Где заканчивается эмпатия и начинается слияние?
Иногда после сессии клиент уже ушел, а ты как будто еще остаешься там: в его истории, в его переживаниях, в том, что он рассказывал. Вечером вспоминаешь отдельные фразы. Думаешь, что можно было сказать иначе. Прокручиваешь какой-то момент и замечаешь, что его боль почему-то продолжает жить уже в тебе.
И сначала это даже может казаться хорошим профессиональным знаком. Действительно, без способности эмоционально откликаться на другого человека в нашей работе довольно сложно. Нам нужно замечать его состояние, улавливать нюансы, чувствовать то, что происходит между нами. Иногда мы понимаем что-то раньше, чем клиент успевает это сформулировать. Но есть момент, когда эта чувствительность перестаёт помогать, потому что одно дело - чувствовать рядом с человеком. И совсем другое - начать чувствовать вместо него.
«Я вижу, как ему больно» постепенно превращается в «мне тоже больно».
«Я понимаю, как ему страшно» - в «я весь вечер не могу успокоиться».
«Мне важно, что с ним происходит» - в «я не могу перестать об этом думать».
И тогда становится трудно заметить, где заканчивается его переживание и начинается мое.
Мне кажется, это одна из самых сложных вещей для психолога: мы действительно должны быть достаточно близко, чтобы чувствовать другого человека, но достаточно отдельно, чтобы не потерять способность его видеть. Потому что в слиянии сначала может быть очень много тепла. И очень много ощущения «я по-настоящему рядом», но постепенно в нем становится все меньше терапевтической позиции.
Если мне так же страшно, как клиенту, мне уже сложнее выдерживать его страх.
Если я так же беспомощен(на) перед его ситуацией, мне сложнее помогать ему искать опору.
Если я весь вечер пытаюсь придумать, что ещё мог(ла) бы сделать для него, возможно, я уже незаметно присваиваю себе ответственность за то, что на самом деле принадлежит ему.
И здесь есть довольно неприятный парадокс: чем сильнее мы сливаемся с клиентом, тем меньше у нас остается того, что мы действительно можем ему дать. Потому что одна из ценностей терапевтических отношений как раз в том, что рядом с клиентом находится человек, который не находится внутри этой ситуации так же, как он, у которого есть возможность остановиться, посмотреть, заметить то, что сейчас происходит, выдерживать то, что клиент пока не может выдержать сам.
Не потому, что терапевт ничего не чувствует, а потому, что его чувства не захватывают его целиком.
И, наверное, поэтому вопрос «а где сейчас я?» для психолога бывает не менее важным, чем «а что сейчас происходит с клиентом?». Я чувствую это вместе с ним или уже чувствую вместо него? Мне действительно важно то, что с ним происходит, или я уже не могу перестать об этом думать?
Я остаюсь рядом с его переживанием или пытаюсь его забрать себе, чтобы ему стало легче?
И иногда ответ можно заметить еще до того, как получится сформулировать его словами.
В эмпатии обычно остается пространство:
Я могу быть очень близко к чужой боли и при этом помнить: это его боль.
Иногда после сессии клиент уже ушел, а ты как будто еще остаешься там: в его истории, в его переживаниях, в том, что он рассказывал. Вечером вспоминаешь отдельные фразы. Думаешь, что можно было сказать иначе. Прокручиваешь какой-то момент и замечаешь, что его боль почему-то продолжает жить уже в тебе.
И сначала это даже может казаться хорошим профессиональным знаком. Действительно, без способности эмоционально откликаться на другого человека в нашей работе довольно сложно. Нам нужно замечать его состояние, улавливать нюансы, чувствовать то, что происходит между нами. Иногда мы понимаем что-то раньше, чем клиент успевает это сформулировать. Но есть момент, когда эта чувствительность перестаёт помогать, потому что одно дело - чувствовать рядом с человеком. И совсем другое - начать чувствовать вместо него.
«Я вижу, как ему больно» постепенно превращается в «мне тоже больно».
«Я понимаю, как ему страшно» - в «я весь вечер не могу успокоиться».
«Мне важно, что с ним происходит» - в «я не могу перестать об этом думать».
И тогда становится трудно заметить, где заканчивается его переживание и начинается мое.
Мне кажется, это одна из самых сложных вещей для психолога: мы действительно должны быть достаточно близко, чтобы чувствовать другого человека, но достаточно отдельно, чтобы не потерять способность его видеть. Потому что в слиянии сначала может быть очень много тепла. И очень много ощущения «я по-настоящему рядом», но постепенно в нем становится все меньше терапевтической позиции.
Если мне так же страшно, как клиенту, мне уже сложнее выдерживать его страх.
Если я так же беспомощен(на) перед его ситуацией, мне сложнее помогать ему искать опору.
Если я весь вечер пытаюсь придумать, что ещё мог(ла) бы сделать для него, возможно, я уже незаметно присваиваю себе ответственность за то, что на самом деле принадлежит ему.
И здесь есть довольно неприятный парадокс: чем сильнее мы сливаемся с клиентом, тем меньше у нас остается того, что мы действительно можем ему дать. Потому что одна из ценностей терапевтических отношений как раз в том, что рядом с клиентом находится человек, который не находится внутри этой ситуации так же, как он, у которого есть возможность остановиться, посмотреть, заметить то, что сейчас происходит, выдерживать то, что клиент пока не может выдержать сам.
Не потому, что терапевт ничего не чувствует, а потому, что его чувства не захватывают его целиком.
И, наверное, поэтому вопрос «а где сейчас я?» для психолога бывает не менее важным, чем «а что сейчас происходит с клиентом?». Я чувствую это вместе с ним или уже чувствую вместо него? Мне действительно важно то, что с ним происходит, или я уже не могу перестать об этом думать?
Я остаюсь рядом с его переживанием или пытаюсь его забрать себе, чтобы ему стало легче?
И иногда ответ можно заметить еще до того, как получится сформулировать его словами.
В эмпатии обычно остается пространство:
Я могу быть очень близко к чужой боли и при этом помнить: это его боль.
❤3
Мотивы участия в семейной терапии
Когда в семейную терапию приходит пара или целая семья, соблазнительно решить, что у них есть одна общая проблема.
Но если смотреть на семью системно, довольно быстро становится понятно, что одна и та же проблема может выполнять совершенно разные функции для разных членов семьи.
Например, родители приходят с запросом на поведение ребенка: он не слушается, плохо учится, тревожится, устраивает истерики. На уровне очевидного запроса получается: «Почините ребенка». Но системный взгляд задает другой вопрос: что происходит в семье в тот момент, когда у ребенка появляется этот симптом?
- Возможно, его трудности позволяют родителям объединиться вокруг общей проблемы, хотя в отношениях между ними давно много напряжения.
- Возможно, пока все заняты ребенком, родителям не приходится сталкиваться со своими конфликтами.
- Возможно, ребенок оказывается тем, кто выражает напряжение всей семейной системы.
И тогда симптом уже не выглядит только как индивидуальная проблема. Он становится частью того, как семья сейчас устроена.
Поэтому в системной семейной терапии важно не только понять, «что не так с ребенком» или «кто виноват в конфликте», а посмотреть на отношения между всеми участниками.
И здесь бывает довольно неприятное открытие: симптом может быть не только тем, от чего семья страдает. Иногда он еще и помогает семье сохранять какое-то привычное равновесие.
Если смотреть на ту же ситуацию с психодинамической точки зрения, фокус немного смещается. Здесь становится особенно интересно, почему именно эти люди оказались вместе и почему именно в этих отношениях возникают такие сильные чувства. Потому что семья - это не только то, что происходит между людьми сейчас.
В нее каждый приносит свою историю привязанности, опыт отношений с родителями, свои способы справляться с близостью, зависимостью, ревностью, страхом потери, конкуренцией. И иногда человек реагирует на партнера не только как на конкретного человека здесь и сейчас. В его реакции могут оживать гораздо более ранние отношения.
Например, потребность партнера в близости может переживаться как контроль. Дистанция - как отвержение. Зависимость - как опасность потерять себя. А критика может вызывать такую сильную реакцию не потому, что именно эта фраза была настолько ужасной, а потому, что она попала в очень знакомое место из прошлого.
В психодинамической работе тогда важно не только то, что члены семьи делают друг с другом, но и какие бессознательные ожидания они приносят в отношения.
И, наверное, поэтому мотив обращения в семейную терапию редко бывает таким простым, как «мы хотим перестать ссориться».
Иногда человек приходит, потому что действительно хочет сохранить отношения.
Иногда - потому что хочет изменить другого.
Иногда - потому что боится его потерять.
Иногда - потому что уже не может выдерживать то, что происходит.
А иногда семейная терапия начинается с очень простого: «Сделайте что-нибудь с ним».
И это тоже информация, потому что в семейной терапии сам способ, которым семья формулирует проблему, уже рассказывает нам что-то о том, как она устроена.
Системный подход помогает увидеть, какую функцию симптом выполняет в отношениях.
Психодинамический - что за ним может стоять на уровне внутренних конфликтов, привязанности и бессознательных ожиданий.
И оба подхода, несмотря на разный язык, помогают уйти от очень соблазнительной идеи, что в семье обязательно есть один человек, который является причиной всех проблем.
Потому что чаще вопрос не «кто у нас сломан?».
Когда в семейную терапию приходит пара или целая семья, соблазнительно решить, что у них есть одна общая проблема.
«Мы постоянно ссоримся».
«Ребёнок плохо себя ведёт».
«Мы не можем договориться».
«Он меня не слышит».
«Она всё время контролирует».
Но если смотреть на семью системно, довольно быстро становится понятно, что одна и та же проблема может выполнять совершенно разные функции для разных членов семьи.
Например, родители приходят с запросом на поведение ребенка: он не слушается, плохо учится, тревожится, устраивает истерики. На уровне очевидного запроса получается: «Почините ребенка». Но системный взгляд задает другой вопрос: что происходит в семье в тот момент, когда у ребенка появляется этот симптом?
- Возможно, его трудности позволяют родителям объединиться вокруг общей проблемы, хотя в отношениях между ними давно много напряжения.
- Возможно, пока все заняты ребенком, родителям не приходится сталкиваться со своими конфликтами.
- Возможно, ребенок оказывается тем, кто выражает напряжение всей семейной системы.
И тогда симптом уже не выглядит только как индивидуальная проблема. Он становится частью того, как семья сейчас устроена.
Поэтому в системной семейной терапии важно не только понять, «что не так с ребенком» или «кто виноват в конфликте», а посмотреть на отношения между всеми участниками.
Кто с кем близок?
Кто от кого дистанцируется?
Кто обычно оказывается между двумя другими?
Кому выгодно, чтобы ничего не менялось, даже если все говорят, что хотят изменений?
И здесь бывает довольно неприятное открытие: симптом может быть не только тем, от чего семья страдает. Иногда он еще и помогает семье сохранять какое-то привычное равновесие.
Если смотреть на ту же ситуацию с психодинамической точки зрения, фокус немного смещается. Здесь становится особенно интересно, почему именно эти люди оказались вместе и почему именно в этих отношениях возникают такие сильные чувства. Потому что семья - это не только то, что происходит между людьми сейчас.
В нее каждый приносит свою историю привязанности, опыт отношений с родителями, свои способы справляться с близостью, зависимостью, ревностью, страхом потери, конкуренцией. И иногда человек реагирует на партнера не только как на конкретного человека здесь и сейчас. В его реакции могут оживать гораздо более ранние отношения.
Например, потребность партнера в близости может переживаться как контроль. Дистанция - как отвержение. Зависимость - как опасность потерять себя. А критика может вызывать такую сильную реакцию не потому, что именно эта фраза была настолько ужасной, а потому, что она попала в очень знакомое место из прошлого.
В психодинамической работе тогда важно не только то, что члены семьи делают друг с другом, но и какие бессознательные ожидания они приносят в отношения.
Кого каждый из них здесь пытается получить?
От кого защищается?
Что ему особенно трудно признать в себе?
Какие чувства легче приписать другому, чем заметить в себе?
И, наверное, поэтому мотив обращения в семейную терапию редко бывает таким простым, как «мы хотим перестать ссориться».
Иногда человек приходит, потому что действительно хочет сохранить отношения.
Иногда - потому что хочет изменить другого.
Иногда - потому что боится его потерять.
Иногда - потому что уже не может выдерживать то, что происходит.
А иногда семейная терапия начинается с очень простого: «Сделайте что-нибудь с ним».
И это тоже информация, потому что в семейной терапии сам способ, которым семья формулирует проблему, уже рассказывает нам что-то о том, как она устроена.
Системный подход помогает увидеть, какую функцию симптом выполняет в отношениях.
Психодинамический - что за ним может стоять на уровне внутренних конфликтов, привязанности и бессознательных ожиданий.
И оба подхода, несмотря на разный язык, помогают уйти от очень соблазнительной идеи, что в семье обязательно есть один человек, который является причиной всех проблем.
Потому что чаще вопрос не «кто у нас сломан?».
❤2
А «что между нами происходит такого, что каждый из нас снова и снова оказывается в этой точке?»
И вот с этим уже можно работать.
И вот с этим уже можно работать.
❤2
Работа с БАР
На супервизии при работе с клиентом с БАР я довольно часто думаю не только о том, что мы делаем с его симптомами, но и о том, как постепенно помочь человеку принять сам факт диагноза и перестать воспринимать его как приговор.
Потому что после постановки диагноза у человека нередко появляется очень много разных чувств. Страх. Стыд. Злость. Облегчение от того, что наконец появилось объяснение происходящему. Иногда - отрицание: «У меня не может быть этого заболевания». А иногда диагноз начинает объяснять вообще всё: «Это не я такой, это мой БАР». Принять диагноз - не значит смириться с тем, что теперь вся жизнь будет определяться болезнью. И не значит начать воспринимать себя как «больного человека». Скорее это про то, чтобы постепенно встроить эту информацию в представление о себе: да, у меня есть определенная особенность, но она не описывает меня целиком.
Потому что стигма очень легко проникает внутрь. Человек может начать бояться самого себя, своих чувств и изменений состояния. Может думать, что теперь ему нельзя доверять собственным решениям. Что любое сильное переживание - это начало новой фазы. Что окружающие будут воспринимать его иначе. Что он «не такой, как все». И иногда терапевтическая работа начинается именно с того, чтобы отделить человека от диагноза.
У него есть БАР, но он не равен БАР.
У него бывают эпизоды, но не каждое его состояние является эпизодом.
У него могут быть определенные ограничения и риски, но это не означает, что он лишается возможности выбирать, строить отношения, работать, планировать жизнь и принимать решения.
И здесь особенно важна психообразовательная часть работы. Но не в формате лекции, где терапевт рассказывает клиенту, как «правильно» болеть. А как совместное исследование: «Давайте попробуем понять, как именно это устроено у вас».
То есть мы буквально исследуем его циклы:
Что происходит с ним за несколько недель до ухудшения?
Как меняется сон?
Что происходит с темпом речи?
С количеством идей?
С тратами?
С потребностью в общении?
С ощущением собственной энергии?
А что происходит перед депрессивной фазой?
В какой момент исчезает интерес?
Когда появляется ощущение бессмысленности?
Как меняется тело, сон, способность что-то планировать?
И вот здесь постепенно появляется очень важная вещь - клиент начинает узнавать себя не только в кризисе, но и до кризиса.
То есть вместо пугающего ощущения непредсказуемости постепенно появляется карта, благодаря которой можно понять, что происходит еще на подлетах, а также научиться различать: состояние изменилось и состояние перешло в эпизод. Это не одно и то же.
И тогда принятие диагноза становится не капитуляцией перед ним, а способом перестать тратить столько сил на борьбу с самим фактом того, что это есть. Чтобы вместо вопроса «почему со мной это происходит?» постепенно появился другой:
«Как я могу научиться лучше понимать себя и заботиться о себе в разных состояниях?»
P.S. но это не отменяет важности фармакотерапии. А лишь дополняет ее и терапию в целом
На супервизии при работе с клиентом с БАР я довольно часто думаю не только о том, что мы делаем с его симптомами, но и о том, как постепенно помочь человеку принять сам факт диагноза и перестать воспринимать его как приговор.
Потому что после постановки диагноза у человека нередко появляется очень много разных чувств. Страх. Стыд. Злость. Облегчение от того, что наконец появилось объяснение происходящему. Иногда - отрицание: «У меня не может быть этого заболевания». А иногда диагноз начинает объяснять вообще всё: «Это не я такой, это мой БАР». Принять диагноз - не значит смириться с тем, что теперь вся жизнь будет определяться болезнью. И не значит начать воспринимать себя как «больного человека». Скорее это про то, чтобы постепенно встроить эту информацию в представление о себе: да, у меня есть определенная особенность, но она не описывает меня целиком.
Потому что стигма очень легко проникает внутрь. Человек может начать бояться самого себя, своих чувств и изменений состояния. Может думать, что теперь ему нельзя доверять собственным решениям. Что любое сильное переживание - это начало новой фазы. Что окружающие будут воспринимать его иначе. Что он «не такой, как все». И иногда терапевтическая работа начинается именно с того, чтобы отделить человека от диагноза.
У него есть БАР, но он не равен БАР.
У него бывают эпизоды, но не каждое его состояние является эпизодом.
У него могут быть определенные ограничения и риски, но это не означает, что он лишается возможности выбирать, строить отношения, работать, планировать жизнь и принимать решения.
И здесь особенно важна психообразовательная часть работы. Но не в формате лекции, где терапевт рассказывает клиенту, как «правильно» болеть. А как совместное исследование: «Давайте попробуем понять, как именно это устроено у вас».
То есть мы буквально исследуем его циклы:
Что происходит с ним за несколько недель до ухудшения?
Как меняется сон?
Что происходит с темпом речи?
С количеством идей?
С тратами?
С потребностью в общении?
С ощущением собственной энергии?
А что происходит перед депрессивной фазой?
В какой момент исчезает интерес?
Когда появляется ощущение бессмысленности?
Как меняется тело, сон, способность что-то планировать?
И вот здесь постепенно появляется очень важная вещь - клиент начинает узнавать себя не только в кризисе, но и до кризиса.
То есть вместо пугающего ощущения непредсказуемости постепенно появляется карта, благодаря которой можно понять, что происходит еще на подлетах, а также научиться различать: состояние изменилось и состояние перешло в эпизод. Это не одно и то же.
И тогда принятие диагноза становится не капитуляцией перед ним, а способом перестать тратить столько сил на борьбу с самим фактом того, что это есть. Чтобы вместо вопроса «почему со мной это происходит?» постепенно появился другой:
«Как я могу научиться лучше понимать себя и заботиться о себе в разных состояниях?»
P.S. но это не отменяет важности фармакотерапии. А лишь дополняет ее и терапию в целом
❤1
Синдром самозванца не проходит с опытом, он меняет форму
Часто у психологов есть довольно неприятная иллюзия: мы думаем, что когда наберем достаточно опыта, то, наконец-то, перестанем сомневаться в себе. Но почему-то этого не происходит.
Однако синдром самозванца редко исчезает вместе с недостатком опыта. Он просто становится сложнее.
В начале карьеры он звучит довольно прямолинейно:
И ты действительно учишься. Получаешь опыт. Начинаешь лучше понимать процессы, увереннее работаешь с клиентами, уже знаешь, что делать в сложных ситуациях.
И тут самозванец немного перестраивается. Теперь он говорит:
А потом, когда и это уже становится трудно поддерживать, появляется еще более изощренная версия:
И вот здесь можно вообще застрять надолго, потому что планка постоянно отодвигается вместе с твоей компетентностью. (все же видели мем про то, что психологи продолжают учиться даже после смерти?)
Мы становимся лучше и вместе с этим становимся более требовательными к себе.
Мы ведь действительно должны знать границы своей компетенции. Должны понимать, когда нам не хватает знаний. Должны идти на супервизию, учиться, читать, признавать свои ошибки. Но есть огромная разница между профессиональным «я не знаю, давайте разберемся» и тревожным «если я не знаю, значит, я недостаточно хороший специалист».
Первое позволяет развиваться. Второе заставляет бесконечно сдавать экзамен, на котором никто не объявил, когда наступит выпуск.
И, возможно, с опытом задача вообще не в том, чтобы перестать сомневаться, а в том, чтобы научиться выдерживать собственное «я не знаю» и при этом не обрушиваться в «значит, я плохой психолог».
Часто у психологов есть довольно неприятная иллюзия: мы думаем, что когда наберем достаточно опыта, то, наконец-то, перестанем сомневаться в себе. Но почему-то этого не происходит.
Однако синдром самозванца редко исчезает вместе с недостатком опыта. Он просто становится сложнее.
В начале карьеры он звучит довольно прямолинейно:
«Я слишком мало знаю».
«У меня недостаточно практики».
«А вдруг я не справлюсь с клиентом?»
«Мне нужно еще поучиться».
И ты действительно учишься. Получаешь опыт. Начинаешь лучше понимать процессы, увереннее работаешь с клиентами, уже знаешь, что делать в сложных ситуациях.
И тут самозванец немного перестраивается. Теперь он говорит:
«Ну да, с обычными клиентами ты справляешься. А вот если придет действительно сложный случай?»
«Ты уверен(а), что достаточно хорошо работаешь именно в этом направлении?»
«Другие специалисты, наверное, видят больше».
«Тебе просто пока везло с клиентами».
А потом, когда и это уже становится трудно поддерживать, появляется еще более изощренная версия:
«Конечно, ты хороший специалист. Но настоящий профессионал должен знать больше»
И вот здесь можно вообще застрять надолго, потому что планка постоянно отодвигается вместе с твоей компетентностью. (все же видели мем про то, что психологи продолжают учиться даже после смерти?)
Мы становимся лучше и вместе с этим становимся более требовательными к себе.
Мы ведь действительно должны знать границы своей компетенции. Должны понимать, когда нам не хватает знаний. Должны идти на супервизию, учиться, читать, признавать свои ошибки. Но есть огромная разница между профессиональным «я не знаю, давайте разберемся» и тревожным «если я не знаю, значит, я недостаточно хороший специалист».
Первое позволяет развиваться. Второе заставляет бесконечно сдавать экзамен, на котором никто не объявил, когда наступит выпуск.
И, возможно, с опытом задача вообще не в том, чтобы перестать сомневаться, а в том, чтобы научиться выдерживать собственное «я не знаю» и при этом не обрушиваться в «значит, я плохой психолог».
❤1💯1
В прошлом посте я писала о том, что синдром самозванца с опытом не обязательно исчезает, иногда он просто меняет форму.
И тогда супервизия может быть одним из тех мест, где мы постепенно учимся отличать одно от другого.
Не «я ничего не знаю, поэтому мне срочно нужно, чтобы мне сказали, как правильно», а
Потому что супервизия для меня вообще не про поиск правильного ответа. Она про возможность посмотреть на свою работу чуть со стороны. Замечать то, что внутри процесса становится трудно увидеть. Разбираться не только с клиентом, но иногда и с собой в этой работе: где я начинаю слишком сильно спасать, где избегаю конфронтации, где мне сложно выдерживать бессилие, где сливаюсь с клиентом, а где, наоборот, ухожу в слишком большую дистанцию.
И здесь еще групповая супервизия именно как пространство помогает обнаружить: я не единственный(ая), у кого бывают сложные случаи, сомнения и моменты «что вообще сейчас происходит?»
Мы очень много учимся тому, как работать с клиентом, но гораздо меньше тому, как быть психологом.
Как выдерживать собственное незнание. Как признавать ошибки. Как выдерживать сильные чувства клиента и свои. Как не превращать ответственность в гиперконтроль. Как постепенно становиться специалистом, которому не нужно все время доказывать самому себе, что он имеет право им быть.
Поэтому я добираю в супервизионную группу. Это пространство, где можно приносить не только «красивые» случаи, на которых все понятно, но и то, где запуталась, застряла, разозлилась, испугалась, засомневалась или вообще не понимаешь, что происходит.
Встречаемся по пятницам, раз в две недели, с 13:00 до 15:00.
Стоимость — 2000 рублей за встречу.
Если вам откликается такой формат и хочется присоединиться — напишите мне «супервизия» в личные сообщения. Расскажу подробнее о группе и отвечу на вопросы.
И тогда супервизия может быть одним из тех мест, где мы постепенно учимся отличать одно от другого.
Не «я ничего не знаю, поэтому мне срочно нужно, чтобы мне сказали, как правильно», а
«я могу опираться на себя и при этом приносить на супервизию то, в чем сомневаюсь».
Потому что супервизия для меня вообще не про поиск правильного ответа. Она про возможность посмотреть на свою работу чуть со стороны. Замечать то, что внутри процесса становится трудно увидеть. Разбираться не только с клиентом, но иногда и с собой в этой работе: где я начинаю слишком сильно спасать, где избегаю конфронтации, где мне сложно выдерживать бессилие, где сливаюсь с клиентом, а где, наоборот, ухожу в слишком большую дистанцию.
И здесь еще групповая супервизия именно как пространство помогает обнаружить: я не единственный(ая), у кого бывают сложные случаи, сомнения и моменты «что вообще сейчас происходит?»
Мы очень много учимся тому, как работать с клиентом, но гораздо меньше тому, как быть психологом.
Как выдерживать собственное незнание. Как признавать ошибки. Как выдерживать сильные чувства клиента и свои. Как не превращать ответственность в гиперконтроль. Как постепенно становиться специалистом, которому не нужно все время доказывать самому себе, что он имеет право им быть.
Поэтому я добираю в супервизионную группу. Это пространство, где можно приносить не только «красивые» случаи, на которых все понятно, но и то, где запуталась, застряла, разозлилась, испугалась, засомневалась или вообще не понимаешь, что происходит.
Встречаемся по пятницам, раз в две недели, с 13:00 до 15:00.
Стоимость — 2000 рублей за встречу.
Если вам откликается такой формат и хочется присоединиться — напишите мне «супервизия» в личные сообщения. Расскажу подробнее о группе и отвечу на вопросы.
❤2🔥2
Внутри психолога pinned «В прошлом посте я писала о том, что синдром самозванца с опытом не обязательно исчезает, иногда он просто меняет форму. И тогда супервизия может быть одним из тех мест, где мы постепенно учимся отличать одно от другого. Не «я ничего не знаю, поэтому мне…»
Почему я держу супервизионную группу небольшой
Конечно, есть довольно очевидная причина: мне хочется, чтобы у каждого участника была реальная возможность приносить свои случаи, а не раз в несколько месяцев случайно попадать в очередь. Но дело не только в количестве времени.
Для меня супервизионная группа - это тоже группа. А значит, в ней происходят свои процессы: мы присматриваемся друг к другу, постепенно начинаем больше доверять, замечаем, как реагируем на чужие случаи, где молчим, где хочется срочно помочь, где раздражаемся, спорим, боимся показаться недостаточно компетентными. И все это тоже становится частью профессионального развития.
Потому что принести случай на супервизию - довольно уязвимая вещь. Особенно тот случай, где ты не понимаешь, что делать. Где несколько сессий ходишь по кругу. Где клиент тебя раздражает. Где ты пропустила что-то важное. Где кажется, что другие коллеги сейчас посмотрят и подумают: «Ну это же очевидно».
Мне хочется, чтобы в группе постепенно появлялся опыт:
Я могу чего-то не знать. Могу ошибаться. Могу запутаться. Могу приносить не красиво сформулированную концептуализацию случая, а честное: «Я вообще не понимаю, что между нами происходит». И для этого очень важна безопасность, которая рождается не только из правил и конфиденциальности. Она появляется из отношений. Когда я знаю людей, с которыми встречаюсь. Когда постепенно понимаю, как они думают и работают. Когда мы помним случаи друг друга и можем видеть их не отдельными фрагментами, а в динамике.
В большой группе это тоже возможно, но мне гораздо ближе камерный формат. В нем меньше ощущения аудитории и больше ощущения совместной работы.
Мне важно успевать замечать не только то, что происходит в случае, который мы разбираем, но и то, что происходит с самим психологом. Иногда ведь самый интересный материал находится именно там: почему рядом с этим клиентом мне все время хочется спасать? Почему я вдруг стала необычно осторожной? Почему мне трудно его конфронтировать? Почему после каждой встречи я чувствую бессилие? Почему мне так важно, чтобы именно этот клиент изменился?
И еще мне хочется, чтобы участники постепенно узнавали друг друга как специалистов. Чтобы можно было не только получить обратную связь на конкретный случай, но и со временем замечать собственные повторяющиеся способы быть в терапии.
Иногда именно группа первой видит: «Слушай, ты уже не первый раз берешь на себя очень много ответственности за клиента». Или: «Кажется, тебе особенно трудно выдерживать, когда клиент тобой недоволен».
И вот тогда супервизия становится для меня чем-то большим, чем разбор отдельных случаев. Она становится местом, где постепенно можно увидеть себя как терапевта. Со своими сильными сторонами, слепыми пятнами, привычными реакциями, сомнениями и тем способом строить отношения, который мы неизбежно приносим и в терапевтический кабинет.
Именно поэтому максимальное количество участников - 8. И вы можете быть среди них
Конечно, есть довольно очевидная причина: мне хочется, чтобы у каждого участника была реальная возможность приносить свои случаи, а не раз в несколько месяцев случайно попадать в очередь. Но дело не только в количестве времени.
Для меня супервизионная группа - это тоже группа. А значит, в ней происходят свои процессы: мы присматриваемся друг к другу, постепенно начинаем больше доверять, замечаем, как реагируем на чужие случаи, где молчим, где хочется срочно помочь, где раздражаемся, спорим, боимся показаться недостаточно компетентными. И все это тоже становится частью профессионального развития.
Потому что принести случай на супервизию - довольно уязвимая вещь. Особенно тот случай, где ты не понимаешь, что делать. Где несколько сессий ходишь по кругу. Где клиент тебя раздражает. Где ты пропустила что-то важное. Где кажется, что другие коллеги сейчас посмотрят и подумают: «Ну это же очевидно».
Мне хочется, чтобы в группе постепенно появлялся опыт:
здесь мне не нужно доказывать, что я хороший психолог.
Я могу чего-то не знать. Могу ошибаться. Могу запутаться. Могу приносить не красиво сформулированную концептуализацию случая, а честное: «Я вообще не понимаю, что между нами происходит». И для этого очень важна безопасность, которая рождается не только из правил и конфиденциальности. Она появляется из отношений. Когда я знаю людей, с которыми встречаюсь. Когда постепенно понимаю, как они думают и работают. Когда мы помним случаи друг друга и можем видеть их не отдельными фрагментами, а в динамике.
В большой группе это тоже возможно, но мне гораздо ближе камерный формат. В нем меньше ощущения аудитории и больше ощущения совместной работы.
Мне важно успевать замечать не только то, что происходит в случае, который мы разбираем, но и то, что происходит с самим психологом. Иногда ведь самый интересный материал находится именно там: почему рядом с этим клиентом мне все время хочется спасать? Почему я вдруг стала необычно осторожной? Почему мне трудно его конфронтировать? Почему после каждой встречи я чувствую бессилие? Почему мне так важно, чтобы именно этот клиент изменился?
И еще мне хочется, чтобы участники постепенно узнавали друг друга как специалистов. Чтобы можно было не только получить обратную связь на конкретный случай, но и со временем замечать собственные повторяющиеся способы быть в терапии.
Иногда именно группа первой видит: «Слушай, ты уже не первый раз берешь на себя очень много ответственности за клиента». Или: «Кажется, тебе особенно трудно выдерживать, когда клиент тобой недоволен».
И вот тогда супервизия становится для меня чем-то большим, чем разбор отдельных случаев. Она становится местом, где постепенно можно увидеть себя как терапевта. Со своими сильными сторонами, слепыми пятнами, привычными реакциями, сомнениями и тем способом строить отношения, который мы неизбежно приносим и в терапевтический кабинет.
Именно поэтому максимальное количество участников - 8. И вы можете быть среди них
❤3
Начало учебного года у психологов. Как перезапустить практику после лета
У психологов тоже есть свой сентябрь. Даже если мы давно не учимся в университете, начало осени почему-то все равно ощущается как новый учебный год (тем более, что психологи учатся постоянно). Клиенты возвращаются из отпусков, появляются новые запросы, группы снова собираются, расписание постепенно заполняется. И вместе с этим может появляться ощущение: ну все, пора снова нормально работать.
И вот это «нормально» иногда становится проблемой, потому что после лета хочется как будто сразу вернуться в ту точку, в которой мы были в мае (или еще лучше - в лучшую точку, чем в мае), но психика так не работает.
После паузы мы тоже немного другие. Иногда первые недели после отпуска я бы вообще рассматривала не как возвращение к практике, а как повторную настройку на нее. Как и в любом деле - аккуратный старт.
Снова привыкнуть внимательно слушать несколько часов подряд. Снова начать замечать свои реакции рядом с клиентом. Вспоминать истории тех, кто возвращается после перерыва. Выдерживать неопределенность с новыми клиентами, когда ты еще почти ничего о них не знаешь. И в этот момент не требовать от себя мгновенной профессиональной формы.
Мы почему-то легко принимаем, что спортсмен после перерыва не начинает с максимальной нагрузки. Но от себя как от психолога иногда ожидаем: сел в кресло и через пять минут снова полностью терапевт. Хотя нам тоже нужно разогреться.
Поэтому я бы использовала сентябрь не только для того, чтобы заполнить расписание, но и чтобы посмотреть на свою практику чуть со стороны.
• Что я хочу вернуть из прошлого сезона, а что нет?
• Какие клиенты и форматы работы давали мне больше всего энергии? После каких я регулярно чувствовала истощение?
• Сколько клиентов в неделю мне на самом деле комфортно вести не теоретически, а так, чтобы к последнему человеку в пятницу у меня все еще оставалась способность быть с ним?
• Хочу ли я по-прежнему работать с теми запросами, с которыми работала раньше? Есть ли случаи, которые я слишком долго веду из чувства ответственности?
• Где мне стало тесно профессионально и хочется новых знаний? А где, наоборот, пора перестать учиться и начать больше доверять тому, что я уже умею?
После лета иногда особенно хорошо видно то, что в потоке работы перестаешь замечать. Например, что расписание было слишком плотным. Что между клиентами не хватало пауз. Что какой-то случай уже давно требует супервизии. Что ты регулярно соглашаешься на неудобное время. Или что практика вообще постепенно стала строиться не вокруг того, как тебе хорошо работать, а вокруг того, куда удалось всех поставить.
Поэтому начало нового профессионального сезона может быть хорошим моментом не просто вернуться в старую практику, а немного пересобрать ее. И дать себе некоторое время снова войти в профессию.
У психологов тоже есть свой сентябрь. Даже если мы давно не учимся в университете, начало осени почему-то все равно ощущается как новый учебный год (тем более, что психологи учатся постоянно). Клиенты возвращаются из отпусков, появляются новые запросы, группы снова собираются, расписание постепенно заполняется. И вместе с этим может появляться ощущение: ну все, пора снова нормально работать.
И вот это «нормально» иногда становится проблемой, потому что после лета хочется как будто сразу вернуться в ту точку, в которой мы были в мае (или еще лучше - в лучшую точку, чем в мае), но психика так не работает.
После паузы мы тоже немного другие. Иногда первые недели после отпуска я бы вообще рассматривала не как возвращение к практике, а как повторную настройку на нее. Как и в любом деле - аккуратный старт.
Снова привыкнуть внимательно слушать несколько часов подряд. Снова начать замечать свои реакции рядом с клиентом. Вспоминать истории тех, кто возвращается после перерыва. Выдерживать неопределенность с новыми клиентами, когда ты еще почти ничего о них не знаешь. И в этот момент не требовать от себя мгновенной профессиональной формы.
Мы почему-то легко принимаем, что спортсмен после перерыва не начинает с максимальной нагрузки. Но от себя как от психолога иногда ожидаем: сел в кресло и через пять минут снова полностью терапевт. Хотя нам тоже нужно разогреться.
Поэтому я бы использовала сентябрь не только для того, чтобы заполнить расписание, но и чтобы посмотреть на свою практику чуть со стороны.
• Что я хочу вернуть из прошлого сезона, а что нет?
• Какие клиенты и форматы работы давали мне больше всего энергии? После каких я регулярно чувствовала истощение?
• Сколько клиентов в неделю мне на самом деле комфортно вести не теоретически, а так, чтобы к последнему человеку в пятницу у меня все еще оставалась способность быть с ним?
• Хочу ли я по-прежнему работать с теми запросами, с которыми работала раньше? Есть ли случаи, которые я слишком долго веду из чувства ответственности?
• Где мне стало тесно профессионально и хочется новых знаний? А где, наоборот, пора перестать учиться и начать больше доверять тому, что я уже умею?
После лета иногда особенно хорошо видно то, что в потоке работы перестаешь замечать. Например, что расписание было слишком плотным. Что между клиентами не хватало пауз. Что какой-то случай уже давно требует супервизии. Что ты регулярно соглашаешься на неудобное время. Или что практика вообще постепенно стала строиться не вокруг того, как тебе хорошо работать, а вокруг того, куда удалось всех поставить.
Поэтому начало нового профессионального сезона может быть хорошим моментом не просто вернуться в старую практику, а немного пересобрать ее. И дать себе некоторое время снова войти в профессию.
❤2
Чем групповая супервизия отличается от индивидуальной
В индивидуальной супервизии все пространство принадлежит психолону и его случаю. Можно подробно разбирать, возвращаться к каким-то эпизодам, долго исследовать собственные реакции, обсуждать то, что сложно или пока слишком уязвимо выносить в группу. И в этом есть большая ценность.
В групповой супервизии времени на одного человека действительно меньше. Но появляется то, чего невозможно получить в индивидуальном формате: несколько разных психик, которые одновременно встречаются с вашим случаем.
Вы рассказываете про клиента, и один участник группы замечает тревогу. Другой неожиданно злится. Третьему становится скучно. Кому-то хочется защитить клиента, а кому-то вас. Кто-то замечает деталь, которую остальные вообще пропустили.
И для меня это не просто набор мнений о том, «что можно было бы сделать». Иногда сама группа становится очень интересным диагностическим инструментом, потому что то, что происходит между клиентом и терапевтом, может каким-то образом воспроизводиться и в группе. Если рядом с клиентом терапевт постоянно чувствует растерянность, группа тоже вдруг начинает путаться. Если клиент вызывает сильное желание спасать, через некоторое время половина группы уже предлагает, как ему помочь. Если в терапии много бессилия, оно может довольно быстро появиться и у тех, кто просто слушает случай. И тогда мы можем исследовать не только рассказ о терапии, но и то, что этот рассказ начинает делать с нами прямо сейчас.
А еще есть один классный момент в групповой работе:
Когда мы приходим на индивидуальную супервизию, мы в основном учимся на собственных клиентах. В группе мы учимся еще и на чужих. Можно никогда не работать с определенным запросом, но услышать случай коллеги и начать думать вместе с ним. Можно узнать собственную трудность в совершенно другой терапии. А иногда фраза, сказанная кому-то другому, неожиданно оказывается именно той, которую нужно было услышать тебе.
Но, пожалуй, самое ценное для меня происходит постепенно. Когда группа встречается регулярно и остается достаточно стабильной, участники начинают видеть друг друга не только через отдельные случаи. Становится заметно, как каждый из нас работает.
Кто-то снова и снова берет слишком много ответственности за клиента. Кому-то трудно конфронтировать. Кто-то очень быстро начинает спасать. Кто-то прекрасно выдерживает агрессию, но теряется рядом с беспомощностью. Кто-то начинает сомневаться в себе именно тогда, когда клиент недоволен. Один случай этого может не показать, а несколько случаев за несколько месяцев уже начинают складываться в определенный профессиональный рисунок.
И тогда группа может сказать: «Слушай, кажется, это уже не первый клиент, рядом с которым ты оказываешься именно в этой позиции».
Для меня это одна из главных ценностей длительной групповой супервизии: мы постепенно начинаем видеть не только что происходит с этим клиентом, но и каким терапевтом я становлюсь рядом с разными клиентами.
Поэтому я бы не сказала, что групповая супервизия лучше индивидуальной или наоборот. Они просто дают разный опыт. Иногда нам действительно нужно пространство один на один, где можно долго и подробно разбирать что-то свое.
А иногда очень нужен круг коллег, в котором вдруг обнаруживается: то, чего я совсем не вижу из своего кресла, становится гораздо заметнее, если на это одновременно смотрят несколько человек.
И я вас приглашаю в групповую супервизию ко мне, которая проходит по пятницам в 13:00, чтобы взять от работы по-максимуму
В индивидуальной супервизии все пространство принадлежит психолону и его случаю. Можно подробно разбирать, возвращаться к каким-то эпизодам, долго исследовать собственные реакции, обсуждать то, что сложно или пока слишком уязвимо выносить в группу. И в этом есть большая ценность.
В групповой супервизии времени на одного человека действительно меньше. Но появляется то, чего невозможно получить в индивидуальном формате: несколько разных психик, которые одновременно встречаются с вашим случаем.
Вы рассказываете про клиента, и один участник группы замечает тревогу. Другой неожиданно злится. Третьему становится скучно. Кому-то хочется защитить клиента, а кому-то вас. Кто-то замечает деталь, которую остальные вообще пропустили.
И для меня это не просто набор мнений о том, «что можно было бы сделать». Иногда сама группа становится очень интересным диагностическим инструментом, потому что то, что происходит между клиентом и терапевтом, может каким-то образом воспроизводиться и в группе. Если рядом с клиентом терапевт постоянно чувствует растерянность, группа тоже вдруг начинает путаться. Если клиент вызывает сильное желание спасать, через некоторое время половина группы уже предлагает, как ему помочь. Если в терапии много бессилия, оно может довольно быстро появиться и у тех, кто просто слушает случай. И тогда мы можем исследовать не только рассказ о терапии, но и то, что этот рассказ начинает делать с нами прямо сейчас.
А еще есть один классный момент в групповой работе:
Когда мы приходим на индивидуальную супервизию, мы в основном учимся на собственных клиентах. В группе мы учимся еще и на чужих. Можно никогда не работать с определенным запросом, но услышать случай коллеги и начать думать вместе с ним. Можно узнать собственную трудность в совершенно другой терапии. А иногда фраза, сказанная кому-то другому, неожиданно оказывается именно той, которую нужно было услышать тебе.
Но, пожалуй, самое ценное для меня происходит постепенно. Когда группа встречается регулярно и остается достаточно стабильной, участники начинают видеть друг друга не только через отдельные случаи. Становится заметно, как каждый из нас работает.
Кто-то снова и снова берет слишком много ответственности за клиента. Кому-то трудно конфронтировать. Кто-то очень быстро начинает спасать. Кто-то прекрасно выдерживает агрессию, но теряется рядом с беспомощностью. Кто-то начинает сомневаться в себе именно тогда, когда клиент недоволен. Один случай этого может не показать, а несколько случаев за несколько месяцев уже начинают складываться в определенный профессиональный рисунок.
И тогда группа может сказать: «Слушай, кажется, это уже не первый клиент, рядом с которым ты оказываешься именно в этой позиции».
Для меня это одна из главных ценностей длительной групповой супервизии: мы постепенно начинаем видеть не только что происходит с этим клиентом, но и каким терапевтом я становлюсь рядом с разными клиентами.
Поэтому я бы не сказала, что групповая супервизия лучше индивидуальной или наоборот. Они просто дают разный опыт. Иногда нам действительно нужно пространство один на один, где можно долго и подробно разбирать что-то свое.
А иногда очень нужен круг коллег, в котором вдруг обнаруживается: то, чего я совсем не вижу из своего кресла, становится гораздо заметнее, если на это одновременно смотрят несколько человек.
И я вас приглашаю в групповую супервизию ко мне, которая проходит по пятницам в 13:00, чтобы взять от работы по-максимуму
❤2👏1
Когда терапия становится похожа на историю самого терапевта
Иногда на супервизии я замечаю интересную вещь: терапевт рассказывает про клиента, а через какое-то время становится понятно, что в кабинете как будто присутствуют уже две истории. История клиента и где-то рядом история самого терапевта.
И это не обязательно что-то очевидное. Например, когда терапевт проживает утрату и к нему в терапию приходят клиенты с подобным запросом. Когда темой становится то, что важно и терапевту именно в этот момент времени или что-то из прошлого, но такое сильно знакомое, что иногда даже не верится.
И вот клиент еще только пытается понять, как ему вообще в этих отношениях, а терапевт уже мысленно немного пакует ему чемоданы, потому что он это уже прошел/проходит/ПОНИМАЕТ
Например, у терапевта была история тяжелых отношений, из которых он долго не мог выйти. Он прошел свой путь, однажды все-таки ушел, пережил это и теперь знает, сколько жизни бывает по ту сторону. И приходит клиент, который десятый раз рассказывает, как ему плохо с партнером, но не уходит.
Первые несколько месяцев терапевт сочувствует. Потом исследует. И снова исследует. А где-то внутри начинает тихо подниматься: «Господи, ну ты же видишь, что происходит. Уходи уже».
И вот это «уходи уже» мне кажется очень интересным местом, потому что иногда это действительно что-то про клиента. А иногда про нас.
Вообще наш собственный опыт в терапии - странная штука. С одной стороны, именно благодаря ему мы многое умеем чувствовать. Какие-то вещи узнаем почти кожей. Не пугаемся определенной боли, можем оставаться рядом там, где когда-то сами были, но у этого есть обратная сторона.
То, что нам очень знакомо, мы иногда перестаем исследовать. Мы его узнаем.
Потому что клиент - все-таки не я. Даже если у нас похожие мамы. Похожие разводы. Похожий страх одиночества. Похожая история про необходимость быть хорошей девочкой/мальчиком.
Терапевт мог выйти из похожей ситуации через злость, а клиенту, возможно, вообще не туда. Или это был выбор терапевта - терпеть и жертвовать, а для клиента это про выбор близости и первые попытки не убегать.
Именно поэтому нас как терапевтов в каклй-то мере должны насторадивать моменты, когда нам очень хочется, чтобы клиент наконец что-то сделал.
Чем сильнее наше внутреннее «ну давай уже», тем полезнее бывает спросить себя: а кому сейчас так нужен этот результат - клиенту или мне?
Иногда на супервизии я замечаю интересную вещь: терапевт рассказывает про клиента, а через какое-то время становится понятно, что в кабинете как будто присутствуют уже две истории. История клиента и где-то рядом история самого терапевта.
И это не обязательно что-то очевидное. Например, когда терапевт проживает утрату и к нему в терапию приходят клиенты с подобным запросом. Когда темой становится то, что важно и терапевту именно в этот момент времени или что-то из прошлого, но такое сильно знакомое, что иногда даже не верится.
И вот клиент еще только пытается понять, как ему вообще в этих отношениях, а терапевт уже мысленно немного пакует ему чемоданы, потому что он это уже прошел/проходит/ПОНИМАЕТ
Например, у терапевта была история тяжелых отношений, из которых он долго не мог выйти. Он прошел свой путь, однажды все-таки ушел, пережил это и теперь знает, сколько жизни бывает по ту сторону. И приходит клиент, который десятый раз рассказывает, как ему плохо с партнером, но не уходит.
Первые несколько месяцев терапевт сочувствует. Потом исследует. И снова исследует. А где-то внутри начинает тихо подниматься: «Господи, ну ты же видишь, что происходит. Уходи уже».
И вот это «уходи уже» мне кажется очень интересным местом, потому что иногда это действительно что-то про клиента. А иногда про нас.
Вообще наш собственный опыт в терапии - странная штука. С одной стороны, именно благодаря ему мы многое умеем чувствовать. Какие-то вещи узнаем почти кожей. Не пугаемся определенной боли, можем оставаться рядом там, где когда-то сами были, но у этого есть обратная сторона.
То, что нам очень знакомо, мы иногда перестаем исследовать. Мы его узнаем.
А между «мне кажется, я понимаю, что с тобой происходит» и «я знаю, что с тобой происходит» довольно большая разница.
Потому что клиент - все-таки не я. Даже если у нас похожие мамы. Похожие разводы. Похожий страх одиночества. Похожая история про необходимость быть хорошей девочкой/мальчиком.
Терапевт мог выйти из похожей ситуации через злость, а клиенту, возможно, вообще не туда. Или это был выбор терапевта - терпеть и жертвовать, а для клиента это про выбор близости и первые попытки не убегать.
Именно поэтому нас как терапевтов в каклй-то мере должны насторадивать моменты, когда нам очень хочется, чтобы клиент наконец что-то сделал.
Чем сильнее наше внутреннее «ну давай уже», тем полезнее бывает спросить себя: а кому сейчас так нужен этот результат - клиенту или мне?
❤1