Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

После той ночи в коридоре Арсений не видел Заключённого три дня. Три долгих, выматывающих дня, за которые он успел перебить половину груши в своём гараже, разбить костяшки в кровь и выкурить пачку сигарет, хотя бросил два года назад.

Он не искал его. Он заставлял себя не искать.

Но на четвертую ночь, когда мужчина уже собирался уходить после очередной лёгкой победы, ему передали записку. Скомканный клочок бумаги, просунутый в щель раздевалки. Почерк аккуратный, почти каллиграфический:

«Час ночи. Кафе «Угол» на Выборгской. Приходи один. И без своих обычных идиотских шуток про безопасность».

Попов прочитал три раза. Потом ещё два. Потом сжег зажигалкой над раковиной и долго смотрел, как пепел уходит в слив.

— Идиот, — сказал он сам себе. — Ты идиот, если пойдешь.

Он поехал в «Угол» в без четверти час.

Кафе оказалось круглосуточной забегаловкой с липкими столами, тусклым светом и запахом жареного лука. Настоящее дно. Место, где никто не задаёт вопросов, потому что всем плевать.

Заключённый сидел в дальнем углу, у окна, сжимая в ладонях остывшую кружку чая. Без футболки с капюшоном, без своей обычной маски невозмутимости. В простой серой кофте с закатанными рукавами. Светлые волосы влажные, словно он только что из душа.

Увидев Графа, он не улыбнулся. Просто кивнул на стул напротив.

— Долго собирался, — сказал вместо приветствия.

— Думал, засада, — честно ответил Арсений, садясь. — Или подстава.

— Подстава? — парень чуть приподнял бровь. — Зачем мне тебя подставлять, Граф? Ты сам себя подставляешь каждую ночь, когда ищешь меня взглядом.

Мужчина напрягся. Но не ударил. Не встал. Остался.

— Как тебя зовут на самом деле? — спросил он, глядя прямо в глаза.

Заключённый молчал долго. Так долго, что Попов уже решил, что не ответит. А потом тихо, почти нехотя, выдохнул:

— Антон.

— Антон, — повторил Граф, пробуя имя на вкус. Оно оказалось тёплым. Слишком теплым для этого холодного парня. — А фамилия?

— Не сегодня.

— Кличка? Настоящая причина, почему «Заключённый»?

— Тем более не сегодня.

Антон отпил из кружки, поморщился — чай давно остыл — и поставил её обратно. Пальцы у него были длинные, с аккуратными ногтями, без татуировок. Руки убийцы, подумал Арсений. Или художника.

— Ты зачем позвал? — спросил он, нарушая затянувшееся молчание.

Парень посмотрел на него. Долго. Внимательно. Так, будто видел впервые.

— Хотел посмотреть на тебя без ринга. Без толпы. Без твоей короны на голове.

— И как? — усмехнулся мужчина. — Нравится?

— Ты другой, — тихо сказал тот. — Там ты — Граф. Непобедимый, надменный, сжирающий соперников взглядом. А здесь... здесь ты просто уставший мужик с разбитыми костяшками, который не спит по ночам и курит в гараже, хотя бросал.

Попов замер.

— Откуда ты...

— Я много чего про тебя знаю, — перебил Заключённый спокойно. — Ты же не думал, что я просто так вышел против тебя в тот раз? Я готовился. Долго. Смотрел твои бои. Узнал, где ты бываешь, как дышишь, как моргаешь перед ударом.

— Звучит как одержимость, — хрипло сказал Граф.

— Возможно, — Антон не отвёл взгляда. — А твоё поведение последнюю неделю звучит как одержимость.

Они смотрели друг на друга через липкий столик дешевой забегаловки, и между ними не было ринга. Не было правил. Не было зрителей.

Только они.

И это пугало Арсения больше, чем любой бой.

— Дай руку, — вдруг сказал парень.

— Что?

— Руку дай. Ту, которой ты стены ломаешь.

Мужчина, сам не понимая зачем, протянул правую руку. Тот взял её в свои — осторожно, но уверенно, — разжал кулак, рассматривая сбитые костяшки, свежие ссадины, старые шрамы.

— Ты себя не жалеешь, — констатировал он.

— А зачем? Заживёт.

Заключённый ничего не ответил. Он достал из кармана маленькую аптечку — Попов даже не заметил, когда он её достал, — и начал обрабатывать ссадины.

Ваткой с перекисью. Аккуратно, не торопясь. Потом зеленкой. Потом пластырем.

⬇️⬇️⬇️

Граф сидел не дыша. Он привык, чтобы ему зашивали брови без анестезии, вправляли пальцы, заматывали ребра. Но от этого прикосновения — чужого, осторожного, ненужного — у него внутри всё переворачивалось.

— Ты специально это делаешь? — спросил он, голос сел.

— Что именно? — не поднимая глаз, спросил Антон.

— Бесишь меня. Путаешь. Не даёшь дышать.

Тот закончил с рукой, но не отпустил. Погладил большим пальцем тыльную сторону ладони, там, где не было ран. Легко. Почти невесомо.

— А ты хочешь, чтобы я перестал?

Арсений посмотрел на их сцепленные руки. На свои грубые, мозолистые пальцы в чужих, длинных, чистых. На белый пластырь на костяшках.

— Не хочу, — выдохнул он едва слышно.

Парень наконец поднял глаза. В них не было насмешки. Не было холода. Только что-то глубокое, тёмное, ждущее.

— Боишься? — спросил он.

— До усрачки, — честно ответил мужчина.

Заключённый медленно улыбнулся. Не победно. Не дерзко. А как-то... тепло. По-настоящему.

— Я тоже, — сказал он.

И это признание оказалось страшнее любого удара.

Они просидели в «Углу» до трех ночи. Говорили ни о чем и обо всем. О боевых искусствах, о мерзком кофе, о том, почему на Юпитере нельзя приземлиться. Не касались главного. Не лезли под кожу.

Просто были рядом.

Когда Попов вышел проводить Антона до двери, тот остановился на пороге, обернулся и посмотрел на него так, что у Графа пересохло в горле.

— Спасибо, что пришёл, — тихо сказал парень.

— Спасибо, что позвал.

Тот сделал шаг назад, потом ещё один. И вдруг вернулся, быстро, резко, схватил Арсения за ворот куртки, притянул к себе и поцеловал.

В этот раз всё было иначе. Мужчина внутренне сжался, ожидая прежнего напора — той злой, требовательной хватки, когда в поцелуе чувствуется не голод, а скорее желание подчинить.

Его губы коснулись губ Попова без единого грамма силы. Едва ощутимо. Почти невесомо. Тепло, но без нажима — как будто пробуя, можно ли, как будто спрашивая разрешения в последний раз.

И именно эта мягкость ударила наотмашь.

У Графа подломились ноги — буквально. Колени стали ватными, мир качнулся, и пришлось ухватиться свободной рукой за косяк двери, чтобы не сползти вниз. От жёсткости можно защититься. Можно сжать челюсти, стиснуть зубы, ударить в ответ. А от такой нежности — ни брони, ни шанса. Потому что она не ломает...

...Она просачивается внутрь, туда, куда даже сам себе заходить боялся.

Заключённый отстранился первым. Чуть-чуть. Оставив между их лицами ладонь тепла. Глаза — тёмные, без насмешки, без победы — смотрели прямо в душу.

— До завтра, Граф, — прошептал Антон ему в губы и исчез в ночи.

Арсений стоял под фонарем с бешено колотящимся сердцем, прижимая пальцы к своим губам, и чувствовал, как плавится внутри последний лёд.

— До завтра, Заключённый, — ответил он пустоте.

Он не знал, что завтра наступит через два часа. Но готов был ждать. Сколько угодно.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Может ещё что-то сегодня будет, но не обещаю((
— Люблю, целую и обнимаю крепко, котята ❤️‍🩹🫂

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️ Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

😁😆😁 написать новую зарисовочку по идее подписчицы «люблю принуждение» (18+)) 🙈🙈🙈
На этом можно закончить на сегодня. 🥲

Зарисовка:

«Я... люблю... о боже... люблю принуждение.»

***

Чай давно остыл в кружках.

Антон сидел на краю кухонного стола, болтая ногами, и с наигранной обидой рассматривал носки. Арсений стоял напротив, прислонившись бедром к столешнице, и смотрел не на носки. Он смотрел на парня. Внимательно. С той прицельной тяжестью, от которой у Шастуна обычно начинало мурашить затылок.

— Арсень, ты меня слушаешь? — Антон щёлкнул пальцами перед его носом. — Я говорю, Света из бухгалтерии опять...

— Я видел твой пост, — перебил мужчина, не меняя позы. Голос был ровным, но в глазах плясало что-то тёмное и весёлое одновременно.

Парень моргнул. Улыбка тронула его губы сама собой — такая же расслабленная, как на тех самых фотографиях. В голове сразу же всплыла та самая съёмка: на нём тонкая чёрная футболка, а поверх — светлая кофта на длинном замке-молнии. Кофта была расстегнута почти до половины, поэтому футболку отлично видно. Штаны такие же — мягкие, домашние, светлые. На всех трёх фотографиях он такой... Самый расслабленный, самый уязвимый, самый «мой». Подпись гласила: «Люблю непринужденные фото».

— И? — Антон нарочно потянулся, выгибаясь так, чтобы Попов заметил, как под тонкой футболкой перекатываются позвонки. — Тебе понравилось?

— Сначала да. — тот шагнул ближе, разводя его колени шире, чтобы встать между ними. — А потом я перечитал подпись.

Шастун замер. В голове щёлкнуло.

— Ты... перепутал?

— «Люблю принуждение», — процитировал Арсений с совершенно серьёзным лицом. — Я весь день проходил с этим. Съёмка, монтаж, планерка — а у меня в голове ты, связанный моим галстуком, говоришь эту фразу в камеру.

Повисла тишина.

А потом Антон рассмеялся — звонко, с придыханием, запрокидывая голову. Мужчина усмехнулся следом, прижимая его за талию к себе.

— Ты идиот, — выдохнул парень, вытирая выступившие слезы. — «Принуждение»... Я про нежность писал, придурок.

— Я знаю. — Попов вдруг стал серьёзным, поглаживая большим пальцем выступающую тазовую косточку под футболкой. — Но слово застряло. Антош, ты на этих фото... такой удобный. Мой. Как будто сам говоришь: возьми.

Шастун перестал смеяться. Дыхание сбилось на полувдохе.

Он не отводил взгляд. Только тихо спросил:

— И что ты будешь делать?

Арсений ответил не сразу. Он медленно провел ладонями вверх, по бёдрам, по бокам, сминая тонкую ткань, и наконец сжал пальцы на затылке Антона, притягивая для короткого, почти целомудренного поцелуя. Вкус чая с бергамотом. Мятный леденец, который тот сосал за час до этого.

— Сейчас покажу, — шепнул мужчина ему в губы.

Парень дёрнулся, когда его легко сдёрнули со стола, разворачивая спиной к Попову и укладывая грудью на холодную столешницу. Кружка жалобно звякнула, отъезжая к стене.

— Арс, подожди, мы же чай пили...

— Он уже холодный. — Пальцы Арсения уже стягивали с Шастуна домашние штаны вместе с бельём, оголяя бледную кожу ягодиц. — А я хочу горячего.

Антон закусил губу и уткнулся лбом в сложенные на столе руки. Сзади щёлкнул тюбик — тот самый, из ящика стола, куда тот давно приучил его класть смазку.

— «На всякий случай», — говорил тогда.

— «На мой случай», — поправил парень.

Сейчас он молчал. Только выдохнул громче, когда прохладные, щедро смазанные пальцы скользнули между ягодиц, нащупывая вход.

— Расслабься, — тихо попросил мужчины, и это было так нежно, так контрастировало с тем, как он же за секунду до этого рывком раздвинул Шастуна ноги. — Ты же умеешь. Как на фото.

— Там... ах... там была другая расслабленность, — выдохнул Антон, чувствуя, как первый палец осторожно, но настойчиво проталкивается внутрь. Попов двигался медленно, словно смакуя каждый миллиметр, каждую дрожь сжатых лопаток.

— А мне нравится эта.

Второй палец вошёл легче. Парень уже сам приподнял таз, подставляясь, постанывая в сгиб локтя. Арсений растягивал его долго и терпеливо, разводя пальцы веером, находя то место, от которого у Шастуна подкашивались ноги.

— Арс, хватит... иди уже...

⬇️⬇️⬇️

— Не торопи. — Голос мужчины сел до хрипоты. Он любовался. Тем, как розовеет кожа на ягодицах, как мелко дрожит позвоночник, как сжимаются его пальцы изнутри, когда он слегка задевает простату. — Хочу, чтобы ты запомнил. Как я беру то, что ты выложил на всеобщее обозрение.

Антон всхлипнул смесью стона и смешка. Третий палец заставил его выгнуться, вцепиться ногтями в столешницу.

— Я написал «непринужденные», — просипел он. — С ударением на «е».

— Я запомнил по-своему. — Попов вынул пальцы, и парень заскулил от пустоты. Но скулить долго не пришлось.

Когда Арсений вошёл — медленно, до отказа, насаживая Шастуна на себя всем весом — мир для Антона сузился до мокрого пятна под щекой, до ритмичного стука кружки о стену и до хриплого, на грани:

— Чей ты?

— Твой, — выдохнул парень, подаваясь назад навстречу. — Твой. Всегда был.

Мужчина ускорился. Стол жалобно скрипел, подпрыгивая на неровном полу. Шастун уже не пытался сдерживать голос — срывался на полушёпот, на всхлипы, на бессвязные «да-да-да». Попов вжимал его бёдра в столешницу, вбиваясь глубоко, целуя позвонки между лопаток.

— Скажи, — прорычал он в затылок. — Скажи, как в подписи.

— Я... — Антон повернул голову, мокрый, раскрасневшийся, с совершенно безумными глазами. — Люблю... о боже... люблю принуждение.

Арсений кончил первым — от этих слов, от этого покорного, плавящегося взгляда. Тот догнал его через несколько толчков, разбиваясь в голос, царапая поверхность стола.

Они замерли так на минуту, тяжело дыша. Потом мужчина осторожно вышел, развернул парня к себе, прижимая к мокрой футболке.

— Больше никаких подписей без моего одобрения, — выдохнул он в макушку.

— Ага, — беззлобно отозвался Шастун, чувствуя, как по внутренней стороне бедра течет что-то тёплое. — Скажешь тоже. Завтра же выложу «Люблю утренний кофе». Посмотрим, что ты там прочитаешь.

Попов тихо рассмеялся, подхватывая его на руки.

— Дурачок.

— Твой дурачок, — поправил Антон и уткнулся носом в чужую шею, чувствуя, как медленно остывает кухня, как стынет чай и как пахнет домом — ими двумя.

***

1️⃣✳️1️⃣❗️❗️
— Простите, что так поздно — день выдался очень насыщенным и утомительным... 🥲
— Сладких снов, котята ❤️‍🩹🫂

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

После той ночи в кафе всё изменилось. И ничего не изменилось.

Антон не стал вдруг доступным. Он не писал, не звонил, не искал встреч. Он снова стал тенью — появлялся на боях Арсения, смотрел из своего угла у колонны, а потом исчезал, не сказав ни слова.

Но теперь, когда их взгляды встречались через зал, между ними пробегала искра. Короткая, острая, как порез. Мужчина чувствовал её кожей.

Он выигрывал бой за боем. Легко. Почти механически. Внутри него копилось напряжение, которое не снималось ни ударами, ни бессонницей.

Ему нужен был парень.

Не на ринге. Не в толпе. А там, в тишине, где можно было просто смотреть на него, не защищаясь.

Но Заключённый молчал. И Попов, стиснув зубы, молчал в ответ.

Всё сломалось в субботу.

Тот вечер начался обычно. Подвал, духота, запах пота и адреналина. Граф разминался в углу, краем глаза следя за дверью. Когда Антон вошёл — высокий, светловолосый, неузнаваемый в толпе, если не знать, куда смотреть, — Арсений выдохнул. Пришёл. Хорошо.

Но сегодня Антон был не один.

Рядом с ним, почти вплотную, стоял мужчина. Дорогой костюм, который здесь выглядел как смокинг на помойке, часы за сотню тысяч, холёное лицо с хищной улыбкой. Он что-то говорил парню, наклоняясь к самому уху, и Заключённый...

Антон не отстранялся. Стоял, слушал, и на его губах блуждала та самая медленная, опасная улыбка.

Попов замер. Бинт в руке застыл.

— Граф? — секундант окликнул его. — Ты чего?

— Не сейчас, — глухо сказал Граф, не сводя глаз с того угла.

Он узнал этого типа. Илья Макаров. Местная акула, спонсор половины боёв, любитель красивых мальчиков и острых ощущений. Пару раз он пытался заговорить с Арсением, предлагал «интересный досуг» за хорошие деньги. Попов посылал его вежливо, потом не очень, потом просто игнорировал.

Но сейчас этот Макаров стоял рядом с парнем.

С его Заключённым.

И улыбался так, будто уже купил его.

— Твою мать, — выдохнул Граф.

Он должен был выйти в ринг через десять минут. Соперник — крепкий середняк, без сюрпризов. Арсений мог разобрать его за раунд, даже не запыхавшись.

Но он не мог сосредоточиться. Каждые десять секунд его взгляд уходил в ту сторону. Илья не уходил. Он налил Антону чего-то из своей фляги. Парень принял. Он коснулся его локтя. Тот не убрал руку.

Бой начался. Попов вышел в центр злой, как цепной пес.

Соперник что-то сказал — какую-то дежурную пошлость, — но Граф не слышал. Он видел только чужую руку на плече Заключённого. Только эту холеную улыбку. Только то, как Антон слушает Макарова, наклонив голову, и кажется таким спокойным, таким... доступным.

Первый удар он пропустил. Второй — заблокировал, но сбился с ритма. Третий — его собственный — рассёк воздух впустую.

— Да что с тобой?! — заорал секундант из угла.

Арсений не ответил. Он сделал глубокий вдох, заставляя себя сосредоточиться. Удар. Еще удар. Блок. Контратака.

Но в голове была только одна картинка: парень и мужчина. Заключённый, который не отстраняется. Антон, который улыбается не ему.

В третьем раунде Попов пропустил чистый хук справа. Ноги подкосились, он рухнул на маты, и рев толпы ударил в уши как пощечина.

Судья начал отсчет.

— Вставай, Граф! — орали зрители.

Граф поднял голову. Посмотрел в тот угол.

Парень стоял там же, скрестив руки на груди. Макарова рядом не было. Заключённый смотрел прямо на него — спокойно, внимательно, и в его глазах не было ни насмешки, ни тревоги. Только ожидание. Словно он проверял: встанешь или сдашься?

Арсений встал.

Он выиграл этот бой. Грязно, на чистом упрямстве, добив соперника за десять секунд до финального гонга. Толпа взорвалась, но он не поднял руку в победном жесте. Он развернулся и пошёл в ту сторону.

В ту, где еще минуту назад стоял Антон.

Пусто. Только пустой стаканчик из-под виски и запах чужих духов.

— Куда он пошёл? — спросил мужчина у ближайшего зрителя, хватая его за плечо.

— Тот высокий? С Макаровым ушёл, в VIP-ложу, там выход на улицу...

⬇️⬇️⬇️

Попов не дослушал.

Он рванул через зал, расталкивая плечами, не слыша криков, не видя лиц. Вылетел в коридор, потом на лестницу, потом в длинный темный проход, ведущий к служебному выходу.

И увидел их.

Парень стоял, прислонившись спиной к стене. Илья был слишком близко — одна рука на стене рядом с головой Заключённого, вторая тянется к его лицу. Он что-то говорил, наклоняясь, почти касаясь губами чужого уха.

Граф не думал. Он просто двинулся.

— Макаров! — голос прозвучал как выстрел.

Тот обернулся. Успел только округлить глаза, прежде чем Арсений схватил его за отворот дорогого пиджака и швырнул в стену. Головой вперед. Не сильно, но достаточно, чтобы Макаров охнул и сполз вниз, хватаясь за разбитую губу.

— Ты охренел, Граф?! — прошипел он, пытаясь встать.

— А ты охренел, что лезешь не в своё дело, — прорычал мужчина, нависая над ним. — Ещё раз увижу тебя рядом с ним — сломаю руку. Обе. Будешь свои дорогие часы жопой накручивать.

Илья поднял руки в примирительном жесте, но в глазах горела злоба.

— Полегче, чемпион. Это свободная страна, и этот мальчик...

— Не смей его так называть, — Попов шагнул вперед, и Макаров ретировался, засеменив к выходу.

— Ты об этом пожалеешь, — бросил он уже из дверей. — Оба пожалеете.

Дверь хлопнула. В коридоре стало тихо.

Граф стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Кровь стучала в висках. Только сейчас, когда ярость начала отпускать, он понял, что наделал.

Он медленно повернулся к Антону.

Тот не сдвинулся с места. Всё так же стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на Арсения. Взгляд — спокойный, изучающий, и в глубине его горело что-то тёмное, горячее.

— Ты идиот, — сказал парень.

— Я знаю, — выдохнул мужчина.

— Ты только что испортил мне игру.

— Какую игру?!

— Я хотел узнать, что ему нужно. Кто его люди. На кого он работает. У него связи с организаторами, он может быть опасен, — Заключённый говорил спокойно, но в голосе сквозило раздражение. — А ты пришёл и всё сломал. Как слон в посудной лавке.

Попов подошел ближе. Очень близко. Так, чтобы видеть, как расширяются зрачки Антона.

— А по-моему, я пришёл и забрал своё, — сказал он глухо.

— Своё? — парень усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Я теперь твоя вещь, Граф?

— Ты не вещь, — Граф упёрся ладонью в стену рядом с головой Заключённого, нависая, загораживая его от всего мира. — Ты... я не знаю, как это назвать. Но когда он к тебе прикасается — меня трясет. Я теряю контроль. Я проиграл бой, Антон. Из-за тебя. Снова.

— Ты выиграл.

— Мне плевать. Я чуть не проиграл, потому что смотрел на вас. Потому что видел его руку на тебе. Потому что...

Он не договорил. Антон сам потянулся к нему. Не грубо, не требовательно — осторожно, словно проверяя, не сломается ли что-то между ними. Коснулся губами уголка его рта, потом щеки, потом снова губ.

— Ты собственник, — прошептал он между поцелуями.

— Да, — выдохнул Арсений, прижимая его к стене, вжимаясь всем телом, чувствуя чужой жар через ткань футболки.

— Это опасно.

— Я знаю.

— Мне это нравится, — парень отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. В его взгляде не было холода. Только пламя. — Но больше никогда не лезь так, не подумав. Договорились? Я не из тех, кого нужно спасать. Я сам могу за себя постоять.

— Договорились, — мужчина провёл большим пальцем по его нижней губе. — Но если он ещё раз...

— Он не посмеет, — усмехнулся Заключённый. — Ты его напугал до усрачки. А теперь... отвези меня домой. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» прозвучало так непривычно из его уст, что Попов не удержался от улыбки.

— Пошли, — сказал он, беря того за руку. — Заключенный.

— Только попробуй назвать меня так в машине, — беззлобно ответил Антон, сжимая его ладонь в ответ.

Они вышли на тёмную улицу, и Граф вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз был так спокоен. И так на взводе одновременно.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Котята, постараюсь завтра выпустить два поста. И простите, что вчера не было части этой зарисовки!!
— Люблю вас, целую и крепко обнимаю 🫂🌟

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️ Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«С Пасхой, Антош.»

***

Пасхальная суббота у Арсений началась с уверенности, что в этом году он точно справится.

На кухне стоял запах теста, муки было рассыпано чуть больше, чем нужно, а духовка работала почти без остановки. Антон сначала наблюдал за всем с усмешкой, иногда помогал, иногда просто мешался под рукой.

— Я же говорил, что надо было заказать, — лениво протянул он, когда из духовки пошёл подозрительный запах.

Мужчина нахмурился, открыл духовку... и через пару секунд стало ясно — всё пошло не совсем по плану.

Они попробовали один вечером — вышло суховато и подгорело сверху. Попов заметно расстроился, хоть и пытался отшутиться.

Парень тогда ничего не сказал, только позже, когда тот ушёл в душ, тихо достал телефон и заказал куличи на утро воскресенья — чтобы к Пасхе всё равно был настоящий праздник.

***

Утро Пасхи встретило их мягким солнечным светом и тишиной.

Арсений стоял на кухне, когда в дверь неожиданно позвонили.

— Ты кого-то ждал? — удивился он.

Шастун только загадочно улыбнулся и пошёл открывать.

Через минуту он вернулся с большим пакетом, от которого сразу потянуло сладким, свежим запахом выпечки.

— Праздник же, — просто сказал он.

Он начал доставать куличи один за другим.

Первый — в коричневой форме, с нежным розовым клубничным кремом сверху.

Второй — в красной форме, классический, с белым кремом.

Третий — в фиолетовой форме, усыпанный маршмеллоу.

И последний — в тёмно-коричневой форме, украшенный белым кремом, кусочками банана и грецкими орехами.

Мужчина несколько секунд молча смотрел на всё это.

— Ты заказал их вчера? — тихо спросил он.

Антон кивнул.

— Когда понял, что ты расстроился.

На лице Попова появилась мягкая улыбка.

— Спасибо.

***

Они сели за стол, и первым разрезали клубничный кулич.

Парень отломил кусочек и поднёс его к губам того.

— Давай, открывай рот.

Арсений усмехнулся, но послушался. Когда он откусил, немного розового крема осталось на его губах.

Шастун заметил это и тихо хмыкнул.

— У тебя тут...

Он протянул руку, большим пальцем осторожно коснулся его губ, собирая крем. Движение получилось медленным, почти нарочно неторопливым.

Мужчина замер.

Их взгляды встретились — совсем близко.

— Что? — тихо спросил он.

— Ничего... — так же тихо ответил Антон.

Но руку не убрал.

На секунду между ними повисла тишина — тёплая, напряжённая.

Попов чуть наклонился вперёд первым.

Поцелуй вышел осторожным — лёгкое касание губ, почти пробное. Сладкий вкус крема остался между ними.

Парень тихо выдохнул ему в губы и не отстранился, наоборот — чуть приблизился сам, углубляя поцелуй.

Теперь он был мягким, медленным, тёплым. Губы скользнули по губам, осторожно, без спешки, словно они растягивали этот момент как можно дольше.

Рука Шастун легла Арсению на щёку, пальцы медленно скользнули к затылку, удерживая ближе.

Мужчина ответил увереннее — чуть сильнее прижал его к себе, проводя ладонью по плечу и притягивая ближе к столу.

Поцелуй стал глубже, насыщеннее, но всё ещё нежным — со вкусом сладкого теста, крема и чего-то очень домашнего.

Когда они наконец отстранились, между ними всё ещё оставалось совсем маленькое расстояние.

Антон тихо улыбнулся.

— Кажется... это лучший кулич из всех.

Попов усмехнулся и коротко коснулся его губ ещё раз — быстрый, почти дразнящий поцелуй.

— С Пасхой, Антош.

Тот взял ещё кусочек — уже другого кулича — и снова поднёс к его губам.

— С Пасхой.

Арсений откусил, а потом сам наклонился ближе — и поцеловал его снова, на этот раз дольше, мягко задерживаясь у его губ, будто не хотел отпускать.

И кухня наполнилась не только запахом свежих куличей, но и тёплым, спокойным уютом — таким, какой бывает только утром Пасхи, когда рядом самый нужный человек.

***

🔤🤩🔤🔤🔤
— Христос воскрес!! Вкусных куличей вам, да отдохните перед тяжёлой недели как следует 🤩😉

#зарисовочкиПоповаиШаста