Их всех как будто спаяли, тебе не кажется? Прислонили друг к другу как попало, притерли и намертво соединили, чтобы не дергались. А если не дергаться, то как жить — вот и убрали в музей, где все по накатанной и все застыло. Мы с тобой туда не попадем, я давно это решил.

Решил, когда пришла зима и все забились в диваны, а мы с тобой налили чаю в термос (и капельку рома, конечно; ну, не капельку) и пошли лежать на замерзшем озере. Сложно двигаться вперед, вцепившись друг в друга и в диван. Легко скользить по льду, зная, что твоя рука рядом, если я потеряю равновесие.

Сколько бы лет ни прошло, сколько бы детей ни выросло, я всегда хочу ночью брать тебя за руку и вести танцевать — на льду, на лугу, на пляже; под ветер, под волны, под арфу. У нас не будет пыльного стекла, дорогая, а если и будет, то за ним будет бежать дорога по пустыне.

Мы потом, конечно, вернемся домой, а дома у нас светло, никакой затхлости. Кошка умывается и слегка удивленно отрывает лапу от языка, смотрит на чемоданы: вернулись? Я так рано не ждала, но проходите, проходите.

Дом наш — якорь с огромной цепочкой, на весь мир. Я вижу, многие вместо этого взяли полый балласт и привязали к себе крепко-накрепко. Внутрь положили нелюбовь, несвободу, долги и «так надо». Ну и спаяли.

Нет, мы туда не попадем, никогда не буду смотреть на тебя с одной стороны. Буду кружить, отпускать, обнимать, разглядывать.

Ты моя — без паяльника.
Я твой — без балласта.

я хотела завести заметку под кодовым названием «патронус».
записывать туда самые счастливые воспоминания.

я думала, патронусу потребуется много времени, чтобы окрепнуть.
что придётся набрать необходимый минимум счастья.

месяц? полгода? год?
за сколько люди становятся счастливыми?

оказалось, что в задаче спрашивается совсем не то.
что категория времени к счастью неприменима,

как и сумма слагаемых,
да и решать задачу вообще не стоит.

оказалось, что месяц может значить больше года.

это месяц смеха, музыки, завтраков, разговоров,
месяц имени людей, которым раньше не было места в условии.

привет, патронус, кто же знал, что ты возникаешь мгновенно?
что на тебя не нужно копить и ты просто положен.

не будь со мной подольше, будь со мной почаще, патронус.
я знаю, ты растворяешься, чтобы вспыхнуть снова.

Послушай, ну разве что-то страшное происходит? Ты же не в Сдероте. Ты пять раз сходила в бомбоубежище, а люди там сутками сидят. Ты вообще из Тель-Авива на выходные уехала, а все остались, и кот твой остался.

И что там у тебя за переживания? Не говори даже слово травма. Ты же не была тут в ливанскую; не была, когда автобусы взрывали; и когда железного купола не существовало, тоже не была.

Ты что, войной это вздумала называть? Ну вот же доставка еды работает, инстаграм листаешь, на балконе танцуешь.

Ты, может, и покрепче чем те, кто пять раз на дню про мирное небо над головой пишет, но вообще и ты ведёшь себя неприлично, недостойно. Сколько можно в голове прокручивать, как трясутся ноги в первые секунды в бомбоубежище? Сколько можно смаковать, где и как ты была во время первой, второй, третьей сирены?

Ты достала, достала, достала про это думать. Прав у тебя на это нет и ничего страшного, ты знаешь, с тобой не происходит. Была пандемия для миллениалов, теперь война для миллениалов.

Говоришь, можешь вспомнить шок, погрузиться в ужас? Да о чём ты, его же нельзя уловить, он до последнего бума — а потом идёшь в чатик шутить, что бомбят не по расписанию. Да и бумы, давай будем честными, после первой ночи уже не так трогают, особенно если не близко.

Ну вот, я всё тебе объяснила. Я всё себе объяснила. Почему оно всё ещё происходит? Почему так страшно признать, что страшное происходит?

Когда собираешься ехать в Москву, то вспоминаешь, что внутри у тебя дыра. Самое страшное — в эту дыру нужно прыгнуть самому.

Я пишу этот текст в самолетах и в такси, но на самом деле больше рассказываю себе, почему я не хочу его писать. Я говорю, что у меня нет сил и я не хочу в это проваливаться. Я думаю, что те, кто не уезжал из России, не смогут понять, как бы я ни старалась. Но одни и те же мысли все равно возвращаются, и с каждой поездкой я хороню их внутри, чтобы при покупке билетов вспомнить — они никуда не исчезли, а просто углубили мою дыру.

Приезжая, я лежу лицом в подушку и спрашиваю: «Ведь так будет всегда, да?».

Люди обожают описывать отношения со странами как любовные отношения. Они говорят, что Россия это твой токсичный бывший — просто прими это. Я не согласна. Я не собираюсь прощаться ни со страной, ни с людьми, которые там живут. Но примирить это всё у меня тоже не получается.

В приземляющемся самолете мне приходит в голову другая метафора. Россия это как наркотический трип. Тебе надо расслабиться и принять его, чтобы не было плохо. Тебе надо впустить его в себя. Но как дать ему быть, если переход границы возвращает в жизнь прошлую тебя — а ты уже проделала какой-то путь?

Ты не знаешь, как новой тебе существовать в этой России, от которой издалека тебя тошнит, в которой происходят вещи, которые тебя пугают и совсем тебе не подходят. Оказываясь внутри, ты потихонечку вспоминаешь, как тут можно жить и что тут можно любить. Ужас от происходящего на автомате начинает отъезжать на второй план — ты ещё помнишь, как это делается; ты ещё знаешь, как оказаться в своем мире.

Я никак не могу объединить две свои жизни в одну. В России — Израиль кажется сном, который стремительно растворяется. В Израиле — Россия кажется параллельной реальностью. Я пытаюсь удержать их как на старых весах, две части на одном уровне, и это требует огромных усилий. Я все время напрягаюсь, чтобы не обидеть ни одну, не предпочесть ни одну. Я пытаюсь заставить их существовать во мне одновременно, а на деле получается, что в России не могу веселиться, как будто предавая свою израильскую жизнь; в Израиле не могу решить, что мне все равно на российские дела.

Вечером перед отлётом на занятии гагой я думаю: «Как в одном мире может существовать гага и Путин?». Гага это танцевальный язык современного израильского балета Бат Шева. В гаге нет общих движений и нет правил, кроме одного — танцевать с открытыми глазами. Гага это способ выразить эмоции телом, не обращая внимание на красоту, и поэтому в зале нет зеркал. Как может существовать гага и Россия?

Как могу существовать я из прошлого и я из настоящего одновременно? Заходя в аэропорт, я чувствую себя так, как будто возвращаюсь на десять месяцев или на год назад — во время предыдущих поездок, а потом и во время жизни в России. Моя жизнь в Израиле идет в другом измерении, которое сюда не вписывается. И все скрежещет, когда два мира сшибаются. Живя за границей, очень быстро начинаешь чувствовать себя иностранцем, но в этой идентичности даже комфортнее, чем быть вроде своим, но уже чужим. Как это?

Это происходит неожиданно: ты чувствуешь себя как будто никуда не уезжал, а потом спотыкаешься об отсутствие кнопки 0 в лифте. На выходных в другом городе тебя спрашивают «а когда домой?» — и ты отвечаешь про самолет в Тель-Авив, хотя спрашивают про Москву. Ты по привычке мечтаешь о планах на две недели вперед, а потом натыкаешься на стену. Тебя здесь уже не будет. Ты уже не здесь. И ты не можешь вести себя так, как будто всё ещё здесь живешь.

Нельзя упускать ни минуты, надо увидеться со всеми. Больше всего ты не хочешь, чтобы к тебе относились как к гастролирующей звезде, отодвигали ради тебя свои планы, представляли тебя как подругу из Израиля, тебе хочется чувства обычности; но одновременно вписываешься в эту роль, потому что иначе не успеть.

Эмоции хлещут в дыру вперемешку, сильно, неостановимо: радость от встречи, тоска от разлуки, вина от отъезда, любовь, смех, узнавание, отторжение, желание нового, боязнь привязываться, страх адаптироваться, мечта расслабиться. Чем больше эмоций попадёт в дыру, тем глубже она станет, когда опустеет.

Предостеречься пытаешься заранее. Правила прощания это почти как правила расставания. Там — удалить подписки, стереть адреса в доставках, замьютить друзей. Тут — не прощаться долго, не обещать, когда приедешь в следующий раз; всё чтобы не начинать плакать и ненавидеть себя.

Первые дни после отъезда так странно: количество времени, что вы не виделись, приемлемое. И в обычной жизни люди не видятся день, два, неделю. Потом цифры начинают набегать. Потом ты стараешься их не вспоминать.

Как так может быть, что я вижусь с любимыми людьми несколько раз в год? Как я могу жаловаться и страдать, если я выбрала это сама? Как я могу не хотеть ездить в Россию как можно чаще, если там они? Как я могу малодушно бояться этих эмоций, этого ритма, этих мыслей — возьми же эту ответственность как взяла паспорт другой страны, возьми это на себя,
это всё твое,
так будет всегда,
и тебе с этим справляться.

Я очень хорошо справлялась первый год, а может даже два. Кажется, я не боялась поездок в Россию. Но чем больше я понимала, что не вернусь туда, тем тяжелее становилось возвращаться. Я зову всех в гости и я зову всех в другие страны, потому что эти встречи ложатся куда-то в настоящую жизнь, а не в дыру.

Эта дыра мое сокровище и моя печаль. Это всё моё, это всё я. Это всё.

Я всё представляю, как нож входит в тело. Тело этого человека, который сидит передо мной и смеётся, что могли бы швы наложить и в форме логотипа компании. Смеётся не сильно, потому что смеяться больно. Ещё больно кашлять, но врачи хотят, чтобы кашлял, и хотят, чтобы ходил. Д. идёт с нами из палаты до коридора и, замечая инвалидное кресло, садится в него. «Кажется, я его украл».

Нож вошёл там, где он прижимает руку к телу, пока разговор перепрыгивает с физиотерапии на момент теракта, пока возникают неловкие паузы, пока смех сменяется покрасневшими глазами и наоборот.

«Когда я понял, что всё будет хорошо? Когда очнулся после операции, услышал разговоры вокруг, понял, что не мёртв… ну или что в раю тоже есть реанимация». Это смех.

«Я позвонил жене через три минуты после того, как это произошло. Она не взяла трубку с первого раза. Потом дозвонился, сказать, что случилось и что я её люблю — я звонил прощаться». Это слёзы.

«Социальная работница сказала, что нужно проговаривать, что произошло, это важно для проживания травмы. Ну я стал рассказывать, а она заплакала…» Это смех и слёзы.

Знала слово ребро только в контексте еды, теперь это ещё и про то, как хорошо, что ребро закрыло ножу путь к сердцу. Нож был ещё в нескольких людях, поэтому надо сделать проверки на ВИЧ и другие заболевания. Врач говорит — сделаем попозже, если найдут сейчас, то могут сказать, что это было до теракта. А так получишь все компенсации. Это смех.

Врач говорит — это большое чудо. Чудо, что рядом были парамедики. Чудо, что нож вошёл только один раз. Где-то в соседней палате лежит тот, кому досталось больше. Где-то уже похоронили троих. Трое убитых, трое раненых — то, что всегда пролистываешь в новостях. Теперь знаешь, что вот на этой секунде, вот за этим серым квадратом наш Д. говорит с террористом. Это слёзы.

Говорит ему, послушай, ты уже убил нескольких людей. Ты ранил людей. Что ты делаешь? Как ему казалось, говорит в течение секунды, а на видео проходит несколько. Несколько секунд, пока террорист выходит из машины, отвечает, что плохо знает иврит и всаживает нож в тело.

В тело человека, который вышел из машины, чтобы помочь, потому что решил, что произошла авария. В тело того, кто всегда такой мудрый, такой спокойный, такой добрый. В того, кто решил, что нельзя отключаться до больницы, иначе его будет сложнее вытащить, и он был всё время в сознании.

В того, кто после очередной паузы пожимает плечами и спрашивает, ну, как прошла поездка компании? Было классно? И его мама: «Я связалась с вами, когда он ещё был в операционной, но я сразу сказала — Д. было бы важнее всего, чтобы вы продолжали веселиться». И мы продолжали. И представляли этот нож. И продолжали.

לא נפסיק לרקוד

за сиреной приходит война.
а за дроном приходит взрывная волна
за зимою теперь не приходит весна
и за деньги приходят прославить царя

говорят что беда не приходит одна
кто приходит с мечом тот умрёт от меча.
и следят всё как с моря пришедшая тьма
накрывает не те и не те города

заходи дед мороз
вот такой у нас год
говори вечер в хату
ты пришел по этапу

«кем вы хотели быть, если бы могли освоить любую профессию?»

кем я хотела бы быть?

если не брать в расчёт карьерные ожидания,
не учитывать зарплату, статус и линкедин,
забыть про путешествие на регату
и про умное кольцо, которое хотелось купить,

если оставить в стороне благополучие кота,
наплевать на такси и дорогиематьего самокаты,
отказаться от бесплатного амазона за пятьдесят,
(на алиэкспресс, наверное, хватит),

если перестать придираться к критериям вопроса,
не отвлекаться на виски и на часы,
не перемещаться по измерению время,
не рассчитывать на остановку мгновения,
прекратить перечислять условия,
вызвать сказуемое вместо зависимого слова:
можно
ответить
уже?

я хотела бы не соприкасаться с людской гнилью.
есть такая профессия?

я хотела бы не писать в 20 лет про тюрьмы,
хотела бы не сочинять кэпшн к фотографиям из сизо,
в 23 хотела бы не прикрывать раскручивающийся мордор
заметками про успешный бизнес и выход на айпио.

в 25 хотела бы не смотреть на трупы в расстрельной яме —
можно сделать так, чтобы их никогда не было?
и чтобы роман «любовница коменданта»
никогда не был основан на реальных событиях?
или чтобы хотя бы одну нацию-победитель
это вдруг чему-то научило?

в 30 я не хотела бы видеть, как очередные мрази
объявляют себя защитниками родины,
определяют цели по принципу «мирные страны»,
соревнуются в оскорблениях, собирают на дроны.

где-то есть такое занятие,
где-то на восемь часов гарантировано:
никаких мразей, никакого соглашательства, никакой гнили.
никого не надо ненавидеть.

дорогой верховный работодатель,
перед тем как прислать контракт на вычитку,
помоги прояснить для себя, будь ласка,
если бы я их не ненавидела,
то как бы я их любила?

Очень хорошо помню его кофту в серо-белую полоску. Сколько лет подряд он её носил? Наверное, всю среднюю школу. В классе было семь мальчиков, подружить близко за десять лет я успела почти с каждым. Артём умел неглупо шутить, иногда замыкался, часто казался более добрым, чем многие одноклассники. Кажется, его семья была беднее других в классе, но не помню, чтобы мы это замечали. В переписке нахожу, что в одиннадцатом классе он не хотел одалживать у родителей деньги на электричку, чтобы уехать с дачи и увидеться с нами.

Артём жил в нескольких остановках на метро от школы, и у него в гостях мы почему-то никогда не были. Зато мы постоянно ходили в гости ко мне и другим ребятам, прогуливали первые уроки в Макдональдсе, сидели кругом за составленными в общий стол партами на французском. Как описать все эти часы, дни, годы, проведенные если не вместе, то в постоянном фоновом присутствии друг друга?

Мы не виделись уже больше времени, чем провели вместе, но когда растёшь с человеком с семи лет, кажется, что какая-то часть в нем всегда будет родная. Будто само существование нас в этом мире доказывает, что где-то ещё есть Вика из 1«А» и Артём оттуда же. Будто он должен навсегда остаться более добрым, чем другие ребята, а французский у него всё ещё такой же плохой.

Благодаря распознаванию лиц оказывается, что у меня достаточно много его фотографий. Я и без них очень хорошо помню поездку на дачу к однокласснице: мы шли по осенне-желтому лесу учиться стрелять из винтовки с Таниным папой. У меня есть фотография, как каждый из нас целится, а потом кадры, где мы играем в Твистер и дурачимся на камеру, очень счастливые.

Теперь я смотрю в сториз его девушки на ружье, с которым Артём пошел на войну.

У меня оставался только один кусок жизни, в которой всего этого ещё не было. Те воспоминания, которые не перемешиваются с выборами, арестами, судами, пытками, митингами, убийствами, компромиссами. Оставалось это детство, в котором я помню, кто за какой партой сидел и в какой кофте ходил на уроки. А никакой бело-серой полоски теперь нет, только этот ебаный камуфляж — моё детство пошло на войну.

Я сопоставляла даты, как будто это что-то значило. Он пошел сам? Или его призвали? Он остался добрым тюфяком? Или он стал оскорбленным защитником гнилой родины? Мог он сесть в тюрьму? Мог он сбежать? Хоть где-то в сториз его девушки есть намек на то, что они не за войну? А если они не за, но им всё равно? Механические вопросы, никакой разницы эти ответы всё равно бы не принесли. И ответить я не успела, я увидела его пост — про битву на светлой стороне. И снаряды с надписями в качестве иллюстрации.

Моё детство пошло на войну. Моё детство пошло убивать.

Чтобы оно сдохло.

Когда я читаю страшные книги или смотрю страшные фильмы, то если становится совсем невыносимо, повторяю себе, что это всё нереально, не существует. Когда это документальные вещи, то фокусируюсь на мысли, что все уже было, было давно, и если не отболело, то хотя бы осталось в прошлом.

Мозг попадает в тупик, когда не удается использовать ни одну из привычных отговорок: все это реально, все это не выдумка, все это сейчас, все это не заканчивается.

«Это снова Шоа. Это то, что я слышал от бабушки» — говорит коллега, дочь которого вчера чуть не умерла. Она служит на базе, которую вчера захватили террористы, и звонила отцу из комнаты, где вместе с другими солдатками они заперлись и сидели несколько часов, пока их не спасли. Многие ее друзья-сослуживцы погибли. Мы все знаем, что с ними было бы, если бы террористы прорвались.

Как так вышло, что никто не удивляется зверствам? Я все думаю, что в первые дни войны с Украиной от россиян не ждали той бесчеловечности, с которой они действовали. Наверное, на что-то надеялись. От террористов ХАМАСа не ждали ничего другого. Видео с похищенными разбивают сердце, но удивления, что над гражданскими, над женщинами и детьми так издеваются, нет.

В такие моменты я всегда думаю, что память о Холокосте это не дань погибшим и это не для того, чтобы никогда снова. Это память о том, на какие зверства способен человек.

Дочь коллеги осталась на месте после того, как ее спасли, хотя ей предлагали поехать домой. «Папа, я хочу их убить».

Война началась неделю назад. Мне никогда раньше не писало столько людей не из Израиля. Чем больше пишет и чем больше видео с Атиквой, тем большее удивление это вызывает: видимо, и правда совсем пиздец?

Я отвечаю всем примерно одинаково. Со мной все нормально — и какая-нибудь деталь из жизни. Не доела завтрак. Была в новом убежище. Встретила сирену на педикюре. Я догадываюсь, что людям страшно и беспомощно, что они хотят выразить поддержку, и что спросить «как ты?» это самая доступная опция. Самая привычная и самая безопасная. Но это не совсем то, чего сейчас хочется.

Я в безопасности. У меня есть убежище, есть купол и в общем-то они нужны не чаще пары раз в день. Моих близких не убили и не похитили. Физически моя жизнь не сильно изменилась. Поэтому поддержка лично мне, Вике, которая живет в Израиле, не сильно нужна — у меня для этого есть целая страна. Миллионы людей, знакомых и нет, которые сейчас думают только друг о друге. Которые понимают все мои чувства. Которые каждый день ищут, как бы сейчас помочь солдатам, жертвам и каждому из нас. Которым не нужно спрашивать, как я, чтобы знать.

Если вы действительно хотите поддержать, то поддержите нас. Не в личных сообщениях. Не так, как многие привыкли за годы жизни в России, опасаясь любого публичного мнения. Пожалуйста, говорите вслух. Забудьте эти обтекаемые «мы за мир» и «пусть закончится война». Ничто не поддерживает больше, чем слова тех, кто видят боль, и видят зло, и говорят о них. Это очень простые слова:

Хамас это зло и террор.
Единственная цель Хамаса это убить и ранить как можно больше израильтян.
В Израиле застрелили, сожгли, изнасиловали, похитили, ранили тысячи людей.
Любая смерть людей в этой войне это вина Хамаса.
Я поддерживаю Израиль.
Израиль победит.

Скажите в соцсетях. Скажите друзьям. Скажите тем, кто смотрит пропаганду. Скажите у посольства Израиля и синагоги. Скажите на митинге. Скажите пожертвованием армии, медикам, службе опознания жертв, волонтерам.

За последние полтора года я устала внутренне прикидывать, кто на стороне добра, а кто на стороне зла. Чтобы не использовать этот обтекаемый стиль, поясню: кто за победу Украины, а кто «не все так однозначно». Я устала злиться на то, что люди молчат.

Говорить про Израиль никто не запрещал. Ничто не помогает больше, чем видеть ясные, четкие, жесткие слова поддержки. Первый раз на этой неделе я смогла расплакаться именно от видео с такими словами для всех нас.

Теперь я знаю, как это было важно украинцам — через все «на что это повлияет», «кому это поможет», «никого не переубедить». Именно поэтому нас так поддержала Украина, от друзей до президента, от видео солдат до израильских флагов в Киеве. Украина знает, что сказать, не спрашивая «как вы?».

А мы в ожидании — в ожидании новостей, что у кого-то из круга знакомых нашли друзей, и они похищены или убиты. В ожидании новых подробностей о зверствах Хамаса. В ожидании новых имен солдат, погибших на службе. В ожидании очередных похорон, на которые пойдут мои друзья. В ожидании ракетной тревоги и проникновения террористов.

Спасибо всем, кто помогает справляться с этим ожиданием. Не молчите.

Этот месяц прошёл обрывками. Не могу вспомнить течение времени, помню только моменты.

Сначала я играла в «не думай ни о чем». Как в детстве, когда смотришь на узоры ковра и больше никаких мыслей нет. На несколько секунд удавалось расфокусировать сознание и не удерживать в голове ни одной мысли. Момент-вспышка, момент-ничегонесуществования.

Потом я стала обращать внимание на другие моменты. Сидя в гостях у друзей, смотря на еду на столе и слушая смех, я фиксировала всё это в голове как воспоминание, которое может пригодиться потом. Где? Когда? Не знаю, через три недели в темном бункере, представлялось это примерно так.

Через три недели появились новые моменты. Параллельно с обычными делами я стала думать, что сейчас в Газе кто-то из солдат — в танке или на ногах — умирает. Умирает буквально за меня. Чтобы я продолжала есть йогурт, сидя в офисе. Я все это знаю из кино, там делят экран на два и показывают параллельно.

Мне кажется, мы стали как дельфины: одно полушарие здесь, второе на семьдесят километров южнее.

Был ещё момент. Я лежала перед сном, недавно объявили новых погибших солдат. Я подумала, что может к черту эту операцию. Не нужно никак отвечать. Надо наверное просто дать все, что они захотят, только бы вернули заложников, только бы больше никто не умер, потом как-нибудь разберемся. Только бы мальчики в форме продолжили снимать свою жизнь на пленку и публиковать в инстаграме каждый день — и после седьмого октября. Отдайте им всех заключенных, оставьте их всех в покое, дайте им уйти живыми.

Но им не нужна жизнь. Им не нужны живые.

Не знаю, смогу ли я когда-то уложить эти моменты в одно событие. Я пыталась перечитать переписку утром 7 октября, с друзьями и в разных чатах. Это слишком тяжело — смотреть на наше незнание, которое с каждой минутой развеивается. Вот все пишут про сирены. Вот все пересылают первое видео с террористами на юге. Вот все пересылают сообщения от парня на музыкальном фестивале, где он описывает танки, пули и террористов. Всё плохо, пишет он, и пропадает. Потом опубликуют, что его похитили.

Ни один момент не укладывается во временную прямую — мы застыли в одном бесконечном дне. Мы никак не можем собраться за этим шаббатним столом, накрытым на 240 похищенных. До заката еще столько времени, нам еще нужно сходить на столько похорон. Когда догорит последняя поминальная свеча, может быть, время снова пойдёт.

Месяц третий.

В октябре не случилось закрытие купального сезона. Не получилось выспаться в шаббат. Не вышло читать книги, зато и не пришлось идти на похороны. Отменилась командировка. Были еще какие-то планы? Не знаю, я не смогла заполнить календарь. Чтобы ни не случилось в октябре, страшнее всего то, что случилось.

В ноябре не было черной пятницы, зато и черная суббота не случилась снова. Не было дня без людей с оружием вокруг. В ноябре планов уже не было. В ноябре не выпустили всех.

В декабре не верится, что уже два месяца. Невысказавшихся в декабре не осталось, хотя лучше бы молчали. Нет многих рейсов, а даже если едешь куда-то на Рождество, маген давид носить не надо. В декабре не закончились поминальные свечи. Не все зажгут ханукальные.

Больше не хочется никого ни к чему призывать. Удивления тоже не осталось. Да и нового года, кажется, быть не должно. Мы остаемся в этом, у нас тут еще дела.

חשבתי שזה קיר של בניין ועליו הקרנת לייזר.
זיהיתי חנוכייה, זיהיתי סופגניות ואפילו דריידל.
אך לא הצלחתי למצוא את המקור,
לה הבנתי מאיפה לקיר הזה מקרינים את האור.

מסתבר שהכל פשות ברמות,
זה לא קיר, זה חזה ועליו מתרות.
אין פה אור, אין פה נס ואני מסתכל
איך יורה בי חייל
צבא
הגנה
לישראל

Мы больше никогда не будем молодыми
И больше никогда не будет мира
И кажется не будем умирать
Нас будут убивать

Место фестиваля Нова это звуки.

Звуки дороги, жужжащей под колесами, потому что асфальт поврежден гусеницами танков.

Звуки артиллерии, раз в несколько минут выпускающей снаряды по Газе (а кажется, что за углом).

Звуки гитары, на которой кто-то играет рядом с полукладбищем.

Звуки травы, шелестящей рядом со свежепосаженными деревьями.

И звуки в голове — где на секунду, в параллели со всем окружающим, как будто прорываются выстрелы и крики умирающих.

Просто зафиксировать момент, в котором я подписываю оффер в лифте, мой мужчина на другой стороне мира под угрозой тайфуна, мы ебашим Газу и Ливан, коллега скоро уходит в милуим в Сирию, сегодня снова умерли солдаты и был теракт, а ещё мы планируем блюда на Рош а-Шану.