на языке,
смирясь с тем, что теплится нечто
в мертвящем её сквозняке.

Игорь Чурдалёв

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Я реально недооценила великую роль книжного дневничка если и не в своей жизни вообще, так в жизни Штанов уж точно. Именно поэтому этот обзор прочитанного за 2025 выходит здесь в марте 2026, именно поэтому он будет не таким, как всегда.

Раньше благодаря списку и своим комментариям к нему я могла скомпоновать книги для поста по сортам и расцветкам — что понравилось больше, что меньше, что вообще зашибись, а что лучше сожрать кракену. Раньше пара строчек о книге, записанные в блокнот сразу по прочтении, могли вытащить из меня более подробные впечатления и ощущения и спустя время, подобно прустовской мадленке, да. Теперь же я сперва испытала ужас: мне показалось, что из всего прочитанного я только и помню одну там плохую книженцию, к которой я, как уже говорила тут, прильнула добровольно, а потом рассказала об этом дивном опыте нескольким близким друзьям.

На самом деле, всё оказалось не так драматично, но испугалась я знатно, конечно. Вспомнила я в результате всё, однако поняла, что рассказать — в марте-то! — могу и хочу лишь и том, что вспомнилось без усилий, к чему я не раз и не два возвращалась в мыслях и в прошлом году, и в этом — всё ещё, независимо от того, сколько восторгов я испытала при чтении.

Начну с перечитанного в 2025.
{впервые прочитанное воспоследует}

Летом я по производственной необходимости в очередной раз погрузилась в нордическую мифологическую тему (хотя и безо всяких «производств» я оттуда редко выгружаюсь целиком, чего уж), и хотя, в основном, читала в этой связи всяческое научное и около, я, разумеется, не знаю в какой уж раз, но вновь с огромным удовольствием, перечитала обе Эдды. Они скрасили не всегда лёгкие минуты, проведённые с замечательной, но сугубо лингвистической, монографией (а от чистейшей лингвистики я за годы литведа всё-таки немного отвыкла) Энвера Ахмедовича Макаева «Язык древнейших рунических надписей» — книгой интересной и весьма полезной, но с которой иногда нужно было срочно переключиться на то, как Один воровал мёд поэзии, а Тор пытался поднять диковинную кошку.

Из древнего я перечитала ещё «Эпос о Гильгамеше» с комментариями, снова отметив, что в своей сердечной привязанности к грекам, кельтам и скандинавам, я упускаю прочие потрясные мифологии, о которых стоило бы разузнать побольше, однако дальше замечания дело у меня пока не пошло.

В книжном клубе мы, среди прочего, опять перечитывали классику. Я коварно предложила те романы, к каким не возвращалась со школы, потому что в те поры они мне категорически не понравились. Хотелось взглянуть на них по-новому, и таки мне это удалось: и «Обломов», и «Герой нашего времени» на этот раз меня очень порадовали. Ольга Ильинская и Печорин меня по-прежнему немного подбешивали, но уже без юношеской к ним нетерпимости, Штольц, как выяснилось, по-прежнему вполне себе краш, пусть юношески восторги мои поутихли, Обломова и Максим Максимыча по-прежнему жаль. Но самое главное в таких возвращениях к классике — после долгого ли перерыва (как здесь) или раз за разом (как, например, с Достоевским и Пушкиным у меня обычно) — это видеть, как хорошо и при этом просто и чисто, без натуги и выпендрёжа, можно писать на русском языке. Этому стоит поучиться и мне в этих вот самых Штанах, и уж тем паче некоторым современным автор(к)ам с большим ЧСВ.

Помимо крупных вещей я перечитала некоторые классические русские рассказы, но вспоминала чаще почему-то вот эти три: «Бобок» Достоевского, «Бежин луг» Тургенева и «Палату №6» Чехова. Снова и по причине языка, да и потому ещё, что читая вещи (полутора)вековой давности я опять задумалась о том, какой живой и свежей кажется классика — и сама по себе, и в сравнении с иными (не всеми, нет!) «актуальными» произведениями, которые, случается, протухают едва выйдя из печати, или вовсе из-под пера.

В сотый раз (теперь за компанию с дочкой) перечитала «Над пропастью во ржи» Сэлинджера (я перечитываю попеременно — то в оригинале, то в переводе Риты Райт-Ковалёвой, которая прекрасна несмотря на все «котлеты», которыми её попрекают). Пока вела «Видят фигу» не переставала дивиться тому, сколь многие эту книгу ненавидят — не просто не любят (это естественно, у всех разные вкусы), а именно впадают в какое-то нездоровое возбуждение, говоря о ней и пытаясь доказать, каковы масштабы омерзительности и тупости — и текста, и автора, и героя, и тех, конечно, кому все они по душе. Тут требуется какое-то не филологическое даже, а антропологическое уже исследование, чес-слово. Я-то вот «Над пропастью во ржи» люблю. С этой книги, ещё в школе, начался для меня Сэлинджер, о котором позже мне довелось вести семинары — и благодаря пристальному, профессиональному чтению я полюбила этот текст ещё больше.

Вообще я убеждена, что некоторые книги стоит читать больше одного раза. Ведь впервые мы зачастую читаем бегло, гонимся за сюжетными перипетиями, жаждем узнать, чем всё разрешится (даже если это мутный и замороченный постмодернистский текст, особенно если это мутный и замороченный постмодернистский текст – надо же выяснить, зачем вообще это всё, да?), а то и хотим поставить галочку в очередном каком-нибудь списке. Будучи знакомыми с фабулой и общим настроением, мы уже будем внимательнее к структуре текста, к его стилистике, к мелким, казалось бы, но важным деталям.

Однако не только в этом дело.

Каждый новый раз книгу читает немного новый человек. Да, он в курсе, о чём собирается прочесть, но он ещё не знает, как он прочтёт это сейчас, в данных обстоятельствах, в данный момент, с накопленным за время, прошедшее с предыдущего чтения, опытом — и читательским, и жизненным.

Помню, как в тридцать лет, впервые после школы, перечитала «Анну Каренину», и это был совершенно не тот роман, что раньше, даже герои теперь будто иначе были расставлены на сюжетной доске, а мне будто выдали лупу, чтобы рассмотреть их поближе, и в этом приближении я увидела их другими, потому, очевидно, что сама тоже стала другой.

И тут, конечно, делается грустно: где же взять столько времени (столько жизней!), чтобы не только прочитать всё, что хочется, но и перечитать всю эту прекрасность хотя бы по одному разу?

Всего не успеть, увы, увы, однако это не значит, что не стоит и пытаться, ну.

Что мне сказать о речи, божественном даре, который более, нежели другие, показывает наше превосходство над животными, — даре, как верит Гермес Трисмегист, более драгоценен, чем бессмертие, а Гесиод считает его главным сокровищем человека? Разве мы не научились говорить от матерей своих или нянь? Без сомнения, сама природа, архитектор мира, в своей дальновидной мудрости в отношении рода человеческого, дала эту привилегию женскому полу, затруднив поиски немых женщин. Конечно, прекрасно и достойно похвалы то, что женщина превосходит мужчину именно в том, в чём люди превосходят всех других живых существ.

Агриппа в своём тексте хитёр и ироничен, но дивно щедр. Славное чтение на вечер 8 марта, ящитаю.

Тридцатитрёхлетняя

Ей уже тридцать три. И казалось, всё будет иначе.
Неужели всегда этот ржавый «фольксваген».
Раз она чуть не вышла за пекаря замуж.
Поначалу читала Гессе, потом уже Хандке.
Теперь перед сном она чаще решает кроссворды.
Мужчинам она давно ничего не прощает.
Она долго была левачкой, на свой, разумеется, лад.
Никогда не пришлось ей держать в руках талончик на хлеб.
Когда она думает о Камбодже, ей становится дурно.
Её последний любовник, профессор, любил, чтоб она его избивала.
Зеленоватые платья-бaтик ей всегда длинноваты.
На комнатной липе постоянно заводится тля.
Ей хотелось всегда рисовать или, может, уехать подальше.
Диссертация: «Классовые бои в Ульме с 1500-го по 1512-й
и их отражение в немецкой народной песне»;
стипендии, черновики, чемодан, набитый заметками.
Бабушка ей иногда присылает деньги.
Одинокие танцы в ванной, маленькие гримаски
перед зеркалом и возня с огуречным лосьоном.
Она говорит: уж с голоду я не помру.
Но когда она плачет, похоже, что ей девятнадцать.

Ханс Магнус Энценсбергер

{перевод с немецкого
Маргариты Алигер}

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Купила две книжки Ad Marginem буквально не глядя (ну как пройти мимо, если книга стоит дешевле шоколадки?)

Забрала сегодня заказ и только тогда поняла, что книги-то забавно срифмовались:

Ничего у них в Перадоре нет(с): ни характера у героя, ни сюжета у романа, ну штош такое.

#уцарямидасаослиныеуши

Вечно не в курсе

Другие люди способны войти
в столовую самообслуживанья
и сразу же знать
где тут держат подносы.
Никаких подсказок не надо
вообще.

Ни искать им не надо
ни спрашивать у кого-то.
Не топчутся сбитые с толку.
Они просто знают.

Откуда людям известно всякое
вроде такого, если никто им
не объясняет?

На прошлой неделе я обнаружил
нужное место в столовой,
но когда оказался там,
все подносы уже расхватали.
Всем досталось по одному,
но не мне.
Даже те, кто брал
только чашечку кофе
и более ничего, добыли поднос.

Выходило так же, когда
я был ребёнком
и мы играли в «музыкальные стулья».
Все вокруг словно бы знали, когда
умолкнет музыка.
Им никто не подсказывал.
Они просто знали.
Блаженны те, кто оставался
стоять, когда музыка умолкала
ибо знают они, каково это.

Пат Инголдзби

{перевод с английского
Шаши Мартыновой}

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Так-то на этом канале каждый понедельник — день поэзии, но раз сегодня он аж всемирный, вспомню свой давний пост, ибо «хорошее повтори»™, новые-то тексты всё равно пока не пишутся:

Уистен Хью Оден в стихотворении-эпитафии Йейтсу мрачно замечает: “poetry makes nothing happen”. А Тед Хьюз, прекраснейший, с этим спорит и говорит, э нет: “poetry makes things happen the way you want them to happen”.

Мне ближе мысль Хьюза, хоть сейчас, наверное, силой обладает вовсе не поэтическое слово. Однако мне кажется важным читать хорошую поэзию, потому что если она и не повлияет на нас, не изменит нашу жизнь, то всегда может стать чем-то вроде максофраевского бальзама Кахара, один глоток которого возвращает тебе силы, или пластыря, под которым быстро и аккуратно затягиваются ранки.

«Поэзия не изменяет мир» — переводит Бродский строки Одена. Ну, пусть. Однако определённо делает его лучше. Для меня так уж точно.

Бык весны

Я — бык,
и на моих рогах
застряли неба лоскуты!
Я — бык,
и на моих ногах
висят засохшие цветы!
Я — бык,
и на моих губах,
и на шершавом языке
воспоминанье о прудах
и о невыпитой реке...
Я — зверь!
моих весенних игр,
моих литых набрякших век
да убоится даже тигр
и хитроумный человек!

На всех лугах моё дерьмо!
Я зверь!
Я сумрачен и дик!
Пусть шеи в кровь сотрёт ярмо
у холощёных горемык;
я с этим племенем тупиц
не признаю свое родство!
В трубу весеннюю трубит
во мне мужское естество,
мне в уши плещут клики птиц,
а в ноздри влажный гул ветров
и волооких буйволиц
нетерпеливый низкий зов...

Тяжел мой взгляд,
и крут мой бок,
и яростен ревущий рык —
я бык!
я повелитель-бог!
я бык!
я грозный грузный бык!

Среди озёрных луговин
я —
властелин!
И только
я!
И не пасется ни один
чужак,
где вотчина моя.
И не пасется ни один,
и не спасется ни один!
И будет тяжело ступать
дерзейший из моих врагов,
и будет к горлу подступать
зеленый ком
моих лугов,
и припадёт к земле ничком,
и уползет мыча в овраг,
и, ощущая в горле ком
лесных лугов,
издохнет враг!

А я уйду хлебать луну
из убегающих ручьёв,
а я уйду жевать весну
и покрывать своих коров,
взбегать на сумеречный скат,
водить стада в шумящий лес,
и на холмах врастать
в закат
ополоумевших небес.

Я — бык весны!
тяжёл мой бег,
глаза желаньем налиты —
вчера я мял прогнивший снег,
сегодня —
первые цветы.

Асар Эппель

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Сейчас я сперва злободневно и неудачно пошучу, мол, похоже, мне замедлили мозги, но надеюсь, всё-таки не заблокируют, и я вернусь сюда с осмысленными постами.

Потом сообщу, что потрясена тем, что понедельники каким-то загадочным образом наступают каждую неделю.

Потом выдам известный всем факт: весна в этом году — просто диво дивное.

И уж только тогда принесу понедельничный стих о погоде.

Весна

Город зимнее снял.
Снега распустили слюнки.
Опять пришла весна,
глупа и болтлива, как юнкер.

Владимир Маяковский

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Приобрели седьмой книжный шкаф (мы знаем о существовании электронных книг, да) и потихоньку предаёмся забавам в духе мистера Пипса.

Я же, перебирая наши книжные сокровища, вспомнила ещё и момент из другой книги — «Автобиографии» Агаты Кристи:

Столы, диван и стулья были сплошь завалены книгами, нужными и ненужными, выскользнувшими из неплотно перевязанных пачек. Тётушка-Бабушка постоянно покупала книги — для себя и чтобы дарить; в конце концов их накапливалось столько, что она забывала, кому собиралась послать их, или, например, оказывалось, что «милый крошка Беннет» незаметно для неё достиг восемнадцати лет и ему больше не подходят такие книги, как «Мальчишки из
Сент-Галдреда» или «Приключения тигра Тимоти».

Почему я об этом вспомнила?

Потому что как с меня писано, ну.

#уцарямидасаослиныеуши

Про влияние Достоевского на Сэлинджера, про всевозможные пересечения и прочее филологами с настоящих кафедр написано предостаточно. Я же на своей воображаемой кафедре особенно люблю, когда вдруг замечаешь литературное сродство не потому что прям вот думал в ту сторону и собирался оформить всё научно и доказательно, а просто читал или перечитывал книгу, и — оп! — искра узнавания.

Мы с книжным клубом моим драгоценным надысь перечитывали «Идиота» (а это, пожалуй, мой наименее любимый роман ФМД, к которому я не возвращалась с юности), и я, среди прочих радостных «открытий», зацепилась за одну фразу Мышкина о детях:

Но одно только правда, я и в самом деле не люблю быть со взрослыми, с людьми, с большими, — и это я давно заметил, — не люблю, потому что не умею. Что бы они ни говорили со мной, как бы добры ко мне ни были, всё-таки с ними мне всегда тяжело почему-то, и я ужасно рад, когда могу уйти поскорее к товарищам, а товарищи мои всегда были дети, но не потому, что я сам был ребёнок, а потому, что меня просто тянуло к детям.

Из этой фразы прекрасным образом вырастает и сам Холден Колфилд с его отношением к взрослым и детям, и его мечты о ржаном поле.

#уцарямидасаослиныеуши

Мне жалко что я не зверь,
бегающий по синей дорожке,
говорящий себе поверь,
а другому себе подожди немножко,
мы выйдем с собой погулять в лес
для рассмотрения ничтожных листьев.
Мне жалко что я не звезда,
бегающая по небосводу,
в поисках точного гнезда
она находит себя и пустую земную воду,
никто не слыхал чтобы звезда издавала скрип,
её назначение ободрять собственным молчанием рыб.
Ещё есть у меня претензия,
что я не ковёр, не гортензия.
Мне жалко что я не крыша,
распадающаяся постепенно,
которую дождь размачивает,
у которой смерть не мгновенна.
Мне не нравится что я смертен,
мне жалко что я неточен.
Многим многим лучше, поверьте,
частица дня единица ночи.
Мне жалко что я не орёл,
перелетающий вершины и вершины,
которому на ум взбрёл
человек, наблюдающий аршины.
Мы сядем с тобою ветер
на этот камушек смерти.
Мне жалко что я не чаша,
мне не нравится что я не жалость.
Мне жалко что я не роща,
которая листьями вооружалась.
Мне трудно что я с минутами,
меня они страшно запутали.
Мне невероятно обидно
что меня по-настоящему видно.
Ещё есть у меня претензия,
что я не ковёр, не гортензия.
Мне страшно что я двигаюсь
не так как жуки жуки,
как бабочки и коляски
и как жуки пауки.
Мне страшно что я двигаюсь
непохоже на червяка,
червяк прорывает в земле норы,
заводя с землёй разговоры.
Земля где твои дела,
говорит ей холодный червяк,
а земля распоряжаясь покойниками,
может быть в ответ молчит,
она знает что всё не так
Мне трудно что я с минутами,
они меня страшно запутали.
Мне страшно что я не трава трава,
мне страшно что я не свеча.
Мне страшно что я не свеча трава,
на это я отвечал,
и мигом качаются дерева.
Мне страшно что я при взгляде
на две одинаковые вещи
не замечаю что они различны,
что каждая живёт однажды.
Мне страшно что я при взгляде
на две одинаковые вещи
не вижу что они усердно
стараются быть похожими.
Я вижу искажённый мир,
я слышу шёпот заглушённых лир,
и тут за кончик буквы взяв,
я поднимаю слово шкаф,
теперь я ставлю шкаф на место,
он вещества крутое тесто
Мне не нравится что я смертен,
мне жалко что я не точен,
многим многим лучше, поверьте,
частица дня единица ночи
Ещё есть у меня претензия,
что я не ковёр, не гортензия.
Мы выйдем с собой погулять в лес
для рассмотрения ничтожных листьев,
мне жалко что на этих листьях
я не увижу незаметных слов,
называющихся случай, называющихся
бессмертие, называющихся вид основ
Мне жалко что я не орёл,
перелетающий вершины и вершины,
которому на ум взбрёл
человек, наблюдающий аршины.
Мне страшно что всё приходит в ветхость,
и я по сравнению с этим не редкость.
Мы сядем с тобою ветер
на этот камушек смерти.
Кругом как свеча возрастает трава,
и мигом качаются дерева.
Мне жалко что я семя,
мне страшно что я не тучность.
Червяк ползёт за всеми,
он несёт однозвучность.
Мне страшно что я неизвестность,
мне жалко что я не огонь.

Александр Введенский

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам