Минхо молил. Молил Джисона остаться с ним, в этой беспроглядной темноте отравленной воды. Остаться в тине, цепляющей склизкими ветвями. Минхо молил Джисона о времени, которого тот ему не давал.

Джисон уходил стоило только его рукам коснуться мягких щёк. Сводящих его с ума, бесподобных, бронзовых щёк. Касание к ним будило в Минхо голод. Голод, что должен был испытывать Джисон.

Но Джисон голодным не был. Или был недостаточно, чтобы последовать за Минхо в пучину полную зыбучего песка и скалозубых сомов.

Минхо молил. Просил своим пением спуститься с ним самую глубь. Молил, смотря в карие бездонные глаза, которые топили его. Топили его песни, не отвечая. Джисон никогда не отвечал, но смотрел так пронзительно и долго, что Минхо не понимал, кто здесь на самом деле обладает чарами.

Джисон так жесток к нему. Так беспощаден. Почему же он не умирает от его рук. Почему же не топит своё чудесное лицо в его тихих водах, он даже не касается его мерцающих перламутром щёк. Почему Джисон не касается его?

Он не красив?
Его лицо не привлекает?

Как же это так, Джисон, почему ты хотя бы не коснёшься меня, вместо этого цепляясь за этот хлипкий деревянный борт, который приносит тебя к моему озеру каждую ночь.

Как же, Джисон. Почему ты не умираешь вместе со мной? Я зову тебя. Я хочу тебя к себе мёртвым, Джисон. Твои пухлые розовые губы, которые ты жмёшь, жуешь и кусаешь, не говоря и слова. Ты не говоришь со мной, Джисон.

Минхо молил. Молил Джисона пронзительным голосом, песней, что не могла сломить человеческое сердце. Песня не могла заворожить достаточно, чтобы Джисон опустился на чёрное дно в холодную-холодную воду.

Минхо молил. Минхо не мог отпустить тёплых щёк человека, который был так к нему беспощаден. А ещё Джисону ужасно, просто отвратительно шёл цветочный венок. Кто же ему подарил? Или он сплёл сам?

Минхо хотел знать больше. Хотел знать всё, что касается Джисона. Человека, который не мог умереть в его водах. В тине, тянущей собственный хвост на пустую глубину. Минхо проклинала вода, что была его домом.

И он не мог понять почему.

— Почему же ты не идёшь со мной, — бессмысленный бесконечно повторяющийся шепот. Минхо поведал его Джисону, хватаясь мокрыми руками за пухлые щёки. За бронзу кожи. За Джисона, который в лунном свете был самим проклятием для небьющегося сердца русалки.

— Потому что тогда я больше не увижу твоих глаз, — Джисон шептал настолько тихо, что Минхо не верил. И он молил. Молил о том, чтобы слышать этот голос до скончания времён. Голос Джисона пленил его. — Если я умру с тобой, то больше никогда не увижу.

И Минхо молил. Молил, чтобы его Джисон не плакал от этих слов. От слов, сказанных ему впервые. Как же он может плакать. Джисон, ну, что же ты. Не плачь, только не переставай приходить ко мне.

Никогда не переставай смотреть на меня и позволять касаться своей тёплой человеческой кожи.

Минхо молил. И Минхо оказался заложником человека, которому отдал своё проклятое небьющееся сердце. Чары русалки оказались бесполезны.

Русалка полюбила человека раньше, чем человек посмотрел на неё. Русалка оказалась повержена.

Минхо молил. Молил о пощаде, о понимании. О том, чтобы Джисон покончил с ним, убил, чтобы он никогда не чувствовал. Но Джисон не убивал. Джисон лишь плакал смотря на него.

Джисон единожды целовал его перламутровые губы, смоченные пресной водой. Гладил прилипшие к вискам волосы.

— Мне не стоило в тебя так сильно влюбляться, — шептал всё так же тихо Джисон. Шептал, роняя солёные слёзы в пресное тёмное озеро.

— Останься же со мной, — Минхо не мог позволить ему уйти. Но у него никогда не получалось удержать его дольше, чем на пару коротких мгновений.

— Я умру с тобой, когда придёт время.

И это время пришло. Намного позже, чем хотел бы Минхо. Потому что Джисон приплыл к нему на лодке в глубокой старости, с цветочным нежным венком.

Минхо, как и раньше, как когда-то давно, взял его морщинистые, но такие же пухлые щёки, в холодные ладони.

— Пойдём же.

И Джисон, не медля, погрузился в тёмные воды, следуя за проклятой русалкой.