В наше время для ухода за бровями существует целый специалист — бровист. А что же в 19 веке?

В викторианскую эпоху некоторые верили, что форма и симметрия бровей женщины свидетельствуют не только о её красоте, но и о её характере.

Бровь должна была быть умеренно густой, особенно во внутренней трети, а внешняя треть сужаться к острию. Что касается дуги — или её  отсутствия — советы, как правило, отличались. Некоторые книги по красоте той эпохи пропагандировали прямые, ровные брови. Например, в Книге Сильвии о туалете (1881) утверждается:
 
"В ровных бровях есть особое очарование, когда выражение лица не передает ничего зловещего. Они придают взгляду напряженность и серьезность, которые приятны смотрящему, в то время как изогнутые брови передают только представление о детской невинности и удивлении, чему очень часто противоречит выражение остальной части лица."
 
Также, говорится, что брови не должны соприкасаться, объясняя:

"Когда они сходятся над переносицей и в то же время имеют густую поросль, они часто придают лицу выражение дурного настроения, иногда даже свирепости ... Но остерегайтесь оставлять слишком много места между бровями! Точно так же, как слишком близко посаженные брови обозначали отрицательные черты характера, так и брови, посаженные слишком далеко друг от друга."

Викторианские стандарты красоты предписывали, что по цвету брови женщины должны быть почти того же оттенка, что и её волосы.

Советовали использовать ягоды бузины и жженую гвоздику. А ещё, рекомендовали для окрашивания раствор из коры грецкого ореха: "Кора грецкого ореха, пропитанная в течение недели одеколоном, даёт стойкую краску, но её можно легко наносить каждый день кисточкой из верблюжьей шерсти, эффект достигается мгновенно и вряд ли может нанести какой-либо вред".

Другим не менее безвредным вариантом было использование воды, в которой "варился картофель в мундире". Её можно было использовать как краску как для волос, так и для бровей. И закуска и косметика в одной кастрюльке.
 
На фото — Клеопатра Диана де Мерод, танцовщица, 1890-е гг.

Высокие отношения!
 
Принц Берти, в будущем, король Эдуард VII (фото 1), ещё в молодости шокировал всех свои разгульным нравом. Публике было хорошо известно, что Берти нельзя назвать примерным семьянином. Знала об этом и его жена Аликс (фото 2), которая с невероятной стойкостью и достоинством сносила эти оскорбления, справедливо полагая, что эти женщины были для Берти всего лишь мимолётным увлечением.

Действительно серьёзную опасность она почувствовала, когда в жизни мужа появилась очаровательная Дейзи Гревилл, графиня Уорик (фото 3).

Дейзи была великосветской дамой, знавшей толк в развлечениях, к тому же, баснословно богатой. Она с удовольствием тратила деньги на организацию балов и приёмов, куда имел вход и Берти. Дейзи устраивала так называемые «чайные вечеринки», куда приглашались замужние леди и их поклонники. Во время обеда кавалеры незаметно подкладывали дамам записочки, где просили навестить их в такое-то время в такой-то комнате. Фактически Дейзи организовала в своем поместье «дом свиданий» для знати.

Берти влюбился не на шутку. В своём дневнике он делал пометки о том, когда встречался с D — иногда по несколько раз в день. Он называл её «моя дорогая жена Дейзи». Она была на 20 лет моложе Эдуарда, славилась своими скандальными связями и экстравагантностью. 

Аликс ненавидела Дейзи и злилась на мужа. Она решила унизить его публично, отправившись в бессрочное путешествие в Данию. Там она проводила время с семьёй и на вопросы Эдуарда о возвращении домой отвечала весьма уклончиво. В то же время сам Берти переживал не лучшие времена: у него начались проблемы с потенцией, от которых он надеялся избавиться с помощью лечения током. Дейзи же вскоре обнаружила, что беременна. Но не от принца. Их роман, длившийся 10 лет, закончился по её инициативе.

Она написала Берти прощальное письмо, которое тот показал Аликс. Послание было настолько трогательным, что принцесса расплакалась и велела отправить Дейзи в подарок распятие, к которому приложила записку: «от того, кто много выстрадал и всё простил».

Месмеризм #3
 
#viklepexa_mesmerizm
 
Научное сообщество не могло оставаться в стороне от всех этих опытов с «магнитами и палками».
 
 «Журнал медицины» и «Газета о здоровье» регулярно публиковали сатирические отзывы о Месмере и его последователях. Борьбу с месмеристами возглавил медицинский факультет Сорбонны, под давлением которого король Людовик XVI образовал в 1784 году две научные комиссии с тем, чтобы они разобрались в существовании (этих, как их там) флюидов. Среди членов этих комиссий были такие светила науки, как Антуан Лавуазье и Бенджамин Франклин.

Учёные мужи пришли к заключению, что никаких флюидов не существует, а единственной причиной месмерических феноменов объявили силу воображения пациента.
 
Не менее богатую пищу для исследований предоставляли и применявшиеся Месмером устройства и приспособления: в первую очередь, устланные матрасами «комнаты кризов» для бившихся в сильных конвульсиях пациентов и, конечно же, его знаменитые ванны. Последние были заполнены железными опилками и бутылками с «намагниченной водой», закреплёнными на манер спиц в колесе, служа резервуарами для флюида. Флюид протекал по подвижным железным стержням, к которым следовало прикладываться больными местами. Пациенты рассаживались вокруг этих ванн и передавали флюид друг другу посредством обвивавшей их тела верёвки, держа друг друга при этом за большие и указательные пальцы и тем самым создавая «месмерическую цепь» наподобие электрической.

Больных, которые предпочитали принимать магнетические «ванны» в более приватной домашней обстановке, Месмер снабжал переносными ваннами меньшего размера, однако в целом рекомендовал групповую терапию, в процессе которой каждый из участников сеанса мог усиливать ток флюида и облегчать его циркуляцию через тела всех собравшихся.
 
Революция 1790-х годов не только обозначила торжество рационализма в интеллектуальной жизни Франции, но и подорвала социальную основу Общества Месмера. Ретировавшись из Франции, где учение о животном магнетизме было окончательно отвергнуто академическими кругами, доктор Месмер окончил свою жизнь в нищете и безвестности (фото 1 — памятник Месмеру в Мерсбурге).

И начиная с 19 века, уникальность месмеризма состояла в том, что, с одной стороны, было учением очень популярным и вполне наукоподобным по понятиям того времени, а с другой — отвергнутым официальными научными институциями, за что и приобрело ореол невинной жертвы королевской деспотии. Этот процесс произвёл в обществе один очень важный эффект. Месмеризм привлёк к себе политических радикалов, которые прежде не находили пространства, где можно было бы публично разворачивать борьбу против абсолютистского режима.
 
Именно с месмеризма принято считать начало политизации науки. И это на пороге викторианской эпохи…
 
Продолжение следует…
 

Рождение токсикологии или дело мадам Лафаж.

Имя мадам Мари Лафарж (фото 1) связано с самым громким делом об отравлении 19 века. Она родилась в 1816 году в семье гвардейского полковника.  Вышла замуж за Шарля Лафаржа , который , будучи уже вдовцом , был на четыре года её старше и имел металлургические заводы на реке Коррез в местечке Глаидье. Муж перевёз Мари в свой дом, который описывал, как райское местечко для новой семьи, но на деле оказавшийся полуразрушенным монастырём. Девушка была в ужасе, её избранник расчитывал с помощью приданого поправить свои дела.

Ко всему прочему, молодая , утонченная парижанка была неприветливо принята в семье своего мужа. Женщина девять дней подряд не отвечала на его сексуальные притязания. Находясь в негодовании, вполне понятном, она написала Лафаржу письмо, в котором требовала развода, что впоследствии будут ставить ей в упрёк судьи . Шарль Лафарж, что вполне логично, о разводе и слышать не хотел. Он набрал кредитов и на них начал кое-как востанавливать хозяйство. Мари приутихла, но сообщила, что составила завещание в пользу мужа. Объяснять странный поступок она не стала, но потребовала от него сделать ответный жест. Шарль согласился.

И вскоре, жена прислала ему пирог, испечённый, как говорится, с любовью. Вот только стряпня оказалась испорченной – Шарлю резко стало плохо. Появились все признаки сильного отравления. Однако он и не подумал винить в случившемся жену, ведь пирог, по его мнению, испортился в дороге… Чуть позже Шарль умер.

Вдова вполне правдоподобно разыгрывала безутешную скорбь. Но у родственников Лафаржа появились подозрения и они потребовали расследования. Надо сказать, что труп действительно исследовали. Вот только толку от «экспертизы», по сути, не было. Врачи банально не знали, что делать. Поэтому для исследования они взяли лишь желудок Лафаржа, который к тому моменту на протяжении нескольких дней просто лежал в ящике, перевязанный верёвкой. Соответственно, его состояние оставляло желать лучшего. Судья усомнился в точности исследования, которое провели ранее, поэтому потребовал провести экспертизу ещё раз. Тем более, что у Мари нашли коробочку с мышьяком, а ещё нашлись свидетели, утверждавшие, что она этот яд покупала в больших размерах. На суде, Мари говорила, что мышьяк нужен был для крыс.

Тогда прибыл Матье-Жозеф Орфила, парижский специалист по ядам (фото 2), с необходимыми реактивами и заявил: «Мы докажем, во-первых, что в теле Лафаржа имеется мышьяк; во-вторых, что он не мог попасть туда ни из реактивов, которыми мы пользовались, ни из земли, окружавшей гроб; в-третьих, что найденный нами мышьяк не является естественной составной частью любого организма». Работа заняла у Матье-Жозефа примерно сутки. Свое заключение парижский эксперт закончил утверждением, что Лафарж действительно был отравлен мышьяком. Яд был обнаружен и в еде, и в органах покойного. Соответственно, виновность Мари не вызывала сомнений.
 
Но на этом история Мари Лафарж не закончилась. Общественный резонанс после вынесения приговора был столь велик, что пришлось вмешаться даже королю Франции Луи-Филиппу I. И чтобы хоть как-то успокоить народ он заменил пожизненную каторгу на пожизненное заключение.

Но сторонники Мари считали, что её осудили несправедливо. На её стороне находился и химик Франсуа-Венсан Распай — главный конкурент Орфила. Он был уверен, что Матье-Жозеф ошибся и посвящал ему насмешливые стихи. Вскоре, благодаря стараниям Распая, началась настоящая травля Орфила в научных кругах. Но специалист не дрогнул. В ответ он провёл курс публичных лекций в парижской Медицинской академии. Матье-Жозеф подробно рассказал о токсикологии. Принято считать, что именно после лекций Орфила судебная токсикология начала бурно развиваться уже в качестве точной науки. И вскоре травля сошла на «нет».

Охладись по-викториански.
 
Первый образец холодильника придумал Томас Мур (фото 1) — американский предприниматель, который продавал сливочное масло. Его целью было устройство, в котором масло можно привозить к месту назначения в замороженном состоянии. Тот прибор состоял из металлической ёмкости для масла, обтянутой кроличьими шкурками и помещённой в кедровую бадью со льдом. Назвал он устройство рефрижератор (фото 2). Это произошло в 1803 году. 

Изобретение Томаса Мура имело грандиозный успех. Холодильные камеры стали появляться во многих домах Великобритании. Первым городом, который пережил рефрижераторный бум, стал Лондон. Позже этот бум перекинулся на континент и за океан. 
 
Однако, уже в 1858 году французский учёный Фердинанд Карре научился получать искусственный холод путём абсорбции аммиака. Несмотря на то, что идея была хороша, активно использовать её стали только спустя несколько десятков лет. В первую очередь на бойнях. Первый холодильник для бытового использования был представлен миру в 1913-м году. Но коммерческого успеха он не имел. Аппарат считался опасным. Из-за неаккуратного его использования часто случались неприятные инциденты. В частности отравления диоксидом серы.

Эти проблемы учёл датский физик и инженер Кристиан Стинструп. В 1926-м году он создал бесшумный, безвредный и долговечный холодильник специально для дома (фото 3). Его преимущество заключалось в относительно небольших размерах, ибо гигантские промышленные морозильные камеры никак не могли бы поместиться на чье-нибудь кухне. Даже самой большой.
 
Поэтому, старые добрые ледяные курьеры были загружены работой весь 19 век, да и часть 20-ого.

Путешествие в Россию Александра Дюма.
15 июня 1858 года — 2 марта 1859 года

Париж — Кёльн — Берлин — Штеттин — Санкт-Петербург — Финляндия — Валаам — Санкт-Петербург — Москва — Нижний Новгород — Казань — Саратов — Царицын — Астрахань — Кизляр — Дербент — Баку — Тифлис — Поти — Марсель.
 
Будущему писателю было 12 лет, когда под окнами дома, где жило семейство Дюма, промчался отряд бородачей в мохнатых шапках, широких штанах с лампасами и с длинными пиками наперевес. Сквозь неплотно прикрытые ставни он видел, как на пороге своего дома выстрелом из пистолета был убит сосед-чулочник, замешкавшийся в дверях.
Ночью Дюма приснился кошмар. Детский страх перед казаками забудется только 44 года спустя, после встречи с ними в астраханских степях.
 
Правда, впервыеи Россию впервые посетил в своём воображении.
В 1840 году вышел роман Дюма «Записки учителя фехтования», основанный на фактах из жизни декабриста И.А. Анненкова. Необыкновенно точным описанием Петербурга книга была обязана мемуарам О. Гризье и других европейских путешественников, побывавших в России.

Но вместо того, чтобы приблизить Россию к писателю, роман отдалил его встречу с ней. Император Николай I счёл книгу опасной, и пока он был жив, Дюма числился в России persona non grata.

Перемены наступили только после восшествия на престол Александра II, который провозгласил курс на либеральные реформы. Декабристы получили амнистию, цензурные строгости были смягчены.
 
15 июня 1858 года Дюма выехал из Парижа и спустя всего неделю сошёл по трапу парохода на Английскую набережную у Николаевского моста в Петербурге.
Город с первого взгляда очаровал его: «Я не знаю, есть ли в мире какой-нибудь вид, который мог бы сравниться с развернувшейся перед моими глазами панорамой...».

Поэзия белых ночей привела Дюма в восторг: «Ничто на свете... не поможет вам представить себе июньскую ночь в Санкт-Петербурге — ни перо, ни кисть. Это какое-то наваждение... Всё вокруг вас жемчужное, переливается опаловыми отсветами, но не так, как бывает на рассвете или в сумерках: свет бледный, и всё же в нём нет ничего болезненного, он озаряет предметы сразу со всех сторон.
И ни один предмет не отбрасывает тени. Прозрачные сумерки, не ночь, а лишь отсутствие дня; сумерки, но все предметы вокруг легко различить, словно наступило затмение солнца, но в душе нет смятения и тревоги, как бывает во всей природе при затмении; лишь освежающее душу молчание, радующий сердце покой, тишина, к которой всё время прислушиваешься: не раздастся ли ангельское пение или глас Божий!»
 
Путешествуя по России, Дюма неоднократно сталкивался со свидетельствами популярности «Учителя фехтования».
В Нижнем Новгороде он обнаружил на ярмарке продавца платков с изображением сцены из романа, «а именно — нападение волков на телегу, в которой ехала Полина».
 
Всюду его ожидал горячий приём, а в Дагестане его даже короновали «императором литературы». Война на Кавказе ещё продолжалась, и Дюма старался быть справедливым к обеим сторонам. Побывав в перестрелке с чеченцами, писатель отдал должное и великолепной кавалерийской выучке казачьего конвоя, и храбрости горцев.

Путешествие казалось ему нескончаемой восточной сказкой: «Я здесь путешествую, как принц. Русское гостеприимство такое же потрясающее, как и уральские золотые прииски». Писатель восхищался русским гостеприимством, но предупреждал: «Никогда не заглядывайтесь на вещь, принадлежащую русскому человеку: сколько бы она ни стоила, он вам её непременно подарит!»
 
Знакомство Дюма с Россией и Кавказом закончилось в г. Поти. 1 февраля 1859 года он поднялся на палубу парохода «Великий князь Константин», который взял курс на Марсель. В Россию Дюма больше не вернулся.

Фото 1 — Дюма в русском костюме.