🩵🩵🩵

На следующий день Антон нашёл на песке странный предмет. Небольшой, блестящий обломок пластика, выброшенный волной. Ярко-оранжевый, с частью какой-то надписи на незнакомом языке. Обломок явно был с корабля или самолёта.

Мир посылал сигналы. Тихие, но настойчивые.

Арсений подошёл и встал рядом. Он взял обломок, повертел в руках и, не спрашивая, отбросил его обратно в воду.

— Зачем? — удивился парень.

Мужчина посмотрел на него. В его взгляде была та же спокойная уверенность, что и тогда, у ручья. Только теперь он смотрел не снизу вверх, а прямо, глаза в глаза. И в этом взгляде читалось:

«Я знаю, что делаю».

— Им не нужно знать, где мы, — сказал он тихо. — Пока мы сами не решим.

Он взял Шастуна за руку и повёл обратно, к их укрытию, к их костру, к их миру. А океан позади них сомкнулся над оранжевым обломком, унося его в глубину, словно стирая след.

Но оба знали: это только отсрочка.

Мир приближался.

Им предстояло решить, хотят ли они в него возвращаться.

***

‼️ Глава 10/? ‼️

◀️ Предыдущая глава! ❤️‍🩹
▶️ Следующая глава!! 🙇‍♀️

— Сладких и спокойных снов, котята ❤️🥺🥺
— Мне, как всегда, важно знать, нравится ли вам этот фанфик, и продолжать ли его! 🥴🥴

#логовоПозова

🧡🧡🧡

Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

Подвал был забит до отказа. Люди стояли даже в проходах, толкались локтями, дышали друг другу в затылок. Воздух стал плотным, как перед грозой. Пахло потом, адреналином и деньгами — ставки на этот бой шли бешеные.

Арсений сидел в раздевалке, перематывая кулаки. Медленно, тщательно, как делал всегда перед важным боем. Но внутри всё дрожало. Не от страха. От того, что через несколько минут он выйдет против человека, которого...

— Граф, — секундант заглянул в дверь. — Выход через пять минут.

— Иди. Я сам.

Дверь закрылась. Мужчина поднял глаза и увидел в зеркале Антона.

Он стоял на пороге, уже в боевых шортах, без футболки. Тело — сухое, рельефное, светлые волосы откинуты назад. Взгляд спокойный, но в глубине — огонь.

— Дверь закрой, — сказал Попов хрипло.

Парень закрыл. Подошёл к нему, встал за спиной, положил руки на плечи. Массирующее движение — жёсткое, короткое.

— Ничего не изменилось, — сказал он тихо. — Выйдем — забудь, что мы знакомы. Я — твой враг. Ты хочешь меня уничтожить.

— Не хочу.

— Захочешь. Когда я начну в тебя вмазывать, захочешь. Обещаю.

Граф усмехнулся, глядя на их отражение. Заключённый позади — выше, светлее, спокойнее. Сам он — тёмный, сжатый, как пружина.

— Если ты меня сегодня уложишь, — сказал тот, — я прибью тебя после боя. В хорошем смысле.

— Договорились, — Антон наклонился, поцеловал его в макушку, коротко, почти по-свойски. — Выходим.

***

Рев толпы ударил в уши, когда Арсений ступил в круг света.

На противоположной стороне уже стоял парень. Без капюшона, без маски — открытый, опасный, чужой. Толпа бесновалась. Кто-то кричал «Граф!», кто-то свистел, кто-то требовал крови.

Они встретились в центре. Судья что-то говорил — стандартные формальности. Мужчина не слушал. Он смотрел в чужие глаза и видел там то же, что чувствовал сам: напряжение. Азарт. И что-то ещё, что нельзя было показывать при всех.

— По команде, — сказал судья. — Бой!

Заключённый ударил первым.

Быстро, чисто, без разведки — хлесткий джеб, который Попов едва успел блокировать. За ним — лоу-кик, потом ещё один, потом серия в корпус.

Граф отступал. Не потому что не мог ответить — потому что привыкал. К чужому стилю. К чужому дыханию. К тому, что этот человек напротив — не просто соперник.

— Дерись, Граф! — заорал кто-то из толпы.

Антон усмехнулся. Быстро, коротко, только для него.

— Слишком медленный сегодня, — бросил он.

Арсений взорвался.

Он пошёл вперед, рубящими, тяжёлыми ударами, от которых трещали блоки. Парень уклонялся — пластично, почти лениво, но мужчина чувствовал, как напряжены его мышцы. Он не играл. Он реально защищался.

Первый раунд они отбегали на чистых эмоциях. Никто не взял верх. Толпа ревела, судья развел их по углам, давая передохнуть.

— Он быстрее, чем в прошлый раз, — выдохнул секундант, поливая Попова водой.

— Знаю, — Граф смотрел через ринг. Заключённый пил воду, не глядя на него. Делал вид, что сосредоточен на своем. Но Арсений видел — краем глаза, краем чутья, — как тот напряжён.

Второй раунд начался жёстче.

Антон перестал уклоняться. Он пошёл в обмен, рубящий, вязкий, грязный бой в клинче. Их тела сталкивались, скользили, сцеплялись. Мужчина чувствовал чужой запах, чужое дыхание на своей шее, чужой пульс — и это сводило с ума.

— Отпусти, — прошипел парень, когда Попов вцепился в него мертвой хваткой.

— Не хочу, — ответил тот одними губами.

Он разорвал дистанцию и влепил чистый апперкот в челюсть.

Заключённый покачнулся. Глаза на секунду стали пустыми. Толпа взвыла.

Граф замер. Рука, только что нанесшая удар, повисла плетью. Внутри всё перевернулось. Он ударил его. По-настоящему. Больно.

— Не останавливайся, — прохрипел Антон, мотая головой. Кровь из разбитой губы потекла по подбородку. — Бей, я сказал!

Арсений ударил снова. И снова. И снова.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

К третьему раунду оба были разбиты. У мужчины рассечена бровь, кровь заливает глаз. У парня — сломана губа, подбит глаз, но он держится. Держится, как будто от этого зависит его жизнь.

— Ты можешь его дожать, — шептал секундант. — Он устал. Видишь? Ещё пара ударов — и он упадёт.

Попов видел. Видел, как дрожат ноги того. Как он дышит — открытым ртом, глубоко, на грани. И понимал, что должен. Должен победить. Не ради Виктора. Не ради слухов.

Ради них. Ради того, чтобы это закончилось.

Третий раунд. Последняя минута.

Заключённый пошёл в атаку. Отчаянно, дико, выбрасывая серию за серией. Граф уходил, уклонялся, блокировал. Ждал. Ждал момента, когда чужой напор иссякнет.

И дождался.

Антон замахнулся для хука — слишком широко, слишком предсказуемо. Арсений нырнул под руку, сократил дистанцию, подсёк опорную ногу и толкнул в корпус.

Мир перевернулся. Парень рухнул на спину, выбив облачко пыли из матов. Зал замер.

Мужчина навис сверху. Не добивал. Стоял на коленях рядом, тяжело дыша, и смотрел в знакомые глаза. Заключённый смотрел в ответ. В его взгляде не было злобы. Только усталость. И что-то тёплое, что никто не мог увидеть.

Судья начал отсчет.

— Раз! Два! Три!

Антон не вставал. Попов знал — мог бы. Но не вставал.

— Четыре! Пять! Шесть!

— Вставай, — прошептал Граф одними губами.

Тот чуть приподнял голову, посмотрел на него — и на его разбитых губах мелькнула тень улыбки.

— Нет, — так же беззвучно ответил он. — Твоя победа.

— Семь! Восемь!

Арсений понял. Он сдался. Не потому что не мог драться. Потому что решил — так надо.

— Девять! Десять!

Гонг. Бой окончен.

Судья поднял руку мужчины. Толпа взорвалась — кто-то радовался, кто-то орал о договорняке, кто-то просто орал. Но Попов ничего не слышал.

Он опустился на колени рядом с парнем, помог ему сесть. Чужое лицо — разбитое, уставшее — смотрело на него почти спокойно.

— Ты специально? — спросил Граф тихо, чтобы никто не услышал.

— Я устал, — соврал Заключённый. — Ты был сильнее.

— Не ври мне.

— Хорошо. Я хотел, чтобы ты победил. Чтобы это кончилось. И чтобы ты... — он запнулся, — ...чтобы ты знал, что я могу для тебя проиграть. Не ради денег. Не ради страха. Ради тебя.

Арсений сглотнул ком в горле. Ему хотелось поцеловать его — прямо здесь, перед всеми, перед этими ревущими глотками. Но нельзя. Ещё нельзя.

— Пошли, — сказал он, помогая Антону встать. — Нужно обработать твою губу.

— И твою бровь, — ответил парень, опираясь на него. — У тебя кровь течёт как из ведра.

Они пошли в раздевалку, шатаясь, прижимаясь друг к другу больше, чем требовалось для поддержки. И никто из толпы не посмел сказать ни слова.

***

В раздевалке было тихо.

Мужчина закрыл дверь изнутри, прислонился к ней спиной. Тот стоял посреди комнаты, повернувшись к нему, и медленно, с хрустом, поворачивал голову — разминал шею.

— Больно? — спросил Попов.

— Терпимо, — ответил Заключённый. — А тебе?

— Терпимо.

Они смотрели друг на друга. Расстояние — три шага. Но между ними был целый бой. Кровь, пот, удары, и это странное, щемящее чувство, когда ты бьешь человека, которого любишь, и просишь прощения каждым ударом.

— Зачем ты сдался? — спросил Граф снова.

Антон вздохнул. Сел на скамейку, жестом приглашая сесть рядом.

— Потому что я посмотрел на тебя перед последним раундом, — сказал он тихо. — И увидел, как ты боишься. Не проиграть. А сделать мне больно. Ты сдерживался. Я видел. И понял, что если я не упаду, ты сломаешься. Не физически. Внутри.

Мужчина сел рядом, уронил голову на руки.

— Я не хотел тебя бить, — глухо сказал он. — Каждый удар — как ножом по себе.

— Знаю, — парень коснулся его плеча. — Поэтому я и упал.

Они сидели так, молча, пока дыхание не выровнялось. Потом Попов поднял голову, повернулся к Заключённому — и впервые за весь вечер позволил себе улыбнуться.

— Ты чудовищно дрался, Заключённый.

— Ты тоже, Граф.

— Я люблю тебя, — сказал Граф. Просто. Без пафоса. Без подготовки.

Антон замер. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом уголки его разбитых губ поползли вверх.

— Я знаю, — сказал он. — И я тебя люблю.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

Он потянулся к Арсению — медленно, осторожно, превозмогая боль в разбитой губе. Поцелуй вышел солёным — от крови, от пота, от сдерживаемых слез. Но это был их поцелуй.

— У тебя губа разбита, — прошептал мужчина, отстраняясь.

— У тебя бровь рассечена, — ответил парень. — Идём обрабатываться.

Он взял аптечку, сел на скамейку между ног Попова и начал аккуратно, ваткой за ваткой, очищать чужую рану. Граф смотрел на его сосредоточенное лицо, на светлые волосы, слипшиеся от крови, и чувствовал, как заживает что-то внутри.

Не бровь. То, что было глубже.

— Что теперь будет? — спросил он.

— Теперь, — Заключённый наклеил пластырь, поправил его пальцами, — теперь мы заживём. А потом... потом будет новая игра. Макаров не успокоится. Виктор будет давить. Но теперь мы вместе. Официально. Ты победил меня, все видели. Репутация восстановлена. А остальное — наше дело.

— Илья Макаров, — Арсений произнес это имя, как проклятие. — Я его предупреждал.

— И я, — Антон убрал аптечку, повернулся к мужчине лицом. — Но это потом. Сейчас... сейчас просто побудь со мной.

Мужчина обнял его, прижимая к груди, уткнувшись носом в макушку. И впервые за долгое время почувствовал, что может просто дышать. Не сражаться. Не доказывать.

Просто быть.

— Сладкий проигрыш, — прошептал он в чужие волосы.

— Самый сладкий, — ответил парень.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— На сегодня это всё, поэтому наперёд желаю вам сладких и спокойный снов 🙏🙏❤️‍🩹

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️ Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

Две недели после боя прошли в странном, тревожном затишье.

Слухи улеглись. Фотография больше не всплывала — Виктор позаботился, чтобы её удалили из всех каналов. Арсений снова стал непобедимым Графом, его бои собирали полные залы, и никто больше не шептался о договорняках.

Антон приходил на каждый бой. Теперь не прятался в тени — стоял у ринга, в первом ряду, смотрел открыто. Люди привыкли. Решили, что Заключённый — просто фанат, который хочет взять реванш. Никто не знал, что по ночам он возвращается в квартиру мужчины, забирается под одеяло и засыпает, уткнувшись носом ему в плечо.

Но Попов не мог расслабиться. Чувство опасности не отпускало — липкое, холодное, как чужая рука на затылке.

— Ты слишком напряжён, — заметил парень за завтраком. — Перестань. Макаров затих.

— Слишком затих, — ответил тот, помешивая остывший кофе. — Такие, как он, не прощают унижений. Он что-то готовит.

— Ты параноик.

— Опытный.

Заключённый только отмахнулся, поцеловал его в щёку и ушёл на тренировку. Граф смотрел ему вслед и не мог отделаться от мысли, что этот день что-то значит.

***

Ошибка была в том, что они расслабились.

Через три дня после разговора у Антона была вечерняя тренировка в старом зале на окраине. Арсений должен был забрать его в десять, как всегда. Но в девять его телефон молчал.

Он позвонил сам. Парень не ответил. Ещё раз. Не ответил.

Внутри что-то оборвалось.

Мужчина рванул на машине, сжигая светофоры, не замечая красного. В зал ворвался через чёрный ход, сбивая с ног какого-то парня.

— Антон где? — прорычал он.

— Не знаю, он ушёл час назад, сказал, что по делам...

Попов вылетел на улицу. Пусто. Только его машина и мусорный бак. И на асфальте — следы борьбы. Вырванная трава, грязь, и... кровь.

Сердце ушло в пятки.

Он набрал номер Заключённого снова. На этот раз ответили. Не Антон.

— Граф, — голос Макарова был масляным, довольным. — Долго же ты звонишь. Мы уж думали, ты забыл о своём мальчике.

— Где он? — Граф сжимал телефон так, что пластик трещал. — Если ты его тронул, я...

— Что ты сделаешь? Приедешь? Давай, приезжай. Заброшенный склад на Южной, второй тупик. Один. Без полиции. Иначе... ну, ты понимаешь.

Гудки. Арсений стоял посреди пустой улицы, и в голове было только одно:

«Он жив. Он жив. Я успею».

***

Он не стал звонить ни Виктору, ни своим людям. Не было времени. И он знал — Илья ждёт именно этого. Идиота с голыми руками, который влетит в ловушку.

Но мужчина всегда был идиотом, когда дело касалось тех, кого он любил.

Склад на Южной оказался огромным, ржавым ангаром с выбитыми окнами. Внутри горели несколько ламп, подвешенных на проводах, и пахло сыростью, гнилью и страхом.

Макаров сидел на старом ящике в центре, окруженный пятью здоровыми мужиками. В руке — дорогой телефон, на губах — самодовольная улыбка.

— Граф, какая честь, — он развел руками. — А мы уж думали, ты струсишь.

— Где Антон? — Попов не смотрел на охрану. Только на Илью. В глазах — пустота. Та, которая бывает перед смертельным боем.

— Жив, жив, не переживай, — Макаров кивнул в сторону. В углу, привязанный к ржавой трубе, сидел парень. Руки за спиной, на лице — кровь, но глаза открытые. Живые. Злые.

— Арсений, уходи, — сказал он хрипло. — Это засада.

— Вижу, — спокойно ответил Граф. — Не уйду.

Илья рассмеялся. Поднялся, подошёл к Заключённому, пнул его носком дорогого ботинка по ноге — не сильно, демонстративно.

— Знаешь, Граф, я долго думал, как тебя наказать. Убить — слишком просто. Испортить репутацию — ты уже починил. А вот отнять то, что ты любишь... — он снова пнул Антона, сильнее. — Это больно. Правда?

— Убери от него руки, — голос Арсения стал тихим. Очень тихим. — Последний раз говорю.

— Или что? — Макаров усмехнулся, кивнул своим людям. — Ты один, нас шестеро. Ты, конечно, боец, но против шестерых?

Первый напал со спины.

⬇️⬇️⬇️

Мужчина не смотрел. Услышал — скрип ботинка, шелест одежды. Ушёл в сторону, схватил вытянутую руку, дёрнул на себя, ударил локтем в челюсть. Тело рухнуло, даже не вскрикнув.

Второй побежал с битой. Попов поднырнул, ударил в пах, потом в горло — чисто, жёстко, без жалости. Третий и четвертый напали вместе. Он работал как машина — уклон, блок, удар, удар, подсечка. Пятый успел достать нож. Граф перехватил руку, вывернул, ударил головой в переносицу, забрал нож, отбросил в сторону.

Шестой замер, глядя на него. В глазах — ужас.

— Вали, — сказал Арсений. — Пока я добрый.

Мужик побежал, спотыкаясь, и исчез в темноте.

Всё заняло меньше минуты. Илья стоял, прижавшись спиной к стене, с округлившимися глазами. Его охрана валялась на бетонном полу, корчась и постанывая.

— Ты... ты псих, — прошептал он.

— Я предупреждал, — мужчина шагнул к нему. — Я сказал: тронешь его — убью.

— Убить? — Макаров нервно рассмеялся. — Ты не посмеешь. У тебя репутация, бои, Виктор...

— К чёрту репутацию, — спокойно сказал тот. — К чёрту бои. К чёрту Виктора.

Он ударил. Один раз. Сильно, со всей силы, в солнечное сплетение. Илья согнулся, хватая ртом воздух. Второй — в челюсть, тот самый хук, который Попов берег для особых случаев. Макаров рухнул, как подкошенный, не издав ни звука.

Граф навис над ним, взял за волосы, приподнял голову.

— Если я ещё раз тебя увижу, — прошептал он, — если ты приблизишься к нему или ко мне — я тебя не убью. Я тебя покалечу. Так, что ты будешь просить смерти. Каждое утро. Каждый вечер. Ты понял?

Илья мычал, не в силах говорить. Кровь текла из разбитой губы, из носа.

— Кивни, если понял.

Тот кивнул. Судорожно, мелко.

— Хорошо, — Арсений разжал пальцы, и голова Макарова стукнулась об бетон. — Следующий раз не кивнешь. Потому что у тебя не будет шеи.

Он развернулся и пошёл к парню.

***

Заключённый сидел у трубы, запрокинув голову. Лицо разбито — рассечена скула, подбит глаз, разбита губа. Но глаза смотрели ясно.

— Ты идиот, — сказал он, когда мужчина опустился на колени рядом и начал развязывать веревки. — Полный идиот. Против шестерых?

— Я справился, — Попов освободил его руки, сразу притянул к себе, сжимая так, что хрустнули кости. — Ты как? Сильно?

— Терпимо. Он хотел меня просто напугать. Показать, что может достать. Не бил сильно.

— Я убью его, — глухо сказал Граф в чужие волосы. — Когда-нибудь. Обязательно.

— Не надо, — Антон отстранился, посмотрел в глаза. — Он уже труп. Просто ещё не знает об этом. Ты его сломал. Сейчас. Навсегда. Такие, как он, не восстанавливаются после унижений при своих же людях.

Арсений провёл рукой по чужому лицу, стирая кровь. Пальцы дрожали — от ярости, от облегчения, от всего сразу.

— Если бы я опоздал...

— Но ты не опоздал, — твердо сказал парень. — Ты пришёл. Как всегда. И разнёс всех. Мой герой.

Он усмехнулся, поморщился — губа болела.

— Не герой, — мужчина помог ему встать, подхватил под руку. — Просто я обещал тебя беречь. Я не нарушаю обещаний.

— Тогда вези меня в больницу, — Заключённый опёрся на него, хромая — нога болела после ударов. — И купи мне кофе. Самый мерзкий, из автомата.

— Зачем такой?

— Чтобы было что вспомнить, когда мы состаримся.

Попов улыбнулся — впервые за этот кошмарный вечер. Помог Антону дойти до машины, усадил на пассажирское сиденье, пристегнул ремень.

Перед тем как захлопнуть дверь, он наклонился и поцеловал его в висок. Осторожно, чтобы не задеть ссадины.

— Больше никогда не ходи один на тренировку, — сказал он.

— А ты будешь меня водить? — парень прикрыл глаза, откидываясь на сиденье.

— Всегда.

Он обошёл машину, сел за руль, завел двигатель. В зеркале заднего вида мелькнула фигура Макарова — он пытался встать, опираясь на стену, и смотрел вслед.

Граф поймал его взгляд. Один раз. Коротко. И тот отвёл глаза.

Война была не закончена. Но один бой они выиграли окончательно.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Не уверена, что сегодня выйдет ещё что-то, но я постараюсь — возможно, будет какой-нибудь небольшой обычный пост) 🫂

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️ Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

Больница встретила их запахом хлорки и белым светом, от которого слезились глаза. Антона забрали сразу — ссадины, ушибы, подозрение на трещину в ребре. Арсений сидел в коридоре на жёстком пластиковом стуле, сжимая в руках куртку парня, и смотрел в одну точку.

В голове прокручивалась картинка: связанный Заключённым у трубы. Кровь на лице. Этот ублюдок Макаров, пинающий его, как бездомного пса.

— Арсений? — медсестра выглянула из палаты. — Ваш друг просит вас зайти.

Мужчина встал. Ноги затекли, но он не заметил.

Антон лежал на больничной койке, бледный, с повязкой на рёбрах и пластырем на скуле. Увидев Попова, слабо улыбнулся.

— Ну чего ты такой кислый? — спросил он. — Я жив. Ребро целое, просто трещина. Через пару недель заживёт.

— Две недели, — глухо повторил Граф. Он сел на край кровати, взял того за руку. — Ты останешься у меня. Пока не поправишься.

— Арсений, я в порядке...

— Не спорь, — перебил его Арсений, и в голосе прозвучала сталь. — Ты остаешься у меня. Я буду за тобой ухаживать. Готовить. Водить к врачам. Я не отпущу тебя одного, понял?

Парень посмотрел на него долгим взглядом. В глазах — усталость, но и что-то ещё. Тёплое. Согласное.

— Понял, — тихо сказал он. — Только не души меня своей заботой, ладно?

— Постараюсь, — мужчина наклонился, поцеловал его в лоб. — Спи. Завтра забираю тебя домой.

***

Домой — в квартиру Попова. Спальня с серыми простынями, кухня с вечно грязной кружкой в раковине, диван, на котором они впервые уснули в обнимку.

Граф превратился в наседку.

Он закупил продукты — полезные, лёгкие, те, что можно есть после травм. Научился варить бульоны (получалось так себе, но Заключённый ел и не жаловался). Каждое утро менял повязки, проверял, не опухли ли рёбра, заставлял пить таблетки.

— Ты меня балуешь, — сказал Антон на третий день, когда Арсений принёс ему завтрак в постель. — Я привыкну.

— Привыкай, — ответил мужчина, садясь рядом. — У меня для тебя ещё много баловства.

Парень усмехнулся, но усмешка вышла мягкой.

— Ты изменился, Граф.

— В каком смысле?

— Ты был... колючим. Неприступным. А теперь... ты меня гребешком расчёсываешь по утрам. Я такого не ожидал.

— Я и сам не ожидал, — честно признался Попов. Он провёл рукой по светлым волосам Заключённого, заправил прядь за ухо. — Просто... когда я увидел тебя там, на складе, у меня внутри что-то сломалось. Я понял, что не смогу жить, если с тобой что-то случится. Это не просто слова. Это... страх. Настоящий. Такой, от которого трясёт.

Антон молчал. Смотрел на него своими ясными глазами, в которых отражался утренний свет.

— Я тоже боюсь, — сказал он тихо. — Боюсь, что ты влезешь в очередную драку из-за меня. Что Макаров найдёт способ отомстить. Что однажды ты не успеешь.

— Я всегда успеваю, — твердо сказал Граф.

— Не всегда, — тот коснулся его щеки. — Но я буду надеяться.

***

Шли дни. Медленно, тягуче, как сироп.

Они почти не выходили из квартиры. Парень восстанавливался — синяки желтели и бледнели, трещина в ребре затягивалась, движения становились свободнее. Арсений работал удалённо — договаривался о боях, общался с Виктором, который звонил каждый день с вопросами, когда Граф вернется в ринг.

— Когда он поправится, — отвечал мужчина и клал трубку.

По ночам они смотрели фильмы. Старые, чёрно-белые, которые Заключённый почему-то любил. Попов не понимал, зачем смотреть кино без драк и погонь, но Антон объяснял:

— В них есть что-то честное. Люди смотрят друг на друга и молчат. И это говорит громче слов.

Арсений смотрел на того и понимал, о чём тот говорит.

Они молчали часто. Но это молчание было полным — доверия, покоя, чего-то такого, что мужчина никогда не испытывал. Он привык к шуму ринга, к реву толпы, к крикам секунданта.

А тут — тишина. И в этой тишине он наконец слышал себя.

⬇️⬇️⬇️

На десятый день парень впервые сам встал с дивана, дошёл до кухни и сварил кофе. Попов проснулся от запаха и нашёл его сидящим на подоконнике с кружкой в руках.

— Ты чего встал? — спросил он хриплым со сна голосом. — Тебе нельзя напрягаться.

— Мне надоело лежать, — Заключённый повернулся к нему, и солнечный свет упал на его лицо. Синяки почти прошли, осталась только желтизна под глазом. — Я хочу жить нормально.

Граф подошёл, встал рядом, забрал у него кружку и поставил на стол. Взял его лицо в ладони, повернул к свету, осматривая.

— Ты красивый, — сказал он неожиданно для себя.

Антон удивленно поднял бровь.

— Это комплимент?

— Это констатация факта, — Арсений провел большим пальцем по его скуле, уже зажившей. — Даже со шрамами. Особенно со шрамами.

— Ты странный сегодня, — парень улыбнулся, но в глазах загорелось что-то. То самое, что мужчина видел в первый раз, когда они целовались в подвале. Голод. Желание. Только теперь — не враждебное, а своё, родное.

— Я тебя люблю, — сказал Попов. Просто, без подготовки, глядя прямо в глаза. — Я люблю тебя, Антон. Я не знаю, как это случилось, не знаю, что из этого выйдет, но я люблю тебя. И если ты уйдешь — я сдохну.

Тот замер. Смотрел на него долго-долго, а потом его губы дрогнули.

— Ты идиот, — прошептал он. — Я никуда не уйду. Куда я от тебя денусь? Ты меня победил, Граф. Ещё в тот первый раз. Я просто не сразу понял.

Он потянулся к нему — медленно, осторожно, потому что ребро всё ещё болело. Поцелуй вышел мягким, почти невесомым. Без борьбы. Без напора. Просто губы на губах, дыхание на дыхании.

— Выздоравливай, — прошептал Граф ему в рот.

— Стараюсь, — ответил Заключённый. — У меня отличный мотиватор.

***

Через четыре дня Антону сняли повязку с ребра. Врач сказал, что зажило хорошо, можно потихоньку возвращаться к нагрузкам.

В тот вечер они сидели на балконе, пили чай и смотрели на город. Внизу шумела улица, где-то лаяла собака, горели окна.

— Спасибо, — сказал парень, глядя на огни.

— За что?

— За то, что не бросил. За то, что влез в тот склад. За то, что возишься со мной, как с ребенком.

— Ты не ребенок, — Арсений взял его за руку. — Ты — мой выбор. И я ни о чём не жалею.

Тот прижался к его плечу, закрыл глаза. Дышать стало легче — и не только потому, что зажили ребра.

— Как думаешь, что будет дальше? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил мужчина. — Макаров затаился, но не успокоится. Виктор будет давить, чтобы я выходил на бои. Но это всё — потом. Сейчас... сейчас есть только мы.

— Только мы, — повторил Заключённый.

Они сидели на балконе, пока чай не остыл, а город не затих. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Завтра выходит уже последняя часть, и сразу предупреждаю — она будет с 18+, хи-хи, так что будьте готовы 😉😉😉
— На сегодня это всё. Спасибо, что читаете и ждёте продолжение! Очень надеюсь, что завтра получится порадовать вас не только финалом, но, возможно, и ещё чем-то интересным))

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«В библиотеку? Арс, там же... скучно.»

***

Они оказались в библиотеке не случайно.

Арсений настоял.

У Антона на следующей неделе был важный зачёт, к которому он, как обычно, готовился в последнюю очередь. Дома его постоянно что-то отвлекало — телефон, музыка, какие-то мелочи, да и, если честно, просто не хватало силы воли сесть и учить. Попов это заметил почти сразу.

— Всё, — сказал он накануне вечером, спокойно, но без права на спор. — Завтра после пар идём в библиотеку.

— В библиотеку? — парень тогда скривился. — Арс, там же... скучно.

— Там тихо, — невозмутимо ответил тот. — И ты будешь учить.

Шастун тогда только фыркнул, но внутри почему-то стало тепло — от этой привычной уверенности Арсения, от того, как он берёт всё под контроль, словно знает, что для Антона лучше.

И вот теперь они сидели за одним столом у окна.

Библиотека была почти пустой — середина дня, мягкий свет падал через высокие окна, ложился на стол длинными прямоугольниками. Где-то далеко тихо шелестели страницы, кто-то осторожно проходил между стеллажами.

Перед парнем лежала толстая книга и тетрадь. Перед Поповым — стопка аккуратно разложенных конспектов.

Разница между ними была очевидна.

Арсений сидел прямо, сосредоточенно, иногда переворачивал страницу, делал пометки ровным почерком. Спокойный, собранный, будто сам был частью этой библиотечной тишины.

Шастун же... держался минут десять.

Потом начал постукивать ручкой. Потом стал переворачивать страницы слишком часто. А потом — совсем незаметно — начал рисовать на полях.

Сначала это были линии. Потом маленькие кружки. Потом — какие-то узоры. Он даже не сразу понял, что пишет.

Ручка скользнула ещё раз.

Арсений.

Антон моргнул, уставившись на написанное имя.

— Чёрт... — одними губами прошептал он.

Он поспешно провёл рядом несколько штрихов, пытаясь замазать надпись, но вместо этого рядом само собой появилось маленькое сердечко. Совсем крошечное.

Он застыл.

Щёки начали медленно теплеть.

— Ты серьёзно? — прошептал он себе под нос, будто сердечко нарисовал кто-то другой.

— Что серьёзно?

Голос рядом прозвучал неожиданно близко.

Парень вздрогнул и резко накрыл тетрадь ладонью.

Попов стоял возле стола, держа ещё одну книгу, которую только что взял с полки. Он посмотрел на Шастуна внимательно — слишком внимательно.

— Ты меня напугал, — тихо буркнул Антон.

— Я просто взял книгу, — спокойно ответил тот и сел рядом, ближе, чем обычно.

Слишком близко.

И от этого расстояния парню стало ещё жарче.

Несколько минут они сидели молча. Арсений снова углубился в конспекты, а парень делал вид, что читает. Но взгляд всё время возвращался к закрытой тетради.

Сердечко будто прожигало страницу насквозь.

— Антон, — тихо сказал Попов, не поднимая глаз от текста.

— М?

— Ты уже пять минут читаешь одну и ту же строчку.

Шастун вздохнул.

— Я читаю.

— Ты рисуешь.

— Нет.

Арсений медленно повернул голову и посмотрел прямо на него. Взгляд был мягкий, но настойчивый.

— Покажешь?

Антон тут же покачал головой.

— Там ничего.

Тот чуть наклонился ближе, и его плечо коснулось парня. От этого простого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Тогда почему ты её прячешь?

Шастун молчал.

И в этот момент Попов осторожно поддел край тетради пальцами и чуть повернул её к себе.

Антон не успел остановить.

Имя.

Сердечко рядом.

Повисла тишина — уже не библиотечная, а какая-то личная, напряжённая.

Парень медленно опустил взгляд на стол.

— Это... случайно, — прошептал он.

Арсений не ответил сразу.

Он посмотрел на страницу, потом на Шастуна. Его взгляд стал другим — теплее, мягче, почти ласковым.

— Случайно, значит... — тихо повторил он.

🌌🌌🌌

Антон чувствовал, как у него горят уши.

— Не смотри так, — пробормотал он.

— Как?

— Вот так...

Тот чуть улыбнулся уголком губ.

Он наклонился ближе — медленно, осторожно, будто проверяя, не отстранится ли парень.

Но тот не двинулся.

Только затаил дыхание.

Попов поднял руку и аккуратно коснулся пальцами его подбородка. Очень осторожно, почти невесомо.

Шастун вздрогнул от этого прикосновения — такого неожиданного и тёплого.

— Посмотри на меня, — прошептал Арсений.

Антон медленно поднял глаза.

И в этот момент всё вокруг будто исчезло — библиотека, книги, столы... остались только они двое и тихое, быстрое дыхание.

Попов наклонился ещё ближе.

Парень почувствовал его дыхание у губ — тёплое, осторожное. Сердце билось так громко, что казалось, его услышит вся библиотека.

— Арсений... — выдохнул он почти беззвучно.

Но договорить не успел.

Арсений мягко коснулся его губ.

Сначала очень осторожно — едва-едва, будто проверяя, можно ли. Лёгкое прикосновение, почти невесомое.

Шастун замер.

А потом, когда не последовало ни сопротивления, ни попытки отстраниться, Попов задержался дольше.

Поцелуй стал мягче, глубже, теплее.

Не спешащий.

Его губы чуть прижались к губам Антона, и тот тихо выдохнул прямо в поцелуй, чувствуя, как внутри всё становится мягким, тёплым, почти невесомым.

Парень нерешительно сжал край стола пальцами, а потом — почти не думая — чуть подался вперёд, отвечая.

Совсем несмело.

Арсений это почувствовал.

Его рука мягко скользнула к щеке Шастуна, большой палец осторожно провёл по коже — медленно, успокаивающе.

Поцелуй длился всего несколько секунд, но казался бесконечным.

Тихим. Тёплым. Тайным.

Где-то вдалеке перевернули страницу.

Кто-то прошёл между стеллажами.

Но их никто не заметил.

Попов медленно отстранился, всё ещё оставаясь очень близко. Их лбы почти коснулись.

Антон тяжело дышал, широко раскрыв глаза.

— Теперь понятно, почему ты сюда не хотел, — тихо прошептал Арсений с лёгкой улыбкой.

Парень смущённо отвернулся, пряча лицо за ладонью.

— Ты... ты сам виноват, — пробормотал он.

— В чём?

Шастун замялся.

Потом тихо, почти неслышно:

— В том, что я тебя рисую.

Попов усмехнулся совсем тихо, чтобы не нарушить библиотечную тишину.

Он снова наклонился ближе — уже совсем уверенно — и коротко, быстро коснулся губ Антона ещё раз.

Будто закрепляя.

— Учись, — прошептал он у самого уха. — А вечером повторим.

Парень только спрятал лицо за книгой, но улыбку скрыть уже не смог.

***

🌌🌌🌌🌌🌌
— Меня попросили (и я сама этому очень обрадовалась) написать зарисовочку — просто вайбовую и уютную. Надеюсь, у меня получилось 🥴
— Ждите финал про Графа и Заключённого (там будет много чего интересного почитать)). Всех люблю и целую!! ❤️❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

🧡🧡🧡

Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

Три недели восстановления Антона стали для Арсения испытанием похлеще любого боя.

Не потому, что было тяжело ухаживать — нет. Мужчина менял повязки, варил бульоны, возил по врачам с какой-то почти звериной нежностью, которой сам от себя не ожидал. Тяжело было другое: быть рядом. Каждую минуту. Чувствовать запах его волос, когда засыпал у него на плече. Видеть, как капли воды стекают по его спине после душа. Слышать его смех — тихий, хрипловатый, от которого у Попова внутри всё переворачивалось.

И не прикасаться. Не так, как хотелось.

Потому что парень болел. Потому что ребро. Потому что синяки. Потому что нельзя.

Граф спал на краю кровати, боясь случайно придавить его во сне. Он отводил взгляд, когда Шастун переодевался при нём. Он кусал губы в кровь, когда их пальцы случайно встречались за чашкой кофе.

Заключённый всё видел. И молчал. Но иногда — специально, как казалось Арсению — он делал что-то, от чего у того сносило крышу.

Вот он выходит из душа, полотенце на бёдрах, светлые волосы мокрыми прядями падают на лоб, капли стекают по груди, по животу, ниже. И смотрит — прямо, спокойно, чуть насмешливо.

— Ты слюни пускаешь, Граф.

— Заткнись, — рычит мужчина, отворачиваясь, и сжимает кружку так, что та трещит.

Или вечером на диване. Антон кладёт голову ему на колени, смотрит снизу вверх, гладит пальцем его ладонь — медленно, выписывая круги.

— У тебя пульс участился, — замечает он.

— Врёшь.

— Сердце стучит, Арсений. Я чувствую. Даже через штаны.

И Попов понимает, что это уже не игра.

Это проверка. И приглашение.

Но он ждёт. Терпит. Потому что Шастун заслуживает не только нежности, но и времени.

***

Это случилось в пятницу.

Дождь лил с утра. Серый, нудный, заставляющий хотеть только одного — остаться дома, закутаться в одеяло, никуда не выходить. Именно так они и сделали.

Весь день — на диване. Старый фильм, который Граф не запомнил, потому что всё его внимание было приковано к Заключённому. Тот лежал, положив голову ему на колени. Светлые волосы рассыпались по тёмной ткани штанов, глаза прикрыты, дыхание ровное, грудь медленно поднимается и опускается.

Арсений гладил его по волосам. Медленно, задумчиво, пропуская пряди между пальцами, касаясь кончиками пальцев виска, скулы, края уха. Просто так. Просто чтобы чувствовать.

Антон молчал. Но мужчина знал — он не спит. Дыхание слишком ровное, слишком контролируемое.

— Ты притворяешься, — сказал Попов тихо.

— Немного, — не открывая глаз, ответил парень. — Мне нравится, когда ты меня гладишь. Если бы я признался, что не сплю, ты бы, возможно, перестал.

— Не перестал бы.

— Правда?

Граф не ответил. Просто продолжил водить пальцами по его волосам, спускаясь к шее, к плечу, легонько массируя.

Шастун выдохнул — длинно, почти мурлыкнул — и повернул голову, утыкаясь носом в живот Арсения.

— Ты пахнешь хорошо, — сказал он приглушенно.

— Мы пользуемся одним гелем для душа.

— Значит, я тоже пахну хорошо.

Тот усмехнулся. Сердце колотилось где-то в горле. Рука замерла на чужом затылке, пальцы запутались в светлых волосах.

— Антон, — сказал он. Голос сел, стал низким, хриплым.

— М?

— Ты уже здоров?

Заключённый замер. Медленно поднял голову, посмотрел на него снизу вверх. Взгляд — ясный, острый, без тени насмешки.

— Ты про ребро или про...?

— Про всё.

Антон сел, повернулся к нему лицом, положил ладонь ему на колено. Сжал чуть сильнее, чем нужно.

— Ребро не болит уже неделю. Врач сказал, можно нагрузки. Любые, — он выделил последнее слово. — Ты же был на приеме. Ты всё слышал.

— Я хотел услышать от тебя, — мужчина накрыл его руку своей. — Я не хочу сделать тебе больно.

— Ты никогда не делал мне больно, — тихо сказал парень. — Кроме ринга. Но там мы оба друг друга били. Это другое.

Они смотрели друг на друга. Дождь барабанил по стеклу. Где-то внизу лаяла собака. Мир существовал — где-то там, за окном, далеко и неважно.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

— Ты хочешь? — спросил Попов. Прямо. Без экивоков.

— Хочу, — так же прямо ответил Шастун. — Давно. Очень давно. Я ждал, пока ты спросишь.

— Я ждал, пока ты поправишься.

— Я поправился, Арсений. Давно.

Граф смотрел на него. На спокойное лицо, на ясные глаза, на то, как Заключённый дышит — ровно, глубоко, без тени страха.

И понял, что больше ждать нельзя. И не нужно.

Он протянул руку, взял лицо Антона в ладони — большие, грубые, с разбитыми костяшками — и притянул к себе.

Поцелуй вышел медленным. Очень медленным. Не нападением, не борьбой, а вопросом и ответом одновременно. Арсений вёл губами по его губам — верхней, нижней, уголкам — пробуя на вкус, запоминая. Тот ответил — мягко, доверчиво, раскрываясь навстречу.

— Пойдём в спальню, — прошептал мужчина ему в губы.

— Пойдём, — так же тихо ответил парень.

***

В спальне было полутёмно. Шторы задёрнуты, только узкая полоса серого света из-за них падала на кровать, на пол, на стены.

Попов зашёл первым, включил ночник — тёплый, приглушенный свет упал на подушки. Шастун стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел.

— Иди сюда, — позвал Граф, садясь на край кровати.

Заключённый подошёл. Встал между его разведенных коленей, положил руки ему на плечи. Тот обхватил его за талию, притянул ближе, уткнулся лицом в живот. Вдохнул — тепло, знакомо, родно.

— Ты пахнешь домом, — сказал он глухо.

— Это потому что я дома, — ответил Антон, запуская пальцы в его тёмные волосы.

Они замерли так на несколько секунд. Дышали в унисон. Слушали дождь.

— Раздень меня, — сказал парень тихо. — Пожалуйста.

Арсений поднял голову, посмотрел на него. Кивнул.

Он стянул с него футболку — медленно, поддевая ткань пальцами, ведя ими по животу, по бокам, по груди. Шастун поднял руки, помогая, и замер — обнаженный по пояс, в одних домашних штанах, светлый, уязвимый.

— Ты красивый, — сказал мужчина. — Я уже говорил?

— Говорил. Но я не против повторов.

Попов провёл ладонями по его плечам, спустился к груди, к соскам — обвёл их большими пальцами, чувствуя, как тот вздрагивает и закусывает губу. Потом ниже — по рёбрам, там, где была трещина, уже зажившая, но ещё чуть чувствительная. Заключённый выдохнул, выгибаясь навстречу.

— Больно?

— Нет. Хорошо.

Граф потянул штаны вниз, помогая Антону вышагнуть из них. Остались только боксеры — тонкая ткань, под которой угадывалось всё. Арсений провёл пальцами по чужому бедру, по внутренней стороне, близко-близко, но не касаясь.

— Ты дразнишь, — выдохнул парень, и в голосе появилась хрипотца.

— Да, — честно признался мужчина. — Я хочу тебя раздеть до конца. Но медленно. Чтобы ты чувствовал каждое прикосновение.

Он стянул с него боксеры — последний барьер. Шастун стоял перед ним полностью обнаженный, и Попов замер, рассматривая. Светлые волосы, разметавшиеся по плечам. Тонкая шея, ключицы, грудь, плоский живот, бёдра, и там — между ног — уже возбужденный, напряженный.

— Не смотри так, — сказал Заключённый, отводя взгляд. В голосе — смущение, которого Граф никогда от него не слышал. — Я смущаюсь.

— Не смущайся, — Арсений погладил его по бедру, успокаивающе, потом по животу, по груди, снова по плечам. — Ты идеальный. Я просто... запоминаю. Каждый миллиметр. Каждый шрам. Каждый изгиб.

Антон дрогнул. Не от холода — от слов.

— Раздевайся сам, — сказал он, чуть отступая, давая место. — Я хочу посмотреть на тебя.

Мужчина встал. Снял футболку через голову — резко, без церемоний. Парень смотрел на его торс — широкие плечи, мощная грудь, жёсткие мышцы пресса, татуировки, шрамы. Потом на руки — большие, сильные, с разбитыми костяшками, перемотанные белыми бинтами даже сейчас, дома.

— Твои руки, — прошептал парень, касаясь пальцами его предплечья. — Они тебя убивали. И они же меня спасли.

— Ими я буду любить тебя сегодня, — сказал тот, стягивая штаны. — Если ты позволишь.

— Позволяю, — выдохнул Шастун.

Они стояли друг напротив друга — обнаженные, уязвимые, без масок. Попов шагнул ближе, прижался всем телом, чувствуя чужой жар, чужую дрожь.

— Ты боишься? — спросил он, целуя Заключённого в висок.

⬇️⬇️⬇️