Одевшись по погоде, сигаю через потоки дождя, придерживая мольберт в большущей картонной коробке.

Норма Коул
Перевод Ивана Соколова

ПОЖАРАМИ

Осиными гнёздами
где мы и были

прорвой пожаров зданиями
рушась в огне в целом

лесе машин проносясь
мимо в ночи, фарами

полыхая
Видеть, рукой

ей закрывая глаза, рукой
ему волосы убирая со лба, звуки

лесных дней и ночные
звуки всходит солнце или

заволоклось облаками или
дождём, светом ли полыхая

поздно ли, слишком поздно мне
к тебе возвращаться домой

Злой клоун. Трасса перекрыта в связи со сходом лавины. Стол усеян заранее отпечатанными открытками, на каждой стоит: «Уважаемый господин Гингрич…»

На чём работает мотор метафоры? Расхаживать, сжав кулаки. Логика алфавита: бит, кит, хит, щит. С той стороны парковки в ещё вчера сухом арройо пульсирует и набухает бурая рио. Сквозь дворники веером расходящаяся панорама.

Паучище с кулак размером бежит вприпрыжку по моей ноге. Опять «ошибка» выскочила. Шалтай-Болтай, хоть сшит из тряпиц, завёл себе рученек-ноженек.

Массаж ног — всего лишь массаж ног. 1-900-Yo-Poets. Человек с тележкой из супермаркета, одиноко бредущий в четыре часа утра.

А вот другой вариант того, как поэзия работает с календарём, — всеобщий гороскоп на (каждые) 12 лет от Чарльза Бернстина.

«Псевдоглоссия — это музыка внешних сфер, но не пытайтесь истолковать её или перевести», — пророчат там мне на 2022-й в моём же переводе. (Игрушку сделали год назад, но только обновили.)

Вымирающие виды ведут вторую жизнь на поздравительных открытках. Мальчишка объявляет игрушечную печку космической ракетой. Кому принадлежит геном тропических растений?

III

У самых верхних веток алфавита, под самым проливным дождём парит махонькая колибри, просвечивая крылышками в замершем движении полёта.

Джон Эшбери
(из “Клятвы в зале для игры в мяч”)
БЕЛЫЕ РОЗЫ

Самое тут во всём скверное что –
Белый луч на до блеска натёртом полу –
Пущенный в ход,
А там и окошко закрылось,
И ночь кончается и начинается по новой.
Её лицо позеленело, её глаза зелёные-зелёные;
В тёмном углу крутят “The Stars and Stripes Forever”. Пытаюсь тебе описать это,
Но ты и слышать ничего не хочешь, ты настоящий лебедь.

Нет там никаких звёзд,
Ни полосок,
Один слепец лишь тычет, пусть неуклюже, по дому тростью в укромнейшие уголки.
Ничто не погубить! И ночь и день по новой начинаются!
В общем, убирай свою книгу,
Цветы, которые хранил кому-то в подарок, –
Только белая, исполинская пена улицы хоть что-то значит,
Новые белые цветы, что вот-вот начинают вздыматься.

Кто оставил телефон в духовке?

У кожуры банана — «уголки», а мясо — круглое. Светящийся во тьме аэростатик. Лиловая собачка с голубым носом. Черви в компосте истории.

По тундре несутся воздушные шары. Рука, в своём качестве аппарата, иллюстрирует завершение повествования (нарратив пальцев). Вибрирует видение вокализма.

Тележка из супермаркета в качестве аппарата, каждый дюйм оборудован согласно разработанной этим бездомным системе мешков для мусора (алюминий сюда, стекло туда, пластиковые контейнеры рассортированы на полке по величине), стайка лиц на парковке у «Фостерс Фриза», два мужчины и одна женщина, в небе над ними первое полнолуние года.

Тень мальчика в темноте требует: «Поменяй мне подгузник». Имя, которое назвало Либерти Валента. Метла в углу существует в качестве потенциальной. Стрела вносит правку.

За оставшейся от тучи дымкой съёжившаяся в рассветном небе луна. Эффект пережатого воздушного шарика от толстяка в бадлоне. Кто бы говорил.

IV

Голый ребёнок гоняет цыплят.

Расстройство чтения: слова слагаются в персонажей — и испаряются на глазах. Расписные тарелки, подвешены на стене на лапках из проволоки, предполагаемое изображение приравнено к семейному счастью. Стол накрывает вереница чувств. Небо, вышитое гладью, накрывается закатным жёлтым солнцем.

Предрассветные часы в гостинице в аэропорту, жизнь цвета мальвы или шкурки крота. Я появляюсь в зале, чтобы покорить толпу. Директор центра установки фонда «Mayo» говорит: «У моей ягодки сынок десяти лет». Назовите явившееся блюдо.

Солнце тусклым пятном за бескрайней дымкой облаков, расплывчато, неясно. Во влажном воздухе грубые порывы ветра. Архитектура эта полна героизма и лишена смысла в безлюдном, восточно-техасском пейзаже. Коридорный местной гостиницы стар и сутул.

Продолжаем рассказывать про материалы 17-го номера журнала. Сегодня поэт и переводчик Иван Соколов о Норме Коул и ее книге FATE NEWS:

"Норму Коул иногда называют «попутчицей» Language school, и действительно — стоило ей в конце семидесятых переехать из родного Торонто в Сан-Франциско, как она сразу же влилась в круг Роберта Данкена (Майкл Палмер, Лора Мориарти, Аарон Шурин, Майкл Дэвидсон). Но параллельно тому развивалась и её билингвальная дружба с Францией — с поколением «пост-1968» (Жан Дэв, Эмманюэль Окар, Анн-Мари Альбиак, Клод Руайе-Журну), которых в равной степени интересовал и высокий постструктурализм, и тревожное, оголённое письмо американских объективистов. На пересечении этих меридианов и развивалась её поэтика: данкеновский лиризм переплавлялся аналитическими, теоретическими установками сверстников Коул, отливаясь у неё в строгие, почти минималистские сгустки языка. Рядом всегда голос Другого: переводы французов Коул публикует у Розмари и Кита Уолдропов и в других издательствах, а тексты «соязычников» свободно используются ею в поэтических коллажах.

В книгу «FATE NEWS», отрывки из которой напечатаны в последнем «Носороге», вошли стихи 2002–2018 годов, демонстрирующие широчайший диапазон живого классика — но намечающие и некие сдвиги в её письме. Языковая абстракция, коллаж по-прежнему лежат в основе её метода, но просвечивает сквозь них и переход к более прозрачному, даже социально-обнажённому письму. Пригожий пацанёнок не умеет помочь старушке, случайно разбившей себе голову в кровь на главный национальный праздник. Полупарализованная, как и сама Норма, поэтесса медитирует над стихами Альбиак в айфоне, дожидаясь очереди на физиотерапию. Посреди «этнического» минимаркета вспыхивает грозная цитата из дневника Мулуда Ферауна времён Алжирской войны: «Над городом идёт дождь». Обнажается здесь и искусство-как-дружба: элегия по Лесли Скалапино, пастиш из Боуи памяти Рекса Рея, коллаж из слов Тома Рейворта, текст на смерть поэта Людовика Жанвье, обращающийся к биографии Даниэль Коллобер, — выдающейся писательницы и активистки, которая встречалась с Беккетом и во многом пошла даже дальше него в своём сверхтребовательном искусстве. Переводившая книги Коллобер Норма Коул с горьким полугневом задаётся вопросом: эти французские мужчины-издатели, что так любят повспоминать прекрасные волосы Коллобер, — «Говорили ли они хоть раз о её свирепом письме?»

Стихи Коул не менее яростны: «Тигр звереет», — пишет она, — и «луна // при приближении к солнцу // перестаёт подчиняться». Но возможно самое дорогое в них — неразделимость обнажённого страдания и возвышенного пения сфер. Центральный цикл книги — (воображаемая папка материалов) «Текущее», где серия мистических стихов-«веретёнец» ткёт удивительной хрупкости музыку из цветов и животных. Сразу за ними — пять коротких «стань-песен», посвящённых абстракционисту Стэнли Уитни и колористическому бесстрашию его живописной серии «Stay Songs»: «мир сам / себе музыка в трепете и // просторе». Неслучайно, что резкая, режущая зернистость конкретного светится здесь сложнейшими теоретическими и человеческими вопросами — Коул ценится в равной мере и как поэтесса, и как художница, не прекращающая работать в самых разных жанрах. Работа с материалом, с формой — в словах, в красках, в видеокадрах — лежит в основании её всесметающего, всеоткрытого искусства. Возможно отсюда проистекает её кредо, перефразирующее целановский взгляд на поэзию как на «стремление к немоте»: «невидимая речь не онемеет»".