Вас все ещё удивляют модные тенденции современности? А как вам мода на хромоту?
Принцесса Александра Датская (фото 1), супруга будущего британского короля Эдуарда VII, в молодости начала хромать после перенесённого ревматизма да ещё и страдала от болей.
Женщины в английских аристократических кругах равнялись на Александру в вопросах моды, и вместе с нарядами начали копировать её походку. Принцесса везде ходила с тростью (фото 2), что казалось многим аристократам очень необычным. Люди не до конца понимали природу болей королевы, поэтому подражали её хромоте ― настолько женщина была популярна в народе.
Чтобы хромать как можно более заметно, они надевали туфли из разных пар, а производители обуви быстро сориентировались и начали продавать специальные пары — туфли с каблуками разного размера: один был значительно выше другого (фото 3). Надевая такие туфли, дамы начинали припадать на одну ногу, имитируя походку Александры. Тренд так и назвали "Хромота Александры".
Принцесса Александра Датская (фото 1), супруга будущего британского короля Эдуарда VII, в молодости начала хромать после перенесённого ревматизма да ещё и страдала от болей.
Женщины в английских аристократических кругах равнялись на Александру в вопросах моды, и вместе с нарядами начали копировать её походку. Принцесса везде ходила с тростью (фото 2), что казалось многим аристократам очень необычным. Люди не до конца понимали природу болей королевы, поэтому подражали её хромоте ― настолько женщина была популярна в народе.
Чтобы хромать как можно более заметно, они надевали туфли из разных пар, а производители обуви быстро сориентировались и начали продавать специальные пары — туфли с каблуками разного размера: один был значительно выше другого (фото 3). Надевая такие туфли, дамы начинали припадать на одну ногу, имитируя походку Александры. Тренд так и назвали "Хромота Александры".
🤡17🤔7😱5🔥3👍2😁2🤯1
«Чтобы не забывали своё место!»
Виконт Палмерстон (фото 1), министр иностранных дел при кабинете Мельбурна, занимал этот пост с 1830 года. Он, как и Мельбурн, не придерживался никакой конкретной политической линии, за исключением чисто прагматичного желания сделать так, чтобы Британия всегда на шаг опережала своих врагов.
Он проводил успешную и мудрую политику, хотя те, кто работал под его началом, искренне его ненавидели – в основном потому, что он заставлял их так же усердно и добросовестно работать. А ещё министр красноречиво отметился в деле Пасифико.
Когда на кону стояли интересы страны, он мог быть грозным и непреклонным. Он вмешивался в дела Бельгии, Португалии, Испании и Сирии – во всех этих случаях Палмерстон усматривал угрозу репутации Британии, поэтому именно ему, министру иностранных дел, следовало, проследить за тем, чтобы Британию в равной мере уважали и боялись.
Например, однажды он заявил: «Всем этим полуцивилизованным правительствам Китая, Португалии, Южной Америки и так далее нужно каждые восемь-десять лет задавать хорошую взбучку, чтобы они не забывали свое место… Их ум слишком мелок, чтобы вместить полученное впечатление на сколько-нибудь длительный срок, а делать им предупреждения бесполезно. Слова для них ничего не значат, поэтому они должны не только увидеть палку, но и почувствовать её на своих плечах – тогда они уступят».
Эти самонадеянные ксенофобские настроения чуть позднее назовут джингоизмом.
Виконт Палмерстон (фото 1), министр иностранных дел при кабинете Мельбурна, занимал этот пост с 1830 года. Он, как и Мельбурн, не придерживался никакой конкретной политической линии, за исключением чисто прагматичного желания сделать так, чтобы Британия всегда на шаг опережала своих врагов.
Он проводил успешную и мудрую политику, хотя те, кто работал под его началом, искренне его ненавидели – в основном потому, что он заставлял их так же усердно и добросовестно работать. А ещё министр красноречиво отметился в деле Пасифико.
Когда на кону стояли интересы страны, он мог быть грозным и непреклонным. Он вмешивался в дела Бельгии, Португалии, Испании и Сирии – во всех этих случаях Палмерстон усматривал угрозу репутации Британии, поэтому именно ему, министру иностранных дел, следовало, проследить за тем, чтобы Британию в равной мере уважали и боялись.
Например, однажды он заявил: «Всем этим полуцивилизованным правительствам Китая, Португалии, Южной Америки и так далее нужно каждые восемь-десять лет задавать хорошую взбучку, чтобы они не забывали свое место… Их ум слишком мелок, чтобы вместить полученное впечатление на сколько-нибудь длительный срок, а делать им предупреждения бесполезно. Слова для них ничего не значат, поэтому они должны не только увидеть палку, но и почувствовать её на своих плечах – тогда они уступят».
Эти самонадеянные ксенофобские настроения чуть позднее назовут джингоизмом.
👍13🤬7👏3🔥2😁2
Как пишет Генри Мэйхью в своем исследовании лондонской преступности 19 века, некоторые лондонцы имеют привычку воровать лошадей. Они часто бывают на Старой Кент-Роуд, одевшись в платье грума или конюха. Эти воры самого разного возраста, начиная от двадцати лет и кончая шестьюдесятью годами.
Лошадей, запряженных в телеги, кэбы и другие транспортные средства, воры уводят на улицах столицы; но это делается лишь на короткое время, пока они не совершат грабёж. Как только они завладевают грузом, они бросают лошадь и транспортное средство, которые попадают в руки полиции и возвращаются к своему владельцу.
Украденные лошади обычно лёгкие и проворные, вроде тех, которые возят фаэтоны и легкие повозки, а не тяжёлые телеги и подводы.
Если же лошадь украдена ради наживы, раскрыть такое дело можно было различными способами. Например, иногда на каком-нибудь рынке дорогую лошадь предлагают купить по заниженной цене, что возбуждает подозрения. В других случаях внешний вид человека, продающего лошадь, не совместим с обладанием таким животным. В некоторых случаях такие кражи полиция раскрывает по описанию, передаваемому из одного полицейского участка в другой, и конокрада останавливают на дороге.
Картина — Сэмюель Эдмунд Валлер.
👍13🔥5😁5
Просто слуга или…
После смерти мужа Альберта, королева впала в глубочайший траур, который продлился до конца её дней. Но случались и у неё просветы в этом мрачном царстве.
В октябре 1864 года королевский казначей Чарльз Фиппс, по совету придворного врача Дженнера, выписал в Осборн из Балморала любимых пони королевы, а в придачу к ним её слугу-горца Джона Брауна. Авось простой, но с хитрецой шотландский парень развеселит государыню и согреет заботой её оцепенелую душу. И насколько благоволила Брауну королева, настолько же невзлюбили его её же дети.
В биографиях Виктории часто всплывают упоминания о любовной записке, якобы вытащенной лакеем из мусорного ведра. А когда принцесса Беатриса приводила в порядок архив покойной матери, она сожгла немало писем, которые, как ей казалось, бросали тень на светлую память королевы. Возможно, Виктория признавалась в своих чувствах к Брауну?
Но всё это лишь домыслы. Любовную связь со слугой не так-то просто утаить от фрейлин, не говоря уже о сонме горничных, пажей и лакеев. Даже в Осборне и Балморале королева была на виду. Трудно завести любовника, когда вокруг столько любопытных глаз. Но что важнее всего, Виктории не было свойственно лицемерие. Она не притворялась добродетельной – она такой и была. Связь на стороне противоречила её целостной натуре.
После смерти мужа Альберта, королева впала в глубочайший траур, который продлился до конца её дней. Но случались и у неё просветы в этом мрачном царстве.
В октябре 1864 года королевский казначей Чарльз Фиппс, по совету придворного врача Дженнера, выписал в Осборн из Балморала любимых пони королевы, а в придачу к ним её слугу-горца Джона Брауна. Авось простой, но с хитрецой шотландский парень развеселит государыню и согреет заботой её оцепенелую душу. И насколько благоволила Брауну королева, настолько же невзлюбили его её же дети.
В биографиях Виктории часто всплывают упоминания о любовной записке, якобы вытащенной лакеем из мусорного ведра. А когда принцесса Беатриса приводила в порядок архив покойной матери, она сожгла немало писем, которые, как ей казалось, бросали тень на светлую память королевы. Возможно, Виктория признавалась в своих чувствах к Брауну?
Но всё это лишь домыслы. Любовную связь со слугой не так-то просто утаить от фрейлин, не говоря уже о сонме горничных, пажей и лакеев. Даже в Осборне и Балморале королева была на виду. Трудно завести любовника, когда вокруг столько любопытных глаз. Но что важнее всего, Виктории не было свойственно лицемерие. Она не притворялась добродетельной – она такой и была. Связь на стороне противоречила её целостной натуре.
👍17❤7🔥6
Открытие электричества породило целую плеяду сопутствующих изделий, которые в наше время кажутся весьма необычными.
Scientific American в 1879 году писала: «Нет ничего более любопытного, чем электрические украшения».
На фото драгоценные изделия Густава Труве, электрического пионера.
В то время как изобретатели-суперзвëзды, такие как Томас Эдисон, демонстрировали опасность переменного тока, электрический мир Труве фокусировался на бесконечно малом и совсем не жестоком, а наоборот, на прекрасном.
Scientific American в 1879 году писала: «Нет ничего более любопытного, чем электрические украшения».
На фото драгоценные изделия Густава Труве, электрического пионера.
В то время как изобретатели-суперзвëзды, такие как Томас Эдисон, демонстрировали опасность переменного тока, электрический мир Труве фокусировался на бесконечно малом и совсем не жестоком, а наоборот, на прекрасном.
🔥15❤7👏4👍2
Вечер четверга, как правило, отдан научным достижениям викторианской эпохи и наиболее значимым учёным того времени. Но ведь и сам термин "учёный" (scientist) был введен в обиход лишь в 1833 году Уильямом Уэвеллом (фото 1), который вскоре заменил более старый термин (натурфилософ).
В 1840 г. в своей «Философии индуктивных наук» он заявил: «Нам крайне нужно подобрать название для описания занимающегося наукой вообще. Я склонен называть его учёным».
Уэвелл сформулировал концепцию кумулятивности науки: история науки есть не что иное, как рассказ о накоплении научных фактов, о напластовании научных истин.
Тот, кто знает историю науки, тот знает и саму науку, - убеждал Уэвелл, - знает не только факты и теории, но их поводы и мотивы. История науки должна вызывать интерес не меньший, чем история войн, государств, денег.
Сам Уэвелл был магистром Тринити-колледжа в Кембридже. Во время учëбы там он добился отличий как в поэзии, так и в математике.
Широта начинаний Уэвелла является его наиболее примечательной чертой. Он опубликовал работы по механике, физике, геологии, астрономии и экономике, а также сочинял стихи, написал трактат о Бриджуотере, переводил произведения Гëте и писал проповеди и богословские трактаты.
В 1840 г. в своей «Философии индуктивных наук» он заявил: «Нам крайне нужно подобрать название для описания занимающегося наукой вообще. Я склонен называть его учёным».
Уэвелл сформулировал концепцию кумулятивности науки: история науки есть не что иное, как рассказ о накоплении научных фактов, о напластовании научных истин.
Тот, кто знает историю науки, тот знает и саму науку, - убеждал Уэвелл, - знает не только факты и теории, но их поводы и мотивы. История науки должна вызывать интерес не меньший, чем история войн, государств, денег.
Сам Уэвелл был магистром Тринити-колледжа в Кембридже. Во время учëбы там он добился отличий как в поэзии, так и в математике.
Широта начинаний Уэвелла является его наиболее примечательной чертой. Он опубликовал работы по механике, физике, геологии, астрономии и экономике, а также сочинял стихи, написал трактат о Бриджуотере, переводил произведения Гëте и писал проповеди и богословские трактаты.
👍19🔥7❤5👏2