Маленькие мужчины ничем не отличаются от взрослых — вкусная еда покоряет их сердца и улучшает характер!

Честность — лучшая политика.

Ибо любовь — растение, которое приживается в совершенно разной почве, а окрепнув, творит чудеса, выдерживает и осенние ливни, и зимние морозы, цветёт и благоухает круглый год на радость садовникам.

Соль, как чувство юмора, — щепотка никогда не помешает.

Люди нуждаются в поощрении больше, чем в порицании… Похвально укреплять их дух и пагубно подчёркивать отрицательные качества.

Вы когда‑нибудь задумывались, какое это счастье — иметь здоровые глаза?

Знаете, пока вы чего‑нибудь не лишитесь, трудно представить, насколько это для вас важно.

Человек — вот кто наш истинный враг. Если мы уберем человека, мы навеки покончим с голодом и непосильным трудом, ибо человек — их причина.

И тут до животных наконец дошло, что же сталось со свиными харями. Они переводили глаза со свиньи на человека, с человека на свинью и снова со свиньи на человека, но угадать, кто из них кто, было невозможно.

Благодаря упорству автора и счастливому случаю эта полная грустного юмора и сарказма притча не погибла под руинами здания и до сих пор считается образцом политической сатиры 20 века. Причем споры о том, что за общество описывал Оруэлл, кто скрывается за масками персонажей, не утихает по сей день.

Было что-то чарующее в ослепительном свечении моря.

Гроза без раскатов грома менее страшит людей, хотя опасен не гром, а молния.

Слова бессильны воссоздать чудеса океанических глубин. Если кисть живописца не в состоянии передать всю прелесть водной стихии, как же изобразить это пером?

Вы любите море, капитан?
— Да, я люблю море! Море — это все! Оно покрывает собою семь десятых земного шара. Дыхание его чисто, животворно. В его безбрежной пустыне человек не чувствует себя одиноким, ибо вокруг себя он ощущает биение жизни. В лоне морей обитают невиданные, диковинные существа. Море — это вечное движение и любовь, вечная жизнь, как сказал один из ваших поэтов.

Я молод, мне двадцать лет, но в жизни мне знакомы лишь отчаяние, смерть, страх и сплетение нелепейшей бездумности с бездной страдания.

Но он только плачет, повернув голову набок. Сейчас он наедине со своей короткой девятнадцатилетней жизнью и плачет, оттого что она его покидает.

он лежит здесь, почему? Стоило бы провести мимо его койки весь мир и сказать: это Франц Кеммерих, девятнадцати с половиной лет от роду, он не хочет умирать. Не дайте ему умереть!

Наши руки – земля, наши тела – глина, наши глаза – дождевые лужи. Мы не знаем, живы ли еще.

Ах, мама, мама! Для тебя я ребенок – почему я не могу положить голову тебе на колени и поплакать? Почему я все время должен быть сильным и сдержанным, мне ведь тоже хочется разок поплакать и получить утешение, я ведь вправду почти ребенок, в шкафу еще висят мои короткие мальчишечьи штаны, – с той поры прошло так мало времени, почему все это миновало?

Да, вот так они думают, сотни тысяч кантореков! Железная молодежь. Молодежь! Нам всем не больше двадцати. Но молоды ли мы? Молодость? Она давно прошла. Мы старики.

Джим — одна из редчайших и прекраснейших душ, какие Бог когда-либо одевал плотью…

Кажется, будто музыка бежит в моих жилах, как ртуть, и я забываю обо всем…

Ты как якорь для моей гонимой бурями души.

как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, Боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…

Но все-таки я крепко убежден, что не только очень много сознания, но даже и всякое сознание болезнь.

Я, например, ужасно самолюбив. Я мнителен и обидчив, как горбун или карлик, но, право, бывали со мною такие минуты, что если б случилось, что мне бы дали пощечину, то, может быть, я был бы даже и этому рад.

Лондонская жизнь была слишком суматошной и насыщенной, чтобы люди могли позволить себе даже час молчаливого сочувствия, которое некогда показали друзья Иовы, когда «они сидели с ним на земле семь дней и семь ночей, и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико».

Но если ты со мной, пускай бушует море,
Я не молю о более мирной и спокойной доле.

О! От каких мелочей зависит порой наше душевное благополучие!

Выходит, что бесконечная суета и глупое довольство настоящим создают одни и те же эффекты.

Мне жизни не жалко ее тебе отдам
И даже слепым я нашёл бы тебя
Глаза не нужны когда Бога видит душа..🩸

Тебя вбрасывают в этот мир и сообщают правила игры, но стоит один раз ошибиться — и тебя убивают.

Человек всегда велик в намерениях. Но не в их выполнении.

Самая тяжёлая болезнь на свете, Фердинант это привычка думать. Она неизлечима.

кто одинок, тот не будет покинут.

Мы стояли плечом к плечу, не произнося ни слова, и в этом молчании было больше, чем в любых клятвах: мы знали, что каждый из нас сделает всё для другого.

Не бери это на себя, Робби, — тихо сказал Отто. — Ты не один. Мы все в этом по уши, и вытаскивать будем тоже вместе.

Ленц хлопнул меня по плечу и, прищурившись, проговорил:
— Знаешь, старина, когда всё летит к чертям, самое умное — не строить из себя героя. Давай просто посидим, выпьем и придумаем, как жить дальше.
И от этого простого “давай вместе” вдруг стало легче дышать.

Если ты когда-нибудь сорвёшься, Робби, — вдруг серьёзно произнёс Ленц, — не пытайся прятаться. Просто скажи. Мы не будем читать мораль, не будем судить. Мы просто приедем.
Я кивнул, не доверяя голосу, потому что в этих простых словах было столько опоры, сколько не дают никакие громкие обещания.