Увидела пост Глеба Шульпякова о том, как он гостил у Орхана Памука, как они по вечерам бухали (выпивали, пишет Шульпяков) (ракы?) и разговаривали, а Глеб записал все это на диктофон. И накрыла меня такая ностальгия. По моему Стамбулу второй половины нулевых - начала десятых, которого больше нет, как нет и Москвы середины 90-х, в которой мне посчастливилось пожить. Теперь два города очень похожи друг на друга по призрачности и отсутствию духа истории.
Нет и волшебной Бергамы-Пергама, какой я ее застала в 2006-м году. Все превратились в симулякр, окончательный туристический аттракцион.

Слава богу, остаётся язык, чудесный меланж арабского, фарси и тюркского. В нем можно найти утешение. В нем сожительствует в беззаконном счастливом браке все то, чего больше нет, и то, чего никогда не было.

Не могу сказать, что я фанат Памука, но очень люблю "Черную книгу" и "Снег". Особенно, "Снег" - он показался мне волшебным, и каждая глава открывалась снежинкой-стихотворением. А ведь обе книги - детективы. Сейчас, когда я пишу свой, возможно, стоит посмотреть в сторону Памука, ибо туда поворачивает мой взгляд крепкой рукой вращающая сердце на вертеле ностальгия по прошлому.

Нашёл свою беседу с Орханом Памуком. Она давнишняя, но интересные мысли не стареют, как известно. Я в то лето гостил у него в Стамбуле и каждый вечер мы выпивали и беседовали на диктофон.

"Я сижу в Нью-Йорке и пишу "Чёрную книгу", где действие происходит в Стамбуле. И тут появляется такой разгромный текст. Не потому, что это Бродский — а потому что это «Нью-Йоркер», журнал с высокой репутацией. И вот наконец вспоминают о Стамбуле — но в каком ключе!".

"Знаете, что самое интересное в ситуации с Достоевским? Что к «славянству» его привел западный тип мышления. И русский консерватизм, и православие — все эти вещи он формулировал в европейской манере. Ситуация немного напоминает ситуацию в Турции, не правда ли?"

"Прошлое Османской империи было таким великолепным, что настоящее выглядит совершенно убого. Отсюда ощущение потери, меланхолии. Болезненная реакция на любую критику. В этом городе нет воли, в шопенгауэровском понимании. И есть чувство проигрыша".

текст полностью:
https://shulpyakov.ru/prose/200/

Зашла в местную библиотеку за порнографическим романом начала прошлого века "Санин" Михаила Арцыбашева. Роман этот был частью культурного кода конца тех нулевых-начала десятых, так что вряд ли возможно, решила я, писать о телесности, не имея его ввиду. Так закапываешь себя глубже и глубже.

Я тут прочитала одну содержательную рецензию на пресловутую уже "Одиссею" Нолана, вернее, это кейс Одиссеи пресловутый, а сам фильм я ещё не видела. Так вот спор вокруг фильма перекликается с моей дилеммой: ставить свою "одиссею" или экранизировать Гомера.

Автор рецензии отмечает одну любопытную деталь: замкнутость истории Нолана на психике/душе Одиссея и его страданиях и, соответственно, подчинённую роль женских персонажей, которые у Гомера, вообще-то говоря, рулят хитроумным Улиссом (Джойс эту фишку хорошо прочувствовал).

Иными словами, выбор таков: протаскивать собственную повестку или оставить родную (если вообще такое понятие имеет смысл и право быть)?

В библиотеке читательница брала очередной женский роман, а библиотекарь очень советовала ей некий "Рябиновый мед". Выйдя из библиотеки, я решила его загуглить. Нашла отзывы на литресе и лабиринте - восторги, высокий рейтинг. Автор - Алина Знаменская. Нашла текст и стала читать. Роман исторический. За такой стиль в той литературой школе, где я училась, били линейкой по пальцам. Штамп на штампе сидит. Штампы культурные и стилистические. Для читателя, я подозреваю, очень похоже на классическую русскую литератру. Овцы у Знаменской белые, как снег, сено душистое, картуз засаленный, поля необозримые. Весь сеттинг похож на одну длинную счастливую рекламу или описание бесконечного лубочного свитка.

Но вот с другой стороны моста, куда уже намеревалась въехать наша телега, показалось красочное семейство местного батюшки. Впереди бежали мальчики с корзинками в руках, обгоняя друг друга и дурачась. За ребятами степенно шагал поп в широкополой шляпе. Батюшка держал на обеих руках по младенцу, добродушно улыбался и кивал возчику, мол, проезжай, пропускаю. Рядом с ним, так же добродушно улыбаясь, стояла матушка с корзиной.

Поп идёт степенно, улыбается добродушно. А телега - как в литературе 19 века - наша.

Это - тело литературы, детка, говорю я себе. Это - лит процесс, традиция и тд. Мне кажется, такие тексты пишут сами себя, как в поэзии рифмы у плохих поэтов порождают содержание. Это ещё не доходя до семантической ауры размера.
Ты можешь так писать, дорогой читатель! И я могу. И наша с тобой телега, нагруженная белоснежными овцами, жующими душистое сено, поедет по бескрайним просторам русской лит-ры, загадочно и добродушно улыбаясь всеми своими оглоблями и дугой, что твой Чеширский кот.

Две нейросети отказались рисовать мне героиню романа, потому что им запрещено такое рисовать. Такое - это очаровательная девушка из тех, что невероятно притягательны и обладают необъяснимой властью над мужчинами. This, видите ли, violates our content policies. Зато властного андрогина джипити отрисовал за милую душу. Возможно, нейросети восприняли платье гимназистки в промпте как аксессуар непристойной ролевой игры (в отличие от рабочей формы ткачихи). В сочетании с возрастом (16 лет) выходит эпштейн. Ну а 1912 год не обманет же нейросеть, наученную горьким опытом судебных тяжб. Причем, когда я попросила чат джипити объяснить, в чем проблема промпта, в окошке ответа вылезла морда надзирателя и сказала: просто поставь палец вниз, а не задавай таких вопросов, не лезь в конституцию.

Почувствовала себя каким-то литературным пимпом, то бишь сутенером, которого вот-вот и загребут в файлы. И стало вот прям обидно.

В общем, go epstein yourself, chat gpt.

#хроники_чата_гпт

Я хакнула чат джипити с помощью бритвы Оккама. Я побрила свой промпт так, что родная мама бы не узнала. До бритвы я попробовала накрутить героине возраст до 18. Не сработало. Потом убрала фразу о привлекательности для мужчин. No result. И тогда - ух - убрала тонкие щиколотки и запястья и тонкую талию, и красивую грудь, и округлые бедра. Осталась гимназистка 16-ти лет со светлыми волосами и карими глазами. Мягкие губы тоже пали жертвой Оккама. И вуаля - портрет гимназистки есть, правда, в синей матроске вместо коричневого фартука, но все равно миленько. Но не то, что мне нужно. Рыскаю по архивным фото аки тот самый хищник/ predator. И этот хищник с бритвой знает вашу content policy, дорогой Сэм Альтман!

Кстати, в той же гимназии Екимецкой, эйдосе, так сказать, гимназии в моем романе, училась будущая актриса и жена Козинцева Софья Магарилл, правда, позже моих гимназисток. У нее очень интересное лицо, но мне нужно больше, чем лицо.

Между тем, я обнаружила, что Валентин Катаев - великолепный писатель. Смейтесь! Я только смотрела экранизации его книг. А тут взялась читать "Разбитую жизнь, или Волшебный рог Оберона". Прекрасная, очень точная, тонкая и одновременно сочная проза. Детская оптика передана отлично.

Ну и Иван Бунин, по долгу службы, что называется. Господи, как он передает атмосферу, воздух, вещество жизни, в которой случается любовь!

В общем, повторю: Russian literature is better than you know what or all that you know)

Мой шедевр само-презентации.
Trigger warning - бесстыдный нарциссизм)

Чисто поныть.

Для того, чтобы написать строчку в дневнике героини, приходится перевернуть вверх дном интернет и поставить гугл раком, выясняя, какую именно нелегальную лит-ру распространяли большевики среди рабочих в 1910-11 гг.

Занес же меня черт на эти галеры!

И при этом в дневнике даже не упоминается название искомой газеты. С названием-то проще всего, а вот найти то, что среди публикаций соответствовало уровню подпольной работы на той конкретной фабрике, вот это уже задачка. Зато понимаешь, как много знает автор того, что остается в затексте, чтобы герой был более или менее достоверным. И то не факт, что получится.

Увы мне! Умберто наш Эко хотя бы имел степень по средневековой философии и эстетике и съел на средневековье всех гаргулий! И еще сказал, что год вынашивал роман, не писал, а давал ему созревать. Увы мне! Ни степени, ни года, а необходимость вынашивания налицо.

Господь, выдай мне еще пару-тройку глаз, ибо одним глазом я читаю дневники девиц-гимназисток, другим - воспоминания рабочих, газеты и статьи тов. У.-Л., а третьим пытаюсь обозреть весь хронотоп романа. Может быть, не обозреть, а оборзеть - правильное слово, исчерпывающе описывающее всю эту авантюру.

Я все больше думаю о том, как моя работа над романом напоминает детективную охоту за уликами, то есть источниками, и руки чешутся сделать постмодернистский жест и включить это в роман.

О, читатель, насколько ты готов к экспериментальной прозе?

Стоило вчера поныть на людях, то есть в этом канале, как мой личный Посейдон и музы услышали мои молитвы и я нашла то, что мне нужно - хронику распространения произведений Ленина в рязанской губернии до 1917 года с данными из ГАРО, рязанского архива, славного тем, что записаться в него нереально, и когда толпы жаждущих копать пыльные фонды скопом заходят на сайт ГАРО в 9 утра означенного дня, чтобы записаться на следующий месяц, то сервер падает, а потом все уже занято (видимо, некоторые приносят больше жертв богам - ГАРО и прочим).

Пока Рязань пылает, я еду в Москву и под саундтрэк Peakey Blinders поглощаю улики, дабы обрели они дар чревовещания. А нашла я эту нужную мне хронику в пдфке замшелой книги "Ленин и Рязанский край".

Очень хочется в какую-нибудь резиденцию на август, чтобы наконец дать отдых психике, спокойно поработать в тишине и почувствовать вкус лета. У Шекспира был частный патрон - Генри Ризли, граф Саутгемптон, тот самый Fair Youth сонетов. Очень, кстати, удобно: и муза, и покровитель в одном человеке.

Мой Саутгемптон, найтись!

Ps Я конечно однозначный мискаст на роль моей героини. Ну и иишная ткачиха тоже - слишком современно выглядит. Но челнок воображения курсирует между временами, принося в прошлое нитки настоящего. Это как музыка Ника Кейва в Peaky Blinders - именно то, что нужно, чтобы было секси.

Ну и повторяя Гюстава нашего Флобера, «Madame Bovary, c'est moi»)

Как работает память
страшно и
дух захватывает обратно
как сератонин, когда все в порядке

не счастье, скорее испуг, удивление,
новое, наконец-то, новое чувство
в середине между awe и uncanny
где-то между фрейдом и шеллингом
беспокойным сном спящее тело сознания
wakes up with a start

все дело в китайском халате
обморочного винного цвета
обморочного от удовольствия
с медальонами
_осы, цветы и драконы_
подарок бывшего мужа
древний шелк начала нашего века
касается через кожу сразу
сердцевины фантазий
течет по ногам и бедрам,
распахивается на груди ровно настолько, чтобы
— Sublime!

Ветхий шелк, вино бледнеет
под весом регулярности
расползается ткань
кимоно не может пойти на это
на тряпки, на ветошь
на мусор
есть существа, которые сопротивляются
красотой

обжигая

Обжигая края платочков из винного шелка
(откуда этот жест?)
зажигалкой водя по краю,
(шелк отдается огню)
подглядываю за ними
(сводя их при этом)
я вспомнила, как
обжигала капрон коричневой ленты
(кто отмерил длину, кто отрезал? Мама)
которая шла в мои школьные косы,
детские школьные косы.

Обратный захват

обжигающего края

женского опыта

2 июля 1911 года, понедельник (вечер)

Была на фабрике и даже в казармах, где живут рабочие. На фабрике красивое новое оборудование, которое установили после прошлогоднего пожара. Оборудование – какое странное слово, некрасивое, похожее на катящийся по мостовой металлический обруч, с каким играют дети. В нем как будто бы вращаются орудия, руда, уродование. М. говорит про орудия труда и называет рабочего придатком машины. Какая выходит страшная картина неживой машины с живым рабочим в качестве отростка, и тем страшнее – с женщиной-работницей или подростком, девочкой или мальчиком, а я их видела в цехах! Как будто не ребенок катит тот самый обруч, надев его на палочку, а обруч захватил ребенка в плен и с помощью его живого, веселого, еще полного сил тела преследует свой собственный маршрут. Из фабрики исходят километры шинельного сукна, бесконечная шерстяная дорога куда? В сторону войны, в сторону смерти. Обмундирование – еще один обруч, грохочущий по мостовой. Мундиры и орудия труда. Уродуют, обо-рудуют, превращают людей в руду, в свою еду. На фабрике это видно почти сразу, не скрыто от внимательного глаза. Так вот откуда уродливость рабочих! Значит, чтобы понять, что имеет в виду М., нужно просто сходить на фабрику?

Духота, шум, чад в кирпичном нутре фабрики. На улице жара, а в цехах так душно, что я чуть не упала в обморок. У чесальщиц в воздухе летает шерсть, и для красного словца я бы сравнила ее с тополиным пухом, который забивается в рот и в нос в начале июня, но только там, в цеху у чесальщиц, это тополиное пухопреставление длится круглый год, поэтому литературные красоты тут совсем неуместны. А еще повсюду шум, стрекот машин, бесконечный стрекот, мелькание нитей, завораживающее и отупляющее. Я бы не вынесла там и нескольких часов. В красильном цеху в такую жару стоит чад, а запах краски настолько острый, что мой "собачий нос" был оглушен и на время вообще перестал чувствовать запахи, что меня не на шутку напугало.

Но самое дикое – в казармах, где стоят нары (так их назвал Ваня). Двухэтажные кровати с каким-то тряпьем, и там спят рабочие друг над другом – мужчины и женщины! Те, что работают в разные смены. Когда мы с Ваней вошли ...