Зарисовка:

«Прекрати, я как муха в варенье сейчас буду.»

***

Утро не спешило к ним в спальню. Оно лениво пробивалось сквозь полупрозрачные шторы, золотя пылинки в воздухе и мягко подсвечивая беспорядок на кухне. Вчерашняя кружка Антона, забытая на краю стола, стопка каких-то деловых бумажек, которую Арсений так и не разобрал, и две тарелки с заветным сокровищем.

— Это не трубочки, это вафли сгущённые, — сонно пробормотал парень, сидя... не на коленях, а рядом, впритык, положив ноги на бедро мужчина. Потому что Шастун выше на пару сантиметров, и сидеть на Попове — это неудобно, зато можно уткнуться носом в его макушку и чувствовать себя самым безопасным местом на свете. Он зевнул и откусил хрустящий край, вымазав нос в тягучей карамели.

— Трубочки это было в детстве, а это — ностальгия, — поправил его Арсений, обнимая того за талию так, будто тот мог в любой момент испариться. Одной рукой он удерживал Антона, а второй поднёс к его губам свою вафлю. — На, попробуй эту. Там сгущёнки больше.

Тот послушно открыл рот, даже не думая откусывать сам — зачем, если есть мужчина? Жуя, он откинул голову назад, утыкаясь затылком в плечо Попова (пришлось чуть сползти вниз, но это удобно), и прикрыл глаза.

— Ты мне всю кофту сейчас закапаешь.

— И что? Я тебе новый куплю, — выдохнул Арсений ему прямо в... кадык, если честно — из-за разницы в росте целовать макушку неудобно. Зато можно губами скользнуть по шее. Поцелуй вышел тягучим — сначала просто прикосновение сухих губ к солоноватой коже, потом чуть влажнее, с намёком. Парень выгнулся, подставляясь, но тут же рассмеялся, потому что тот чиркнул щетиной.

— Прекрати, я как муха в варенье сейчас буду.

— Вкусная муха, — отрезал Арсений и спрятал лицо у Шастуна в плече (так удобнее — там есть ложбинка, и мужчина идеально в неё помещается), просто дыша им. Это было главное в этих отношениях — молчаливое «ты у меня есть».

А потом был этот поцелуй. Он не планировался — просто Антон доел вафлю, облизнул пальцы и повернул голову. Мужчина в этот момент как раз отставил кружку, и они столкнулись взглядами. Секунда. Две.

Парень наклонился первым — потому что это проще, когда ты выше, и можно аккуратно нависнуть, не давя, а предлагая. Он взял лицо Попова в ладони, пальцами в сладких разводах, провёл большими пальцами по скулам — нежно, почти невесомо. А потом поцеловал.

Сначала в уголок губ — пробуя. Затем чуть смелее — в саму губу, мягко прихватывая её нижнюю, втягивая, словно тот самый прилипший сахар. Арсений выдохнул ему прямо в рот, расслабленно, и ответил. Его ладонь скользнула Шастуну на затылок, не сжимая, а просто держа — чтобы тот не передумал, чтобы никуда не делся.

🌌🌌🌌

Поцелуй углублялся медленно — неторопливо, со вкусом вчерашнего кофе и утренней сгущёнки. Язык скользнул по губе Антона, спрашивая разрешения, и получил его — со сладким, приглушённым звуком, похожим на «м-м-м». Парень чуть прикусил мужчине нижнюю губу — не больно, скорее играя, и тут же зализал, извиняясь. Это был поцелуй, в котором некуда спешить: влажный, глубокий, с паузами, когда они отстранялись на миллиметр — просто чтобы посмотреть в глаза, улыбнуться друг другу и снова вернуться. У Шастуна дрогнули ресницы, когда Попов провёл носом по его щеке, смешивая дыхание. А потом — ещё раз, уже жаднее, с тихим стоном в губы, когда ладонь на затылке чуть сжалась.

И, наконец, они отлипли друг от друга с тихим, мокрым звуком. У Антона были припухшие, блестящие губы, размазанная сгущёнка на подбородке и абсолютно счастливый взгляд. Арсений смотрел на него снизу вверх (вот тут разница в росте становится плюсом) и улыбался так, будто увидел впервые.

— Так, — выдохнул мужчина, проводя пальцем по разводам на футболке парня. — Ты идёшь в душ. Я мою посуду. И потом мы доедаем эту треклятую вафлю пополам.

— А если я не хочу в душ один? — капризно протянул Шастун, уже зная ответ.

Мужчина тяжело вздохнул (для вида), встал и протянул руку. Не подхватывая на руки (кто бы сомневался), а просто сцепляя пальцы — крепко, надёжно. И повёл в ванную за собой, чуть обгоняя, чтобы открыть дверь.

— Залазь уже, долговязый, — буркнул он ласково.

Антон фыркнул, вошёл и потянул Попова за собой за ворот футболки. И когда включилась вода и всё скрылось за матовым стеклом, в квартире остались только пустые тарелки, забытая трубочка (нет, всё-таки трубочка) и огромное, липкое, почти осязаемое счастье.

***

🌌💙🌌🌌🌌
— Надеюсь, эта зарисовочка вышла такой, какой я писала выше (жду вашу любимую оценочку в комментариях!!)
— Простите, что опять пропала — дела, учёба, проблемы в жизни... 🥲🥲 обычный круговорот, который надо как-то решать, хах.
— Люблю, целую и крепко обнимаю, котята 🥺🥺❤️‍🩹

#зарисовочкиПоповаиШаста

🩵🩵🩵

***

Инверсионный след растаял в небе, но вопрос остался висеть в воздухе, тяжёлый и неотвязный, как запах грозы.

Антон поймал себя на том, что впервые за долгое время думает о прошлом. О шумных улицах, о кофейнях на каждом углу, о горячей воде из крана, о мягкой постели. О родителях, друзьях, коллегах — они, наверное, уже похоронили его мысленно. Эта мысль кольнула совестью, острой и непривычной после месяцев островного существования.

Арсений чувствовал это. Их связь, ставшая уже привычной, как дыхание, доносила до него обрывки чужих воспоминаний — асфальт после дождя, гул моторов, смех многих людей сразу. Для мужчины это были просто картинки, лишенные запаха и вкуса. Но он видел, как они меняют лицо парня, делают его отстранённым, чужим.

Вечером, сидя у костра, Арсений не придвинулся, как обычно. Он сел напротив, глядя прямо в глаза.

— Расскажи, — сказал он негромко, но это не было просьбой. Это было мягкое, но настойчивое требование. — О том мире. Каким ты его помнишь.

Шастун удивился. Мужчина редко спрашивал о большом мире. Тот был для него абстракцией, пугающей и непонятной.

— Зачем?

— Затем, что он часть тебя, — ответил Арсений просто. — А ты — часть меня. Я хочу понять.

И Антон начал рассказывать. О домах, уходящих в небо. О железных птицах, летающих быстрее ветра. О маленьких коробочках, в которых можно увидеть лицо другого человека за тысячи километров. О музыке, которую можно носить в кармане. О вещах, таких привычных для него и таких невероятных для существа, пропустившего целый век.

Тот слушал молча, не перебивая. Только в глазах его зажигались искры изумления, когда парень описывал особенно странные чудеса. А потом, когда рассказ иссяк, он надолго замолчал, глядя в огонь.

— Там много людей, — сказал он наконец. — Ты будешь не один.

— Я и здесь не один, — быстро ответил Шастун, понимая, куда тот клонит.

Мужчина поднял на него взгляд. В тёмных глазах плескалась сложная смесь чувств — благодарность, надежда и что-то еще, более глубокое и собственническое.

— Здесь я могу тебя защитить, — сказал он тихо. — Здесь я знаю каждую волну, каждый камень. А там... — Он поморщился, подбирая слова. — Там я буду никем. Немой, беспомощный... твой груз.

— Ты никогда не будешь моим грузом, — отрезал Антон с неожиданной резкостью. — И не смей так думать.

Арсений улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которая предназначалась только для парня.

— Хорошо. Не буду.

Но ночью, когда Шастун уже задремал в его объятиях, мужчина долго смотрел на спящее лицо, и в его глазах была непривычная уязвимость. Он гладил Антона по волосам, по щеке, осторожно, будто боясь разбудить, и шептал что-то на старом языке, которого парень не понял бы, даже если бы услышал.

Шастун не спал. Он чувствовал это прикосновение, слышал этот шёпот, ощущал через связь то, что Арсений пытался скрыть: страх. Не за себя — за них. За то, что мир, который он не знает, отнимет у него единственное, что стало для него важнее свободы.

Он перевернулся в кольце его рук, лицом к лицу. В темноте блестели глаза мужчины — настороженные, ждущие.

— Я никуда не уйду без тебя, — прошептал Антон, касаясь губами его лба. — Слышишь? Мы решим вместе. Когда придёт время. Если придёт.

Арсений выдохнул — долго, с облегчением, и прижал того к себе так крепко, что стало трудно дышать.

— Ты мой, — прошептал он в его макушку. И в этом было не собственничество, а клятва.

Утром парень проснулся один. Сердце пропустило удар — он сел, оглядываясь, и увидел мужчину у кромки воды. Тот стоял, глядя на горизонт, и в его позе было что-то новое. Не растерянность, не страх. Спокойная, сосредоточенная сила.

Он обернулся, услышав шаги Шастуна по песку. На его лице не было вчерашней уязвимости. Только решимость.

— Я думал, — сказал он просто. — Если мир придет... я должен быть готов. Не быть грузом.

— Ты не...

— Знаю, — перебил Арсений мягко, но твердо. — Ты так говоришь. Но я должен сам знать. Что я могу. Кто я теперь.

⬇️⬇️⬇️

🩵🩵🩵

И он начал тренироваться. По-настоящему. Не просто учиться ходить — учиться владеть своим новым телом. Он таскал тяжёлые бревна для укрепления укрытия, лазал по скалам за кокосами, учился быстро бегать по песку, падая и вставая снова. Антон смотрел и не узнавал его — вчерашнего испуганного, раненого птенца. Перед ним был мужчина. Невысокий, но ладно скроенный, с внезапно прорезавшейся мощью в каждом движении.

А вечерами, уставший до дрожи в мышцах, Арсений падал рядом с парнем и засыпал, положив голову ему на колени, как доверчивый зверь. И в этой позе было столько же силы, сколько и нежности. Он позволял себе быть уязвимым — только с ним.

Только здесь.

Однажды Шастун застал его за странным занятием: мужчина сидел на песке и рисовал. Не наскальные рисунки, а что-то иное. Он водил пальцем, выводя линии, и Антон вдруг узнал — буквы. Старые, дореволюционные, но буквы.

— Что ты пишешь? — спросил он, садясь рядом.

— Имена, — ответил мужчина, не отрываясь. — Своих. С корабля. Чтобы помнить.

На песке было уже несколько имен: Стас, Сергей, Виктор, Дмитрий... Арсений писал медленно, старательно, как ребенок, вспоминая каждую букву.

— Я не хочу забывать, — сказал он тихо. — Они были моей семьёй. А теперь есть только ты.

Он поднял глаза на парня, и в них стояла такая незащищенность, что у Шастуна перехватило горло.

— Я не заменю их, — сказал Антон осторожно.

— Нет, — согласился мужчина. — Ты другое. Ты — моё настоящее. Они — прошлое. Но без прошлого я не стал бы тем, кто встретил тебя.

Он протянул руку и сжал пальцы парня. Простое прикосновение, но в нём было столько силы, что Шастун почувствовал — они справятся. С чем угодно. Даже с миром, который уже начал напоминать о себе новыми знаками.

На следующий день прибой выбросил на берег ещё один обломок. На этот раз — кусок оранжевой спасательной куртки с частично сохранившейся надписью на английском. Антон долго смотрел на него, а потом, не сговариваясь, они вдвоём отнесли его подальше от воды и спрятали под камнями.

Не уничтожили. Но и не дали уплыть обратно, указывая путь.

— Пусть подождёт, — сказал Арсений, глядя на тайник. — Пока мы не решим.

И в этом «мы» была вся суть. Не «я» и «ты». А одно целое, способное принять любое решение, потому что оно будет общим.

Они вернулись к костру, и мужчина, подойдя сзади, обнял парня за плечи, прижимаясь щекой к его виску.

— Ты не жалеешь? — спросил он тихо. — Что остался? Что не ушёл с ними, когда был шанс?

Шастун закрыл глаза, чувствуя тепло его тела, его дыхание, его силу, которая теперь оберегала их обоих.

— Ни разу, — ответил он честно. — Ни одной секунды.

Руки Арсения сжались крепче. И в этом молчаливом объятии было больше слов, чем мог бы вместить любой язык мира.

***

Прошла ещё неделя. Или две. Антон перестал считать дни, растворившись в новом, непривычном ритме, где время измерялось не календарем, а изменениями в мужчине.

Тот менялся каждый день. Не внешне — внешне он оставался всё тем же: чуть ниже парня, с бледной, всё ещё непривычно бледной кожей, которая на солнце не загорала, а лишь слегка розовела. С тёмными волосами, которые он теперь собирал в низкий хвост на затылке — Шастун научил его, и мужчина делал это каждое утро с сосредоточенной, почти ритуальной серьёзностью. С телом, которое постепенно обрастало мышцами, становясь сильным и ладным, но без излишней массивности.

Менялось другое. То, что внутри.

Он стал больше говорить. Слова приходили легче, фразы становились длиннее. Иногда он ловил себя на том, что думает на новом языке, и улыбался этому маленькому чуду. Его голос, по-прежнему низкий и бархатистый, обрёл интонации — мог быть теплым, ласковым, а иногда — твёрдым и властным, особенно когда он говорил о чем-то, в чем был уверен.

И он был уверен во многом. Океан, бывший его домом сто лет, теперь требовал изучения заново. Арсений подолгу сидел у воды, прислушиваясь к чему-то, чего Антон не слышал. Иногда он нырял — глубоко, как раньше, хотя без хвоста его движения в воде были неуклюжими, непривычными.

⬇️⬇️⬇️

🩵🩵🩵

Но он упрямо учился плавать по-новому, и у него получалось. Получалось всё лучше.

Однажды он вынырнул с огромной жемчужной раковиной в руках, сияя улыбкой, которую парень видел всего несколько раз.

— Посмотри, — сказал мужчина, протягивая добычу. Внутри раковины, на бархатной плоти, лежала жемчужина. Крупная, переливающаяся всеми цветами радуги. — Я нашёл её там, глубоко. Очень глубоко. Там, где раньше был мой дом.

«Где раньше был мой дом». Он сказал это спокойно, без горечи. Констатация факта. Шастун взял жемчужину в руки — тёплую, живую — и вдруг понял, что это не просто подарок.

Это часть жизни, которую Арсений оставлял позади.

— Она прекрасна, — сказал он искренне. — Как ты.

Мужчина посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно, с той тихой уверенностью, которая стала его новой чертой, взял жемчужину и протянул обратно.

— Она твоя. Как и я.

Простые слова. Но от них у Антона замерло сердце.

В тот вечер они не разожгли костер. Луна была полной, заливавшей пляж серебристым светом, и было тепло, почти жарко. Арсений долго возился с чем-то в тени скал, а когда вернулся, в его руках были лианы. Сплетенные вместе, с вплетёнными мелкими цветами и перламутровыми ракушками.

— Что это? — удивился парень.

— Я делал это в детстве, — ответил тот, садясь рядом. — Венки. Для праздников. До корабля. — Он помолчал. — Давно. Очень. Не знаю, правильно ли помню.

Он надел венок на голову парня. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Шастун почувствовал, как по затылку пробежали мурашки. Лицо мужчины в лунном свете было серьёзным, почти торжественным.

— В моей культуре, — сказал он медленно, подбирая слова, — это означало... выбор. Не только для праздника. Для жизни. Тот, кто принимал венок, обещал остаться.

Антон смотрел на него, не в силах говорить. Он чувствовал через их связь, чего стоило Арсению это признание. Как он боялся показаться смешным, глупым, старомодным. Как он хотел дать им что-то, что будет значить больше, чем слова.

— Я остаюсь, — сказал парень, касаясь его щеки. — Я уже остался.

Мужчина выдохнул — с облегчением, с тихой радостью. А потом улыбнулся той улыбкой, от которой у того всегда слабели колени.

— Я знаю, — сказал он. — Но хотел, чтобы ты тоже знал. Что я выбираю. Каждый день. Тебя.

Он придвинулся ближе, обхватив лицо Шастуна ладонями. Поцелуй получился медленным, глубоким, без той осторожной неуверенности, что была в первые дни. Арсений целовал так, как учился всему — сосредоточенно, терпеливо, но с напором, который чувствовался в каждом движении. Он вёл. Нежно, но вёл.

Антон позволил. С удивлением обнаружил, что позволял снова и снова, как будто это было самым естественным в мире — подчиняться этой тихой, спокойной силе.

Потом они лежали на песке, глядя на звёзды, и мужчина, обнимавший его со спины, тихо говорил о море. О китах, которые поют на частотах, недоступных человеческому уху. О затонувших кораблях, ставших рифами. О светящемся планктоне, который танцует в волнах в безлунные ночи.

— Я покажу тебе, — пообещал он. — Когда сможешь задерживать дыхание дольше.

— Ты будешь меня учить? — усмехнулся парень.

— Да, — серьёзно ответил Арсений. — Всему, что умею. Чтобы ты был со мной везде. Даже там, под водой.

Он говорил о подводных пещерах с кристально чистой водой. О затонувшем городе, который видел своими глазами. О рыбах, которые доверяли ему, когда он был русалом, и подплывали, чтобы коснуться его чешуи.

— Они меня узнают? — спросил он вдруг задумчиво. — Теперь, когда я другой?

— Узнают, — ответил Шастун уверенно. — Ты всегда будешь собой.

Мужчина замолчал. А потом, сквозь связь, пробилось тепло — счастливое, спокойное, почти детское. И Антон понял, что это, возможно, первый раз за сто лет, когда Арсений чувствует себя просто счастливым. Без страха, без боли, без одиночества.

Они уснули под звёздами, переплетённые, как лианы в венке мужчины. И океан у их ног шептал свою бесконечную песню — уже не проклятия, а благословения.

⬇️⬇️⬇️

🩵🩵🩵

Утром парня разбудил звук. Не привычный — не крик чаек, не шум прибоя, не дыхание Арсения рядом.

Это был гул. Далекий, монотонный, не похожий ни на что в этом мире.

Мужчина уже стоял на берегу, напряженно вглядываясь в горизонт. Он обернулся, и на его лице Шастун увидел тревогу.

— Там, — сказал Арсений, указывая рукой. — Что-то большое. Далеко. Но оно идёт сюда.

Антон подошёл, вгляделся. И увидел. Точку на линии горизонта, которая росла, приближаясь. Форма была неправильной, не круглой, как у рыбацкой лодки. Она была длинной, прямоугольной, с надстройкой.

Корабль. Настоящий, большой корабль.

Они смотрели на него молча, чувствуя, как время ускоряется, как приближающиеся минуты отсчитывают последние часы их рая.

— Мы не готовы, — сказал мужчина тихо. Но в его голосе не было паники. Была решимость.

— Может, они просто пройдут мимо, — ответил парень, хотя сам не верил в это.

Они стояли на песке, держась за руки, и смотрели, как мир, который они построили вдвоём, оказался опять на грани вторжения.

***

‼️ Глава 11/? ‼️

◀️ Предыдущая глава! ❤️‍🩹
▶️ Следующая глава!! 🙇‍♀️

— Сладких снов, котята ❤️😀😀
— Мне, как всегда, важно знать, нравится ли вам этот фанфик, и продолжать ли его! 🥴🥴

#логовоПозова

Зарисовка:

«Вот теперь утро точно удалось.»

***

Утро выдалось каким-то слишком спешным.

Антон стоял на кухне, сонно щурясь на яркий свет и пытаясь одновременно застегнуть браслет и намазать бутерброд. На столе — банка нутеллы, нож и два ломтика хлеба. Всё как обычно... должно было быть просто.

— Ну давай, только не упади... — пробормотал он сам себе, аккуратно намазывая шоколадную пасту.

И, конечно же, в тот самый момент, когда он почти закончил, бутерброд предательски выскользнул из руки.

Плюх.

Нутеллой вниз. Прямо на пол.

Парень застыл на секунду, глядя на катастрофу, а потом резко выдохнул:

— Да ты издеваешься?!

Он раздражённо провёл рукой по волосам, тихо ворча что-то себе под нос. Настроение окончательно испортилось.

В этот момент из ванной вышел Арсений — ещё слегка влажные волосы, рубашка наполовину застёгнута, полотенце на плечах.

— Что случилось? — спросил он, останавливаясь в дверях кухни.

Шастун ткнул пальцем в пол.

— Вот. Мой завтрак умер героической смертью.

Мужчина посмотрел на бутерброд, потом на раздражённое лицо Антона и невольно усмехнулся.

— Ты злишься из-за хлеба с нутеллой?

— Я злюсь из-за того, что теперь у меня нет времени делать новый, — буркнул парень, скрестив руки. — И вообще, утро не задалось.

Попов подошёл ближе, мягко коснулся его плеча.

— Так. Всё. Отойди.

— Что?

— Я сделаю тебе бутерброды, — спокойно сказал он, уже беря чистый нож. — Я всё равно по утрам таким не питаюсь, так что мне несложно.

Шастун нахмурился, но послушно отступил в сторону, наблюдая.

Арсений действовал уверенно и аккуратно: ровный слой нутеллы, ни крошки мимо, второй ломтик — точно сверху. Потом ещё один, на всякий случай.

— Вот, — сказал он через минуту, пододвигая тарелку. — Идеальные.

Антон посмотрел на бутерброды. Они и правда выглядели слишком красиво для обычного утра.

— Ты издеваешься... — тихо пробормотал он, но уже без злости.

— Конечно, — усмехнулся мужчина. — Только немного.

Парень взял тарелку, потом поднял взгляд на него. Несколько секунд просто молчал, будто решаясь, чуть переминаясь с ноги на ногу.

— Спасибо, — сказал он тихо, почти смущённо.

Он шагнул ближе, всё ещё держа тарелку одной рукой, а другой осторожно коснулся рукава Попова, будто проверяя, можно ли. На секунду замер, глядя ему в лицо, а потом всё-таки наклонился и мягко поцеловал его в губы — не спеша, чуть дольше, чем собирался сначала.

Поцелуй вышел тёплым и сладким, почти как та самая нутелла, из-за которой всё и началось. Шастун слегка задержался, едва заметно улыбаясь в поцелуй, а потом нехотя отстранился, всё ещё оставаясь совсем близко.

Арсений на мгновение замер, явно не ожидая такого «спасибо», а потом тихо усмехнулся, коснувшись его щеки пальцами.

— Вот теперь утро точно удалось, — сказал он уже мягче.

Антон фыркнул, но улыбка всё равно появилась на его лице, пока он тянулся за своим наконец-то спасённым завтраком.

***

1⃣💛1⃣❗️❗️
— Доброго денька, котята ❤️‍🩹🫂
— Писала эту зарисовочку, так скажем, на ходу — точнее, в транспорте, поэтому, если вдруг где-то есть ошибки, простите меня((
— И, конечно, хочу извиниться за то, что иногда пропадаю — сама этого не хочу, но учёба есть учёба. Спасибо, что ждёте и остаётесь со мной 🙏🙏🙏

— Писала работу по этому кружочку с тгк Арсения 😉

#зарисовочкиПоповаиШаста

〰️〰〰〰🌟
Сперма маем, дорогая!
С этим ясным весенним днём! ❤️‍🩹🫂

Эдит в тик токе 🙇‍♀️

— Анᴦᴇᴧ, ʙᴏɜьʍи ʍᴏй ᴨᴏцᴇᴧуй (Jᴇᴀlᴏus). 👄👄

#нелепыевидосики

«Восьмёрка в лузе.»

Описание:

Антон и Арсений исчезают с радаров по субботам. Бильярд, виски, никаких селфи. Им по тридцать пять и сорок три, они знакомы десять лет и делают вид, что просто друзья. Но однажды мужчина спрашивает: «Сколько лет ты смотришь на меня так, будто я твой последний шар в лузе?» и всё летит к чёрту.

Рейтинг: NC-17. 🔞
Размер: 10 страниц, 1 часть. 💅
Статус: завершён. ✅

Сладких снов и приятного чтения, котята!! ❤️❤️

Ещё ссылка: https://ficbook.net/readfic/019df4ae-a27e-71d9-b192-c9f4f6eb73ef

‼️ В комментариях всегда есть файл, если кто-то не может прочитать на фикбуке!!! ‼️

#логовоПозова