Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

После той ночи в коридоре Арсений не видел Заключённого три дня. Три долгих, выматывающих дня, за которые он успел перебить половину груши в своём гараже, разбить костяшки в кровь и выкурить пачку сигарет, хотя бросил два года назад.

Он не искал его. Он заставлял себя не искать.

Но на четвертую ночь, когда мужчина уже собирался уходить после очередной лёгкой победы, ему передали записку. Скомканный клочок бумаги, просунутый в щель раздевалки. Почерк аккуратный, почти каллиграфический:

«Час ночи. Кафе «Угол» на Выборгской. Приходи один. И без своих обычных идиотских шуток про безопасность».

Попов прочитал три раза. Потом ещё два. Потом сжег зажигалкой над раковиной и долго смотрел, как пепел уходит в слив.

— Идиот, — сказал он сам себе. — Ты идиот, если пойдешь.

Он поехал в «Угол» в без четверти час.

Кафе оказалось круглосуточной забегаловкой с липкими столами, тусклым светом и запахом жареного лука. Настоящее дно. Место, где никто не задаёт вопросов, потому что всем плевать.

Заключённый сидел в дальнем углу, у окна, сжимая в ладонях остывшую кружку чая. Без футболки с капюшоном, без своей обычной маски невозмутимости. В простой серой кофте с закатанными рукавами. Светлые волосы влажные, словно он только что из душа.

Увидев Графа, он не улыбнулся. Просто кивнул на стул напротив.

— Долго собирался, — сказал вместо приветствия.

— Думал, засада, — честно ответил Арсений, садясь. — Или подстава.

— Подстава? — парень чуть приподнял бровь. — Зачем мне тебя подставлять, Граф? Ты сам себя подставляешь каждую ночь, когда ищешь меня взглядом.

Мужчина напрягся. Но не ударил. Не встал. Остался.

— Как тебя зовут на самом деле? — спросил он, глядя прямо в глаза.

Заключённый молчал долго. Так долго, что Попов уже решил, что не ответит. А потом тихо, почти нехотя, выдохнул:

— Антон.

— Антон, — повторил Граф, пробуя имя на вкус. Оно оказалось тёплым. Слишком теплым для этого холодного парня. — А фамилия?

— Не сегодня.

— Кличка? Настоящая причина, почему «Заключённый»?

— Тем более не сегодня.

Антон отпил из кружки, поморщился — чай давно остыл — и поставил её обратно. Пальцы у него были длинные, с аккуратными ногтями, без татуировок. Руки убийцы, подумал Арсений. Или художника.

— Ты зачем позвал? — спросил он, нарушая затянувшееся молчание.

Парень посмотрел на него. Долго. Внимательно. Так, будто видел впервые.

— Хотел посмотреть на тебя без ринга. Без толпы. Без твоей короны на голове.

— И как? — усмехнулся мужчина. — Нравится?

— Ты другой, — тихо сказал тот. — Там ты — Граф. Непобедимый, надменный, сжирающий соперников взглядом. А здесь... здесь ты просто уставший мужик с разбитыми костяшками, который не спит по ночам и курит в гараже, хотя бросал.

Попов замер.

— Откуда ты...

— Я много чего про тебя знаю, — перебил Заключённый спокойно. — Ты же не думал, что я просто так вышел против тебя в тот раз? Я готовился. Долго. Смотрел твои бои. Узнал, где ты бываешь, как дышишь, как моргаешь перед ударом.

— Звучит как одержимость, — хрипло сказал Граф.

— Возможно, — Антон не отвёл взгляда. — А твоё поведение последнюю неделю звучит как одержимость.

Они смотрели друг на друга через липкий столик дешевой забегаловки, и между ними не было ринга. Не было правил. Не было зрителей.

Только они.

И это пугало Арсения больше, чем любой бой.

— Дай руку, — вдруг сказал парень.

— Что?

— Руку дай. Ту, которой ты стены ломаешь.

Мужчина, сам не понимая зачем, протянул правую руку. Тот взял её в свои — осторожно, но уверенно, — разжал кулак, рассматривая сбитые костяшки, свежие ссадины, старые шрамы.

— Ты себя не жалеешь, — констатировал он.

— А зачем? Заживёт.

Заключённый ничего не ответил. Он достал из кармана маленькую аптечку — Попов даже не заметил, когда он её достал, — и начал обрабатывать ссадины.

Ваткой с перекисью. Аккуратно, не торопясь. Потом зеленкой. Потом пластырем.

⬇️⬇️⬇️

Граф сидел не дыша. Он привык, чтобы ему зашивали брови без анестезии, вправляли пальцы, заматывали ребра. Но от этого прикосновения — чужого, осторожного, ненужного — у него внутри всё переворачивалось.

— Ты специально это делаешь? — спросил он, голос сел.

— Что именно? — не поднимая глаз, спросил Антон.

— Бесишь меня. Путаешь. Не даёшь дышать.

Тот закончил с рукой, но не отпустил. Погладил большим пальцем тыльную сторону ладони, там, где не было ран. Легко. Почти невесомо.

— А ты хочешь, чтобы я перестал?

Арсений посмотрел на их сцепленные руки. На свои грубые, мозолистые пальцы в чужих, длинных, чистых. На белый пластырь на костяшках.

— Не хочу, — выдохнул он едва слышно.

Парень наконец поднял глаза. В них не было насмешки. Не было холода. Только что-то глубокое, тёмное, ждущее.

— Боишься? — спросил он.

— До усрачки, — честно ответил мужчина.

Заключённый медленно улыбнулся. Не победно. Не дерзко. А как-то... тепло. По-настоящему.

— Я тоже, — сказал он.

И это признание оказалось страшнее любого удара.

Они просидели в «Углу» до трех ночи. Говорили ни о чем и обо всем. О боевых искусствах, о мерзком кофе, о том, почему на Юпитере нельзя приземлиться. Не касались главного. Не лезли под кожу.

Просто были рядом.

Когда Попов вышел проводить Антона до двери, тот остановился на пороге, обернулся и посмотрел на него так, что у Графа пересохло в горле.

— Спасибо, что пришёл, — тихо сказал парень.

— Спасибо, что позвал.

Тот сделал шаг назад, потом ещё один. И вдруг вернулся, быстро, резко, схватил Арсения за ворот куртки, притянул к себе и поцеловал.

В этот раз всё было иначе. Мужчина внутренне сжался, ожидая прежнего напора — той злой, требовательной хватки, когда в поцелуе чувствуется не голод, а скорее желание подчинить.

Его губы коснулись губ Попова без единого грамма силы. Едва ощутимо. Почти невесомо. Тепло, но без нажима — как будто пробуя, можно ли, как будто спрашивая разрешения в последний раз.

И именно эта мягкость ударила наотмашь.

У Графа подломились ноги — буквально. Колени стали ватными, мир качнулся, и пришлось ухватиться свободной рукой за косяк двери, чтобы не сползти вниз. От жёсткости можно защититься. Можно сжать челюсти, стиснуть зубы, ударить в ответ. А от такой нежности — ни брони, ни шанса. Потому что она не ломает...

...Она просачивается внутрь, туда, куда даже сам себе заходить боялся.

Заключённый отстранился первым. Чуть-чуть. Оставив между их лицами ладонь тепла. Глаза — тёмные, без насмешки, без победы — смотрели прямо в душу.

— До завтра, Граф, — прошептал Антон ему в губы и исчез в ночи.

Арсений стоял под фонарем с бешено колотящимся сердцем, прижимая пальцы к своим губам, и чувствовал, как плавится внутри последний лёд.

— До завтра, Заключённый, — ответил он пустоте.

Он не знал, что завтра наступит через два часа. Но готов был ждать. Сколько угодно.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Может ещё что-то сегодня будет, но не обещаю((
— Люблю, целую и обнимаю крепко, котята ❤️‍🩹🫂

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️ Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

😁😆😁 написать новую зарисовочку по идее подписчицы «люблю принуждение» (18+)) 🙈🙈🙈
На этом можно закончить на сегодня. 🥲

Зарисовка:

«Я... люблю... о боже... люблю принуждение.»

***

Чай давно остыл в кружках.

Антон сидел на краю кухонного стола, болтая ногами, и с наигранной обидой рассматривал носки. Арсений стоял напротив, прислонившись бедром к столешнице, и смотрел не на носки. Он смотрел на парня. Внимательно. С той прицельной тяжестью, от которой у Шастуна обычно начинало мурашить затылок.

— Арсень, ты меня слушаешь? — Антон щёлкнул пальцами перед его носом. — Я говорю, Света из бухгалтерии опять...

— Я видел твой пост, — перебил мужчина, не меняя позы. Голос был ровным, но в глазах плясало что-то тёмное и весёлое одновременно.

Парень моргнул. Улыбка тронула его губы сама собой — такая же расслабленная, как на тех самых фотографиях. В голове сразу же всплыла та самая съёмка: на нём тонкая чёрная футболка, а поверх — светлая кофта на длинном замке-молнии. Кофта была расстегнута почти до половины, поэтому футболку отлично видно. Штаны такие же — мягкие, домашние, светлые. На всех трёх фотографиях он такой... Самый расслабленный, самый уязвимый, самый «мой». Подпись гласила: «Люблю непринужденные фото».

— И? — Антон нарочно потянулся, выгибаясь так, чтобы Попов заметил, как под тонкой футболкой перекатываются позвонки. — Тебе понравилось?

— Сначала да. — тот шагнул ближе, разводя его колени шире, чтобы встать между ними. — А потом я перечитал подпись.

Шастун замер. В голове щёлкнуло.

— Ты... перепутал?

— «Люблю принуждение», — процитировал Арсений с совершенно серьёзным лицом. — Я весь день проходил с этим. Съёмка, монтаж, планерка — а у меня в голове ты, связанный моим галстуком, говоришь эту фразу в камеру.

Повисла тишина.

А потом Антон рассмеялся — звонко, с придыханием, запрокидывая голову. Мужчина усмехнулся следом, прижимая его за талию к себе.

— Ты идиот, — выдохнул парень, вытирая выступившие слезы. — «Принуждение»... Я про нежность писал, придурок.

— Я знаю. — Попов вдруг стал серьёзным, поглаживая большим пальцем выступающую тазовую косточку под футболкой. — Но слово застряло. Антош, ты на этих фото... такой удобный. Мой. Как будто сам говоришь: возьми.

Шастун перестал смеяться. Дыхание сбилось на полувдохе.

Он не отводил взгляд. Только тихо спросил:

— И что ты будешь делать?

Арсений ответил не сразу. Он медленно провел ладонями вверх, по бёдрам, по бокам, сминая тонкую ткань, и наконец сжал пальцы на затылке Антона, притягивая для короткого, почти целомудренного поцелуя. Вкус чая с бергамотом. Мятный леденец, который тот сосал за час до этого.

— Сейчас покажу, — шепнул мужчина ему в губы.

Парень дёрнулся, когда его легко сдёрнули со стола, разворачивая спиной к Попову и укладывая грудью на холодную столешницу. Кружка жалобно звякнула, отъезжая к стене.

— Арс, подожди, мы же чай пили...

— Он уже холодный. — Пальцы Арсения уже стягивали с Шастуна домашние штаны вместе с бельём, оголяя бледную кожу ягодиц. — А я хочу горячего.

Антон закусил губу и уткнулся лбом в сложенные на столе руки. Сзади щёлкнул тюбик — тот самый, из ящика стола, куда тот давно приучил его класть смазку.

— «На всякий случай», — говорил тогда.

— «На мой случай», — поправил парень.

Сейчас он молчал. Только выдохнул громче, когда прохладные, щедро смазанные пальцы скользнули между ягодиц, нащупывая вход.

— Расслабься, — тихо попросил мужчины, и это было так нежно, так контрастировало с тем, как он же за секунду до этого рывком раздвинул Шастуна ноги. — Ты же умеешь. Как на фото.

— Там... ах... там была другая расслабленность, — выдохнул Антон, чувствуя, как первый палец осторожно, но настойчиво проталкивается внутрь. Попов двигался медленно, словно смакуя каждый миллиметр, каждую дрожь сжатых лопаток.

— А мне нравится эта.

Второй палец вошёл легче. Парень уже сам приподнял таз, подставляясь, постанывая в сгиб локтя. Арсений растягивал его долго и терпеливо, разводя пальцы веером, находя то место, от которого у Шастуна подкашивались ноги.

— Арс, хватит... иди уже...

⬇️⬇️⬇️

— Не торопи. — Голос мужчины сел до хрипоты. Он любовался. Тем, как розовеет кожа на ягодицах, как мелко дрожит позвоночник, как сжимаются его пальцы изнутри, когда он слегка задевает простату. — Хочу, чтобы ты запомнил. Как я беру то, что ты выложил на всеобщее обозрение.

Антон всхлипнул смесью стона и смешка. Третий палец заставил его выгнуться, вцепиться ногтями в столешницу.

— Я написал «непринужденные», — просипел он. — С ударением на «е».

— Я запомнил по-своему. — Попов вынул пальцы, и парень заскулил от пустоты. Но скулить долго не пришлось.

Когда Арсений вошёл — медленно, до отказа, насаживая Шастуна на себя всем весом — мир для Антона сузился до мокрого пятна под щекой, до ритмичного стука кружки о стену и до хриплого, на грани:

— Чей ты?

— Твой, — выдохнул парень, подаваясь назад навстречу. — Твой. Всегда был.

Мужчина ускорился. Стол жалобно скрипел, подпрыгивая на неровном полу. Шастун уже не пытался сдерживать голос — срывался на полушёпот, на всхлипы, на бессвязные «да-да-да». Попов вжимал его бёдра в столешницу, вбиваясь глубоко, целуя позвонки между лопаток.

— Скажи, — прорычал он в затылок. — Скажи, как в подписи.

— Я... — Антон повернул голову, мокрый, раскрасневшийся, с совершенно безумными глазами. — Люблю... о боже... люблю принуждение.

Арсений кончил первым — от этих слов, от этого покорного, плавящегося взгляда. Тот догнал его через несколько толчков, разбиваясь в голос, царапая поверхность стола.

Они замерли так на минуту, тяжело дыша. Потом мужчина осторожно вышел, развернул парня к себе, прижимая к мокрой футболке.

— Больше никаких подписей без моего одобрения, — выдохнул он в макушку.

— Ага, — беззлобно отозвался Шастун, чувствуя, как по внутренней стороне бедра течет что-то тёплое. — Скажешь тоже. Завтра же выложу «Люблю утренний кофе». Посмотрим, что ты там прочитаешь.

Попов тихо рассмеялся, подхватывая его на руки.

— Дурачок.

— Твой дурачок, — поправил Антон и уткнулся носом в чужую шею, чувствуя, как медленно остывает кухня, как стынет чай и как пахнет домом — ими двумя.

***

1️⃣✳️1️⃣❗️❗️
— Простите, что так поздно — день выдался очень насыщенным и утомительным... 🥲
— Сладких снов, котята ❤️‍🩹🫂

#зарисовочкиПоповаиШаста