К посту ⬇️

1️⃣/3️⃣

Зарисовка:

«Ещё раз с днём рождения, малыш. Я твой. Сегодня. Завтра. Всегда.»

***

Дима почти не спал в эту ночь. Часы на тумбочке безжалостно перевалили за три, потом за четыре, а он всё ворочался, пытаясь найти удобное положение. Мысли лезли в голову глупые, липкие, как паутина: вспоминался прошлый день рождения (гости, шум, Серёжа тогда был какой-то отстранённый, хотя и улыбался), всплывали мелкие бытовые обиды последних недель. Позов знал, что глупо накручивать себя перед собственным праздником, но бессонница всегда делала его уязвимым.

Он повернулся на бок, уткнулся лбом в тёплую спину Матвиенка — тот спал крепко и ровно, даже не шелохнулся. И от этого почему-то стало ещё тоскливее.

«Завтра всё будет хорошо», — мысленно приказал себе Дима и закрыл глаза. Провалился в тяжёлую, неспокойную дрёму уже под утро, когда за окном начинало сереть...

***

Проснулся он от того, что рядом никого нет. Обычно Серёжа лежал, закинув на него ногу, уткнувшись носом в плечо, и сопел, пока будильник не начнёт голосить.

А сегодня — пусто. Простыня остыла.

С кухни доносился подозрительный звон посуды, запахло корицей и шоколадом. Позов нашарил на тумбочке телефон: 10:15. Матвиенко явно встал давно — возится там, гремит, но не поздравляет. И — ноль внимания к имениннику. Голова гудела после бессонной ночи, настроение было хуже некуда.

«Ну ладно», — подумал Дима, чувствуя, как внутри разрастается глупая, детская обида. Он натянул первое попавшееся худи и, изображая утреннюю апатию, вышел в коридор.

Серёжа стоял у стойки, повернувшись спиной, и колдовал над двумя кружками. Услышав шаги, он обернулся.

Позов уже приготовил обиженное «Доброе утро», но слова застряли в горле. Матвиенко улыбался. Не так, как всегда — дежурно-утренне, а как-то по-особенному: с хитрецой, нежностью и предвкушением. В его руках были две дымящиеся кружки с густой, почти чёрной жидкостью, поверх которой тонули крошечные белые зефирки.

— С днём рождения, малыш, — тихо сказал Серёжа. — Хочешь свой подарок?

Дима растерянно пожал плечами, всё ещё переживая утреннюю пустоту рядом и вчерашнюю бессонницу.

Матвиенко приблизился вплотную.

От него пахло кофе, теплом и чем-то родным.

— Я подарю тебе себя на весь день, — прошептал он, обдавая ухо тёплым дыханием. — Без телефонов. Без дел. Только мы. И вот первая часть подарка...

Позов не успел среагировать. Тёплые губы накрыли его. Поцелуй был долгим, сладким, чуть влажным от шоколада — Серёжа успел отпить из своей кружки. Одна рука Матвиенка обвила талию Димы, прижимая к себе, вторая так и осталась держать кружку, рискуя обжечь и того, и другого.

Когда они отстранились, Позов осоловело моргнул, чувствуя, как обида и усталость тают и стекают куда-то под рёбра.

— Шоколад, — выдохнул он.

— С маршмеллоу, — кивнул Серёжа, подмигивая. — Доброе утро, любимый.

***

Они допили шоколад, вяло добрались до дивана и включили какой-то фильм, который никто не смотрел.

Дима устроился по-своему: сел, вытянув ноги, а Матвиенко лёг рядом, положив голову ему на колени. Позов запустил пальцы в его волосы — мягкие, чуть влажные после душа — и начал медленно перебирать пряди, время от времени касаясь кончиками пальцев виска, спускаясь к шее, возвращаясь обратно. Серёжа прикрыл глаза и довольно зажмурился, как кот на солнце.

Дима смотрел на него сверху вниз, чувствовал тепло головы на своих бёдрах, видел, как расслабляется лицо Матвиенка, и думал, что, возможно, это и есть весь подарок. И ему было достаточно — после бессонной ночи больше всего на свете хотелось просто быть здесь, в тишине, гладить его волосы и знать, что никуда не надо спешить.

Стрелки часов ползли к 11:06.

Внезапно Серёжа открыл глаза и сел. Позов недовольно засопел — рука осталась без привычного занятия.

— Ты куда?

— Стой здесь, — Матвиенко уже скрылся в спальне, оттуда донеслась возня, а потом звук льющейся воды.

Дима поджал губы.

Странный день.

⬇️⬇️⬇️

2️⃣/3️⃣

Через минуту дверь ванной открылась. Позов поднял голову и замер.

Серёжа вышел в их общей толстовке. Той самой, огромной, размера четвёртого, которую они купили на двоих много лет назад. В ней можно было спрятаться с головой, а вдвоём они помещались в ней с трудом, но любили её именно за эту нелепую, уютную мешковатость. Матвиенко утонул в ней почти по колено, рукава болтались.

Не говоря ни слова, он потянулся к телефону. Динамик щёлкнул, и комната наполнилась тихим, чуть грустным перебором гитары.

Дима узнал песню с первой секунды. Ту самую. С барной стойки, когда он был пьян на первом свидании, когда Серёжа вдруг шагнул вперёд и — поцеловал, сбив дыхание и все планы.

— Иди сюда.

Матвиенко протянул руку. Позов вложил свою, встал, и они вдруг оказались лицом к лицу. Толстовка была такой огромной, что, когда Серёжа притянул его за талию, они будто накрылись одним одеялом. Дима уронил голову на плечо, чувствуя биение пульса под ключицами Матвиенка. Они двигались едва заметно, почти не сходя с места, — просто покачивались в такт песне.

— Знаешь, почему 11 июня? — шепнул Серёжа, касаясь губами его виска. — Потому что ты — моя самая главная красная дата. В моём календаре это — национальный праздник.

Позов хотел сказать что-то колкое, но в горле встал ком. Он только крепче сжал пальцы на спине Матвиенка.

Песня закончилась. Серёжа чуть отстранился, но руки не убрал. Вместо этого левая рука нырнула в бездонный карман толстовки и извлекла оттуда маленький бархатный мешочек.

— Это вторая часть, — серьёзно сказал он.

Он высыпал на ладонь два простых кожаных браслета с серебряными буквами.

Д и С.

Пальцы Матвиенка, обычно такие уверенные, чуть дрожали, когда он застёгивал браслет на запястье Димы. Потом он молча протянул ему второй.

Позов заправил пряжку. Кожа коснулась горячей кожи.

— Ты — лучшее, что случалось со мной 11 июня, — тихо сказал Серёжа, — и во все остальные дни тоже.

Потом он поцеловал его в кончик носа. Дима зажмурился от избытка всего — любви, счастья, утренней злости на самого себя. А потом губы Серёжи нашли его губы. Медленно, смакуя, будто пытались запомнить каждую секунду.

«Стоп-кран», — подумал Позов. И время послушалось.

***

Пасту они решили делать вместе. Идея была красивая: мука, яйца, золотые руки.

Реальность оказалась другой.

Мука была везде. На столе, на полу, на носу Матвиенка. Дима, пытаясь замесить тесто, умудрился вывалять мукой всю свою футболку. Серёжа глянул на него, вздохнул и спросил:

— Ты вообще когда-нибудь готовил?

— А ты когда-нибудь видел идеального именинника? — парировал Позов и щедрой рукой мазнул мукой щёку Матвиенка.

Тот изогнул бровь. Дима понял, что совершил ошибку. На кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тихим зудением мультиварки.

— Ах так, — Серёжа запустил обе руки в миску с мукой. — Ну, держись.

Дальше была потасовка. Смех, вопли, мука облаком взлетела к потолку. Позов, ловко вывернувшись, всё же оказался прижатым к холодильнику. Матвиенко, весь в белых разводах, убрал муку с его щеки большим пальцем, а потом вдруг нежно поцеловал в уголок губ.

— Грязный, — прошептал он. — И мой.

Дима, ещё тяжело дыша от беготни, прищурился, макнул палец в муку и нарисовал полоску за ухом у Серёжи, а потом прижался губами к шее, туда, где билась жилка.

— С днём рождения меня, — шепнул прямо в кожу. — Грязный тоже.

Матвиенко вздрогнул и прижал его крепче. Тесто в итоге доделали, но ужинали они уже в одиннадцатом часу. Паста вышла неидеальной, но абсолютно счастливой.

***

В их спальне горели только свечи. Позов, вымытый от муки и усталый (бессонная ночь всё-таки давала о себе знать), сидел на кровати, прижимаясь спиной к груди Серёжи. Тот обнимал его со спины, уткнувшись носом в плечо, и молчал. Свечи шипели.

— Мой подарок на сегодня ещё не закончился, кстати, — вдруг сказал Матвиенко тихо.

Дима вздрогнул.

— В смысле? — голос чуть охрип. День и так был переполнен.

Серёжа аккуратно развернул его к себе лицом. В танцующем свете свечей его глаза казались совсем чёрными и бездонными.

⬇️⬇️⬇️

3️⃣/3️⃣

— Помнишь первую часть? — переспросил он. — Я сказал: я твой на весь день.

Он медленно, очень медленно наклонился. Позов закрыл глаза.

Поцелуй в последнюю минуту дня рождения был долгим, солёноватым от слёз (чёрт, Дима не плакал, ну откуда они взялись?), и таким тёплым, будто Матвиенко пытался передать ему всё тепло, на которое был способен.

А потом они отстранились. Свечи мигнули.

— С днём рождения, малыш, — выдохнул Серёжа в его губы. — Я твой. Сегодня. Завтра. Всегда.

На браслетах блеснули буквы «Д» и «С», соприкоснувшись в темноте. И это было важнее всех гостей, подарков и суеты.

11 июня — красная дата. Потому что это день, когда двое поняли: лучший подарок — это быть рядом. Буквально. Даже после самой паршивой бессонницы накануне.

***

1/1!!
— Блин, я опять не успела дописать всё вчера... 😭😭😭
Я правда старалась. Мне очень важно и приятно видеть ваши реакции и комментарии — они вдохновляют меня продолжать писать. Спасибо, что остаётесь со мной. 🥹
— Сладких снов, котята ❤️‍🩹🫂

#зарисовочкиПоповаиШаста

Как я себя чувствую, когда уже больше двух, блять, недель ничего не пишу, зато внимательно слежу за всеми новостями импрофандома (мы же все знаем, что нам нельзя даже моргнуть 🙃🙃🙃), а в голове уже накопилась целая куча идей для зарисовок... Но времени на них катастрофически не хватает:: 😭🙏

А вообще, всем доброго вечерочка, котята!! 🐈

Я наконец-то вернулась! Учёба немного выбила меня из привычного ритма, да и следующий месяц тоже будет загруженным, но уже не так сильно. Поэтому ждите новые работы! (Надеюсь, вы хоть немножко меня ждали, хи-хи 🙈🙈🙈)

P. S. Сегодня выйдет новая часть зарисовки «Чаевые не хотите?», но поздно вечером. Так что лучше не ждите, ложитесь спать со спокойной душой, а завтра спокойно всё прочитаете)

Люблю вас!! ❤️‍🩹🫂
Ваша Викса.

1️⃣/3️⃣‼️

Зарисовка:

«Чаевые не хотите?»

***

Утро после заводского дня началось с того, что Арсений не уехал на работу. Он остался дома — варил кофе, жарил яичницу и ходил по квартире в одних спортивных штанах, сонный и довольный. Антон смотрел на него из-под одеяла и не верил, что это его реальность.

— Ты чего не на заводе? — спросил он, когда мужчина принёс завтрак в постель.

— Взял выходной, —__
Попов поставил поднос на кровать и сел рядом. __— Решил, что день с тобой важнее.

— А что там, на заводе?

— Ничего. Серёжа и Ирина справятся. У меня накоплено триста дней отпуска. Пора тратить.

Парень улыбнулся, взял вилку и начал есть. Яичница была идеальной — с хрустящим краем и жидким желтком. Рядом лежал тост с маслом и помидор, нарезанный кружочками. Красиво. Как в кафе.

— Ты каждый день так завтракаешь, когда один?

— Нет, — признался тот. — Обычно — кофе и всё. Но с тобой хочется стараться.

— Ты меня балуешь, — сказал Шастун, жуя. — Я привыкну, а потом ты уедешь в командировку, и я буду голодать.

Арсений замер. Антон заметил — вилка остановилась на полпути ко рту.

— Что?

— Я как раз хотел сказать, — мужчина поставил свою кружку. — В понедельник я уезжаю на неделю. В другой город. Переговоры с новым поставщиком, осмотр площадки. Три дня в одном месте, два в другом, обратно — в пятницу вечером.

Парень положил вилку. Аппетит куда-то пропал.

— На неделю?

— На пять дней. Вечер пятницы я уже здесь.

— А я? — спросил Шастун. Голос прозвучал глупее, чем он хотел. — Я останусь здесь? Или поеду к себе?

— Оставайся, — ответил Попов. Он взял руку Антона, сжал. — Квартира твоя. Можешь делать что хочешь. Хочешь — живи здесь, хочешь — у себя. Но я прошу: останься. Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты в моём доме.

Тот молчал. Внутри всё сжалось — как тогда, у стены, когда он испугался. Только сейчас страх был другим. Он боялся не близости. Он боялся одиночества. Огромная белая квартира, где он никого не знает. Никакого Арсения, который обнимет со спины и скажет «спи, милый».

— Я не знаю, — честно сказал он. — Я боюсь оставаться один.

— Ты не будешь один, — мужчина погладил его руку. — Я буду звонить каждый вечер. Писать утром. Присылать дурацкие мемы, которые я у тебя научился брать. Ты просто будешь ждать меня. А я буду ждать тебя.

— А если я не справлюсь?

— Справишься. — Попов улыбнулся. — Ты сильнее, чем думаешь. Просто ты забыл об этом.

В понедельник утром Арсений уехал. Парень стоял у двери, провожал его, держался за ручку, чтобы не разреветься.

— Не забудь поесть, — сказал мужчина, надевая куртку в прихожей. — В холодильнике я оставил готовую еду. На три дня. В морозилке — ещё на два. Если захочешь фастфуд — закажи. Но лучше не надо.

— А если я всё съем в первый день?

— Тогда закажи нормальную еду, — Попов подошёл, поцеловал его в лоб. — Ты взрослый. Справишься.

— Я не хочу справляться, — выдохнул Шастун. — Я хочу, чтобы ты остался.

— Через пять дней я вернусь, — Арсений обнял его крепко. — Пять дней — это ничего. Мы переживём.

Дверь закрылась. Шаги затихли в лифте. Антон остался один в белой квартире с идеально чистыми стенами.

Первый день прошёл как в тумане. Парень пытался работать — ноутбук открыт, код писался медленно, руки не слушались. Он поел готовую курицу с рисом, которую мужчина оставил, и чуть не заплакал, потому что она пахла домом. Вечером, ровно в восемь, зазвонил телефон.

Попов включил видео. За ним был гостиничный номер, бежевый и безликий, но сам Арсений улыбался — так, будто они сидят рядом.

— Как ты? — спросил он.

— Плохо, — честно ответил Шастун. — Пусто без тебя.

— А ты посмотри на себя в зеркало, — предложил мужчина. — Ты там, где я живу. В моей квартире. На моём диване. В моей футболке. Ты там, где всегда ждёт кто-то. Просто сегодня меня нет. Но ты — есть.

— Философ, — усмехнулся Антон.

— Я не философ, я бизнесмен. И я говорю тебе: жди меня. Мы увидимся.

⬇️⬇️⬇️

2️⃣/3️⃣‼️

Второй день стал легче. Парень решил, что не будет себя жалеть. Он убрал квартиру — прошёлся пылесосом, протёр стёкла на кухне, сложил разбросанные вещи Попова в шкаф. Каждая его футболка пахла им — и Шастун вдыхал этот запах, как кислород. Вечером он сам позвонил Арсению.

— Я убрался у тебя, — сказал он. — Нашёл твои старые кроссовки под кроватью. Они мне понравились.

— Бери, — ответил тот. — У меня их много. А ты — один.

На третий день Антон проснулся и понял, что хочет есть. Настоящей еды. Не фастфуда, не готового из холодильника. Он подошёл к плите, включил её и сварил гречку. Ту самую, которую когда-то принёс мужчина. Она получилась рассыпчатой — почти как у него.

Он сфотографировал тарелку и отправил Попову с подписью: «Сам. Без тебя. Горжусь собой».

Ответ пришёл через пять минут: «Я горжусь тобой всегда. А теперь покажи холодильник».

Парень показал. Арсений оценил запасы, похвалил и сказал: «Можно жить. Ты взрослеешь на глазах».

На четвёртый день Шастун понял, что скучает не так больно. Он привык к тишине, к тому, что может лежать на диване и смотреть глупые сериалы, не думая ни о чём. Но всё равно каждый звук за дверью заставлял его оборачиваться. И каждый раз — разочарование.

Не он.

Он написал мужчине в девять утра: «Ты сегодня приезжаешь?».

Ответ: «Завтра вечером. Я тоже скучаю. Держись».

В пятницу утром Антон проснулся в семь и уже не смог уснуть. Он вымылся, побрился (впервые за неделю), надел ту самую синюю рубашку. Потом снял её, потому что она была слишком парадной. Надел серую футболку Попова — ту, в которой обычно спал. Понял, что это глупо. Переоделся в обычную чёрную футболку. Потом снова в серую.

В итоге он встретил Арсения в той, в которой спал. ""И это было правильно.**

Звонок в домофон раздался в семь вечера. Парень подлетел к двери, открыл — и замер. Мужчина стоял на пороге, уставший, с дорожной сумкой, с тенью под глазами. Но улыбался — той самой, от которой у Шастуна подкашивались колени.

— Я вернулся.

Антон шагнул вперёд и обнял его так, что у Попова выпала сумка из рук. Прижался всем телом, уткнулся носом в шею, вдохнул — запах самолёта, кофе, чужого города.

И свой. Родной.

— Я так скучал, — прошептал парень в чужую кожу.

— Я тоже, — Арсений обнял в ответ, прижал к себе, погладил по спине. — Ты как? Я переживал.

— Я готовил, — сказал Шастун, отстраняясь. — Гречку. И курицу. Не сожг. Не убил никого. Теперь я умею.

— Покажешь?

— Покажу.

Они зашли в квартиру. Мужчина поставил сумку в прихожей, прошёл на кухню, посмотрел на чистую плиту, на помытую посуду, на холодильник, в котором лежала еда.

— Ты убирался? — удивился он.

— Три раза, — признался Антон. — Мне было страшно и одиноко. Я не знал, чем себя занять. И я... я хотел, чтобы ты вернулся в чистый дом.

Попов повернулся к нему. Посмотрел долгим, серьёзным взглядом.

— Ты не боялся, — сказал он. — Ты жил. Ты справлялся. Ты делал то, что я просил. Ты не сломался.

— Я боялся, — честно ответил тот. — Просто не сдался.

— Это главное.

Арсений подошёл, взял парня за руку и поцеловал — медленно, устало, но с такой нежностью, что Шастун чуть не заплакал.

— Я люблю тебя, — сказал мужчина. — Даже на расстоянии. Особенно на расстоянии.

— Я тоже люблю тебя, — ответил Антон. — А теперь пошли ужинать. Я накормлю тебя своей гречкой.

Они сели за кухонный стол. Парень поставил тарелки с гречкой и курицей — ту самую, которой Попов учил его готовить. Арсений попробовал, помолчал, потом улыбнулся.

— Вкусно, — сказал он. — Ты научился.

— Ты научил, — ответил Шастун.

⬇️⬇️⬇️

3️⃣/3️⃣‼️

Они ели молча. За окном зажигались огни, на кухне горел тёплый свет. Антон смотрел на мужчину — уставшего, но счастливого — и чувствовал, что не нужно никакого фастфуда. Никаких бургеров, чтобы заполнить пустоту.

Потому что пустоты больше не было.

— Я понял кое-что, — сказал парень.

— Что?

— Пока тебя не было, я жил. Я не умер от одиночества. Я сварил гречку. Я убрался. Я научился быть один. Но каждый день я ждал тебя. И это не было слабостью. Это было... надеждой.

— Хорошая надежда, — Попов взял его руку. — Береги её.

— Буду, — Шастун сжал его пальцы. — А ты меня.

— Я всегда.

Они доели ужин. Помыли посуду — вместе, плечом к плечу, как привыкли. И пошли спать.

В кровати Антон свернулся калачиком, Арсений обнял его со спины — их обычное положение, их дом, их тишина.

— Арсений?

— М?

— Я больше не боюсь, что ты уйдёшь. Потому что ты всегда возвращаешься.

— Всегда, — пообещал мужчина. — Спи, милый.

Парень закрыл глаза. Впервые за неделю — спокойно. Рядом. Дома.

***

9️⃣💛1️⃣5️⃣!!
— Сладких снов, котята ❤️‍🩹🫂
— Кстати, уже потихоньку делаю лёгкую переписку на завтра. Думаю ещё написать какую-нибудь зарисовочку. Люблю!! 🥹🥹🥹

◀️ Предыдущая часть) 🫂
▶️ Следующая часть!! ❤️‍🩹

#зарисовочкиПоповаиШаста