Венесуэла при Гомесе: волчьи законы для волчьей стаи

Хуана Гомеса, захватившего власть в Венесуэле в декабре 1908 года многие считали «временной фигурой». Однако этот «временщик» сумел продержаться «у кормила» целых 27 лет, до самой смерти, — а с учетом времени правления своих политических наследников — так почти 4 десятилетия… Недаром эта эпоха получила в историографии наименование «гомесизм» — по аналогии с соответствующими периодами предшествующих диктатур — братьев Монагас («Монагато») и Гусмана Бланко («гусманизм» или «желтый либерализм»)...
Разве что самый первый президент действительно независимой «Маленькой Венеции», Хосе Паэс и его верный соратник Карлос Сублетте, несмотря на общий период правления около 17 лет, так и не удостоились малопочетного прозвища, больше похожего на презрительный «ярлык», — например, «паэсизма». Поскольку, несмотря на неизбежные для любого государственного деятеля недостатки, они все-таки чтили дух и букву Конституции — в отличие от своих политических потомков. Которые относились к Основному Закону своей страны все более, хм, творчески. Сеньор Гусман, например, лично и через своих фактических наместников в президентском кресле за три десятилетия своего юридического и фактического правления менял оный минимум четырежды.

140 лет назад, 28 мая 1886 года родился Владислав-Фелициан Фелицианович Ходасевич, русский поэт, переводчик. Выступал также как критик-мемуарист, историк литературы, пушкинист.
В творческом наследии В. Ф. Ходасевича размышления о сущности поэзии и роли поэта занимают стержневое место — и во многом обусловлены не столько эстетикой, сколько глубоко метафизическим взглядом на искусство...
Ходасевич, в отличие от многих современников не склонный к излишней патетике (за исключением раннего периода), настойчиво проводит мысль о высокой, почти сверхчеловеческой миссии художника. Особенно отчётливо эта идея проявляется в стихотворении «Моисей», не опубликованном при жизни поэта, а также в рукописном автографе, относящемся к 1909—1915 годам — времени создания сборника «Счастливый домик». Образ библейского пророка привлекает Ходасевича прежде всего своей дерзновенной решимостью: Моисей действует вопреки обыденному порядку вещей, преодолевая границы возможного. Его поступок — символ творческого акта, который не просто отражает мир, но изменяет его, открывая новые горизонты внутри привычной реальности. Однако в финале звучит и горькое осознание того, что тот, кто осмеливается взять на себя роль творца, неизбежно платит высокую, высочайшую цену.
Тема сия перекликается с традицией русской поэзии, — в частности, финалом «Участи русских поэтов» В. К. Кюхельбекера. Но если у «Кюхли», как дразнили лицеисты, трагедия поэта укоренена в исторических обстоятельствах России, то у Ходасевича она приобретает более универсальный, точнее даже, экзистенциальный характер. Поэт-пророк, стремящийся преобразить действительность, оказывается обречён на непонимание и одиночество — ни земной, ни небесной награды ему не обещано.

Эдвард Форстер еще в начале прошлого века предупреждал: не полагайтесь слишком на «умные» машины

В своих предыдущих статьях я говорил о том, что «умные» машины, т.е. роботы, могут стать умнее людей и выйти из подчинения человека. И даже начать войну с человечеством. В частности, этому посвящена пьеса Карела Чапека «R.U.R.» (1920 г.), о который я писал в статье «Пьеса Карела Чапека и пророчество о мире роботов»...
За последнее столетие на тему «восстание машин» написано громадное количество литературных произведений во всем мире, в том числе в нашей стране. Кто-то писал в жанре научно-технической фантастики, кто-то в жанре антиутопии, кто-то в жанре триллера. Плюс к этому бесчисленное количество фильмов. А в 2003 году на экраны вышел фильм, который так и называется: «Терминатор 3: Восстание машин». Но возможны и другие неприятности для человечества, порождаемые бурным развитием «умных» машин. Люди начинают привыкать к тому, что за них все делают машины, даже думают. Человеку остается только наслаждаться бездельем, подавая машинам голосовые сигналы или нажимая кнопки. Наверное, в прошлом для большинства людей труд был тяжкой обязанностью, и они хотели ослабить это бремя. Но когда началось бурное развитие науки и техники, люди впали в другую крайность: они захотели полностью эмансипироваться от труда. Не понимая, что это неизбежно повлечет за собой ментальную и физическую деградацию человека.

ООО «Хозяин земли русской» с единственным бенефициаром!

Может быть, по причине того, что я долгие годы прожил в Средней Азии, вдоль и поперёк исходил Кара-кумы, Кызылкумы и новую «рукотворную» пустыню Ок-кум — Белый песок (узбек.), — появившуюся на месте некогда полноводного и прекрасного Аральского моря. А может быть, по какой-то иной причине, но — выйдя на пенсию, вдруг пристрастился к речным круизам! Плывёшь себе на теплоходе по Дону или Волге, любуешься просторами. Зелёные луга до самого края что по левому борту, что по правому. Одним словом — красота! Вот и недавно, путешествуя подобным комфортабельным образом, я вдруг поймал себя на мысли — а ведь жил когда-то человек, который считал, что всё это и ещё много чего другого принадлежит… лично ему! И ведь эта его «наглость» не была сильным преувеличением, так как по цифрам национального дохода империя Российская входила в пятёрку самых богатых в мире, причём не с последнего места. Следовательно, её хозяин был одним из богатейших людей на планете Земля, а может быть, даже и самым богатым!

1917 год. Царское село. От железнодорожной станции в «неизвестном направлении» отправился состав под звёздно-полосатым американским флагом(!). О том, что царствующая фамилия покидает свою резиденцию, не знали ни местные власти, ни вездесущие репортёры, ни иностранные дипломаты, ни тем более набирающие силу оппозиционеры — большевики. (Руководил секретной эвакуационной операцией лично премьер-министр временного правительства — Александр Керенский!)
В шикарном спальном вагоне расположился... гражданин Николай Романов со своей семьёй и прислугой. Элитные пассажиры считали, что их литерный состав следует в родную и тёплую крымскую Ливадию. Если бы пассажиры литерного поезда были более внимательны, то, наверное, смогли бы заметить: странно, но в соседний вагон грузят их зимние вещи и множество различного провианта. Однако «отпускников» интересовало иное, а именно багаж — общим весом в сорок шесть тонн! В него входило: различная мебель, драгоценные предметы интерьера, парадная одежда и ещё, и ещё, и ещё!
Шестое августа того же года. Сибирь. Тобольск
Литерный поезд — как и шило, — его в мешке, то есть его прибытие в небольшом городке не утаишь. И цены на все товары тут же взлетели до небес. Ибо приезжим покупателям было чем расплатиться! Ведь к ним в город прибывает — самый богатый человек в мире!

Меч, зеркало и пророчество, или Дочь Орлеанского дома

Пока Жанна спала сном прекрасного ребёнка, город Орлеан пил и плясал до одурения. Только утром 30 апреля граждане отдыхающие немного попритихли. Однако вскоре Жанна приехала в церковь, и народ снова начал вести себя, как на ярмарке. Самые борзые пытались прорваться к алтарю и встать рядом с ней на колени (их оттаскивали в сторону настойчивые юноши из клира), а все прочие собрались у входа в собор и начали орать плохо заученные в детстве латинские тексты. Жанна и её свита вели себя сдержанно, но твёрдо: оруженосцу пришлось «проводить» за дверь пьяного гражданина с ножом на поясе (мало ли, что у него на уме?), а фрейлина Анна де Беллье (юная, красивая, свежая, нарядная, с тонким и прозрачным покрывалом на волосах) проявила крайнее, просто жгучее нетерпение по адресу некоторых назойливых граждан с орущими гусями в корзинах. Жанна ясно услышала её слова:
— Вам два раза надо объяснять или одного достаточно?
Потом тихо подошли настойчивые юноши в длинных золочёных одеждах, и граждане вылетели за дверь вместе с гусями и корзинами. А куда их ещё девать?!
Службу вёл самый неповторимый человек из сторонников дофина — епископ из Шотландии сэр Кирк-Майкл. На родине он чаще назывался Джоном Кармайклом из Дугласдейла, он был бароном знатного древнего рода. Во Францию его принесло вместе с шотландскими войсками барона Стюарта, там он отличился, как воин, но известен он был скорее как поэт и священник. А священником он стал у себя на родине девятью годами раньше. В 1426 году его избрали епископом Орлеанским, в коей должности он и оставался под именем Жан де Сен-Мишель, пока его не сменил Реньё де Шартр — ну, «тот самый». В епархии Орлеана, которая долгие годы относилась между прочим к центральному архиепископату Парижа, а потом к Блуа и Шартру (то есть тоже где-то рядом с Парижем). Это был такой руководитель, который долгое время отождествлялся с одной вполне определённой политической партией, а после него (и после Реньо де Шартра) вся епархия считалась уже строго «королевской», из-за чего центральный собор Орлеана был в конце концов взорван революционерами. По этой причине мы не можем просто так войти в тот собор, в котором молилась Жанна де Арк весенним утром 2 мая 1429 года, — он существует только на гравюрах, собор вполне романского типа, довольно длинный и с небольшими квадратными башенками, как многие такие же соборы 900-х годов постройки, и он весь утопал в пышных зелёных кронах деревьев.

Как немцы помогли «окончательному решению» каудильского вопроса

В предыдущей части нашего цикла речь шла о некоторых наиболее показательных примерах того «беспредела», который царил в Венесуэле во время правления Хуана Гомеса — не только в отношении обычных жителей, но и даже внутри правящей элиты, и даже собственной семьи диктатора...

В связи с чем может возникнуть вопрос: а как вообще столь одиозная личность со своими подельниками могла удерживать власть над весьма немаленькой страной (площадью, кстати, почти в пару Франций — пусть и с десятки раз меньшим населением)? Тем интереснее, что в краткой характеристике эпохи «гомесизма» историки оценивают ее даже не без, — пусть и сдержанных: — комплиментов. Например, «удалось покончить с системой каудилизма» и «заложить основы современной армии».
Что ж, для именно что краткой характеристики правления Гомеса подобные тезисы откровенным передергиванием действительно назвать сложно. Но стоит лишь копнуть чуть глубже — и сразу поневоле вспоминается старая ироническая поговорка «дьявол скрывается в деталях». Взять тот же «каудилизм», например, — действительно весьма живучую систему, идущую с самых первых лет даже не реальной независимости Венесуэлы, — но лишь только еще ожесточенной борьбы за нее. Которую при часто больше символической, чем реальной власти главнокомандующего Симона Боливара (а то и вообще без оной — самостоятельно) вели множество почти автономных «полевых командиров» со своими отрядами повстанцев.
В конце концов, им удалось победить Испанию (чему, правда, в наибольшей степени способствовала разразившаяся там революция, резко ослабившая королевскую власть) — и эти «полевые командиры» за счет премий и конфискаций имущества «изменников» тут же стали и богатыми плантаторами. Продолжая за счет доходов от новоприобретенного имущества содержать приличные такие «дружины» под скромным названием «милиция» (ополчение, то есть), — подчинявшиеся только им лично, а не центральной власти в Каракасе. Тем более что численность официальной армии страны в несколько раз отставала от таковой со стороны пресловутых «дружинников», — правда, подчиняющимся разным «каудильо», вождям-фюрерам по-испански.
По сути, именно эта система, которую вполне можно назвать более знакомым нашему уху термином «атаманщина», и была как основной причиной, так и главным условием регулярных вспышек в стране более или менее кровопролитных гражданских войн. Пусть оные в случае их успеха и пафосно нарекались победителями «революциями». В самом деле, если даже выходец из богатой семьи аристократов-плантаторов Боливар не имел систематического университетского образования (все-таки самообразование, пусть и с неплохими домашними учителями, но даже без сдачи экзаменов хотя бы экстерном — это не совсем то), — то остальные атаманы-«каудильо» в массе своей тем более «академиев не кончали». А потому и мыслили в духе раннего Наполеона: «…зачем мне право — если у меня есть армия, чтобы править Францией?»
Но у этого действительно незаурядного императора по крайней мере были умные советники, сумевшие довести до понимания патрона, что «на штыках можно придти к власти, — но сидеть на них неудобно, колется!» — Потому-то Наполеон и оставил в конце концов след в истории не только незаурядными победами и завоеваниями, — но и Кодексом законов, носившим его имя. А вот «маленькие Наполеоны» в Венесуэле такой широтой взглядов не обладали — потому и считали, что при наличии достаточно мощной личной армии всякие там законы, суды, Конституция носят лишь чисто декоративный характер. И для «торжества справедливости» (в пользу себя любимого, конечно) просто надо иметь достаточно сил, чтобы замутить очередной мятеж-переворот, обозвать его «революцией» — и дело, как говорится, в шляпе.

Луддиты ИИ. История вопроса

В ряде предыдущих своих статей я описывал то, что можно назвать «бунтом машин». Это прежде всего, рассказ Валерия Брюсова «Восстание машин» (1908 г.). Также пьеса Карела Чапека «R.U.R» (1920 г.) и его роман «Война с саламандрами» (1936 г.); рассказы, повести и романы многих других отечественных и зарубежных авторов...
Кроме того, следует упомянуть пьесу 1924 года Алексея Николаевича Толстого, которая так и называется: «Бунт машин» (ее считают вольной русскоязычной интерпретацией упомянутой выше пьесы Карела Чапека). Упомяну еще некоторые работы по теме «бунт машин». Назову только зарубежные, которые могут быть незнакомы российскому читателю. Из романов я бы упомянул «Последнюю революцию» (The Last Revolution), автор: Лорд Дансени, книга увидела свет в 1951 году.