🤩🤩🤩

Зарисовка:

«С днём рождения, Антош.»

***

Утро 19 апреля началось для Антона не с будильника, а с того, что телефон на тумбочке трясся и дребезжал так, будто вот-вот взорвётся. Кто-то из друзей решил, что поздравления в шесть утра — отличная идея. Парень протянул руку, щёлкнул по экрану и услышал сонный, но радостный голос Димы:

— Антон, с днём рождения! Тебе там тридцать пять, а ты ещё спишь? Позор!

— Дим, шесть утра, — простонал тот, зарываясь лицом в подушку.

— О, сорян, я думал семь. Опять бессонница, спал часа три, вот и перепутал. Короче, поздравляю, принесу торт собственноручно. И не надейся, что он диетический.

Шастун хотел ответить что-то колкое, но телефон завибрировал снова. Теперь мама. Со слезами, традиционными «ты мой самый лучший» и обещанием приехать на выходные. Потом Серёжа скинул голосовое:

«Ну что, старик? Сегодня отрываемся так, чтобы ты забыл, сколько тебе лет! Дима уже тесто месит. Я себе сок захвачу, только ты, если можешь, какой-нибудь яблочный прикупи, а то у вас в холодильнике вечный мрак. Жди!».

Антон улыбнулся, потянулся и только тогда заметил, что кровать пуста. Арсения рядом не было. Простынь с другой стороны была холодной — значит, ушёл давно.

— Ну конечно, — буркнул он, нашаривая тапки и халат. — Секреты.

Он вышел в коридор и замер на месте.

Квартира превратилась в территорию праздника. Повсюду — воздушные шары. Огромные золотые, серебристые, несколько чёрных, которые парень любил больше всего. На стене гирлянда с буквами: «Happy birthday!». На полу стоял огромный белый пакет с надписью «Открыть первым!». Шастун заглянул внутрь и достал мягкий серый свитер, который тыкал пальцем в витрине магазина ещё два месяца назад. Он не говорил мужчине, что хочет его. Просто смотрел чуть дольше, чем обычно. А Попов запомнил.

Он всегда запоминал.

На кухонном столе стоял термос, рядом — записка знакомым твёрдым почерком:

«Какао с тремя ложками сахара и молоком, как ты любишь. Не начинай праздник без меня. Вечерний сюрприз будет лучше, чем ты думаешь. Люблю. А.»

Антон прижал бумажку к груди и позволил себе минуту просто улыбаться, как дурак. Ему было тридцать пять. У него была квартира с шарами, тёплый свитер, лучшие друзья и мужчина, который знал его лучше, чем он сам.

Он успел принять душ, выпить какао и переодеться — надел тот самый серый свитер, подаренный Арсением, — когда в дверь позвонили. Часы показывали половину четвертого.

— Открывай, полиция морали! — заорал из-за двери Позов.

— Какая полиция? — крикнул в ответ Матвиенко. — Мы — группа поддержки!

Парень распахнул дверь, и друзья ввалились внутрь с пакетами, коробками и таким количеством шума, будто их было десять. Дима — невысокий, с очень умным лицом, с тортом в руках, который явно весил килограмма три. Серёжа — с солнцезащитными очками, веселый, с бутылкой дорогого виски в одной руке и пакетом яблочного сока в другой.

— О, сок принёс? — спросил Шастун.

— А то, — усмехнулся Матвиенко. — Я, как всегда, трезвенник. Зато на вас насмотрюсь.

— Серёжа, ты меня пугаешь.

— Это он с непривычки, — хмыкнул Позов, ставя торт на стол. — Мы вообще-то поздравлять пришли.

Они обнялись все втроём. Дима сжал Антона так, что хрустнули кости, и шепнул на ухо:

— «Ты сегодня светишься».

Серёжа просто хлопнул по плечу и подмигнул.

Квартира наполнилась смехом. Позов включил музыку — что-то ненавязчивое, джазовое. Матвиенко нарезал сыр и фрукты, пока парень открывал подарки. Куча смешных носков с котами, книга рецептов (Дима намекал, что Шастун должен наконец научиться готовить, а то ведь совсем не умеет), и та самая футболка с надписью «Лучший пассив этой вселенной», от которой Антон спрятал лицо в ладонях, но обещал надеть. Хотя бы раз.

💜💜💜

🤩🤩🤩

— Ладно, ладно, — сказал он, красный как помидор. — Но только если вы выпьете за моё здоровье прямо сейчас. Дима, ты виски, Серёжа — сок. А то у нас один человек трезвый, но мы его не бросаем.

— А я и не жалуюсь, — поднял стакан с соком Серёжа. — За тебя, Шаст. Даже без градусов.

— Слушаюсь! — рявкнул Позов, разливая виски.

Они сидели на диване, болтали, вспоминали старые истории — как парень однажды заблудился в чужом районе, как Матвиенко пытался ухаживать за девушкой и перепутал цветы, как Дима на прошлом дне рождения уронил торт на пол и съел его с пола, потому что «жалко же, блин». Шастун смеялся до колик, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от виски, а от этого дурацкого счастья быть с теми, кто любит его просто так.

Ровно в шесть щёлкнул замок входной двери.

Арсений появился на пороге бесшумно, как всегда. Высокий, широкоплечий — но всё же чуть ниже Антона, что парень про себя очень любил. В чёрной рубашке с закатанными рукавами. Ему было сорок три, и выглядел он так, будто время не властно над ним — только лёгкая седина на висках и твёрдая линия челюсти.

— О, явился, — сказал Позов. — А мы думали, ты сбежал с любовницей.

— Любовница у меня одна, — мужчина прошёл к дивану и, не глядя на друзей, наклонился к парню, поцеловав того в макушку. — И он сидит сейчас красный, как помидор.

Шастун пихнул его локтем, но улыбнулся. Попов протянул ему небольшую коробку, перевязанную бархатной лентой. Не картонную — настоящую, из плотного материала.

— Открывай, — сказал он коротко.

Антон развязал ленту, снял крышку и замер. На чёрном бархате лежал браслет из белого золота. Тонкий, изящный, с крошечной гравировкой на внутренней стороне. Парень поднёс его к свету и прочитал:

«Шастуну. Терпи. Я люблю тебя.»

— Арсень... — голос сел. — Ты... это...

— Тебе идёт, — спокойно ответил Арсений, беря браслет и застёгивая его на запястье Шастуна. Он задержал ладонь Антона в своей чуть дольше, чем нужно, и провёл большим пальцем по костяшкам. — Не снимай. Никогда.

В комнате повисла тишина. Дима и Серёжа переглянулись. Потом Матвиенко шмыгнул носом и сказал:

— Бля, Арс, ты бы предупредил. У меня теперь сопли на торт капают.

— Не капай, — усмехнулся мужчина, не отрывая взгляда от парня. — Ещё пригодится.

Они пили чай с тортом, ели фрукты. Попов сидел рядом с Шастуном — так близко, что их бёдра касались. И весь вечер он то клал руку Антону на колено, то поправлял воротник его свитера, то заправлял за ухо выбившуюся прядь. Каждое прикосновение было мимолётным, почти случайным, но парень чувствовал их всем телом. А один раз Арсений провёл кончиками пальцев по внутренней стороне его запястья — там, где бился пульс, — и задержался на секунду.

Шастун чуть не поперхнулся чаем.

Позов, сидевший напротив, подозрительно прищурился, но ничего не сказал.

Потом мужчина наклонился к самому уху Антона и прошептал:

— Хочу, чтобы они уже пошли. Ты слишком хорошо сегодня выглядишь.

— Потерпи, — ответил парень, чувствуя, как мурашки бегут по спине от горячего дыхания на шее. — Друзья же.

— Я терпел тридцать пять лет до тебя. Ещё час потерплю.

Он не убрал лицо сразу. Секунду он просто стоял так, носом в волосах Шастуна, вдыхая запах его шампуня. И только потом выпрямился и снова стал невозмутимым Поповым.

Когда гости наконец собрались, было уже около одиннадцати. Дима обнял Антона так, что хрустнули кости, и прошептал на ухо:

— «Смотри, не перетрудись там. Арсений глазами уже тебя раздел».

Матвиенко пожал парню руку — крепко, по-мужски, но с хитринкой — и сказал, чуть повысив голос, так, чтобы Арсений точно услышал:

— Шастун, если завтра не будешь выходить на связь — мы поймём. Только полежи там с толком.

Мужчина, стоявший в проходе скрестив руки, не сказал ни слова. Но взгляд у него был такой, что Серёжа торопливо добавил: «Ладно-ладно, уходим. С днём рождения!» — и буквально вытолкал Позова в прихожую.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.

В коридоре стало тихо. Так тихо, что слышно было, как тикают часы на кухне.

💜💜💜

🤩🤩🤩

Шастун прислонился спиной к двери и выдохнул. Глаза закрылись сами собой. Он чувствовал, как бешено колотится сердце — от виски, от смеха, от того, как Попов смотрел на него весь вечер.

— Открывай глаза, — раздался низкий голос совсем рядом.

Антон послушался. Арсений стоял в двух шагах. Свет из спальни падал ему на лицо, делая черты жёсткими, почти опасными.

Но глаза — глаза были тёплыми.

— Иди сюда, — сказал он.

Тот сделал шаг. Потом ещё один. Мужчина не двигался — ждал, пока сам подойдёт. И когда между ними не осталось расстояния, он медленно поднял руку и провёл костяшками пальцев по щеке парня — от скулы до подбородка. Легко, едва касаясь. Шастун выдохнул ему в губы.

— Ты дрожишь, — заметил Попов.

— Это от тебя.

Арсений чуть улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую никто не видел, кроме Антона. Потом взял его лицо в обе ладони. Ладони были широкими, шершавыми и такими родными. Большие пальцы гладили скулы, водили по краю губ.

— С днём рождения, Антош, — прошептал мужчина.

И поцеловал.

Сначала — просто прикосновение. Губы сухие, мягкие, чуть прохладные. Парень замер, чувствуя, как по спине разливается тепло. Попов не торопился. Он целовал его медленно, вдумчиво, будто пробовал на вкус. Нижняя губа, потом верхняя, потом лёгкий укус, от которого Шастун тихо охнул.

— Тихо, — прошептал Арсений прямо в губы. — Никого нет. Можешь не сдерживаться.

Он углубил поцелуй. Одна его рука скользнула на затылок Антона, перебирая волосы, другая легла на поясницу, притягивая ближе. Парень обхватил его за шею, пальцами вцепился в воротник рубашки. Поцелуй становился глубже, жарче — языки встретились, и тот застонал ему в рот.

Мужчина прижал его к стене — аккуратно, но твёрдо, вжимая бёдрами. Шастун почувствовал, как напряглось тело Попова, как твёрдое прижалось к его животу.

— Арсень... — выдохнул он, отрываясь на секунду, чтобы вдохнуть.

— Молчи, — шепнул Арсений и снова накрыл его губы своими.

Он целовал так, будто хотел запомнить каждую деталь — как дрожат ресницы Антона, как сбивается его дыхание, как он тихо скулит, когда мужчина прикусывает нижнюю губу.

Нежно и грубо одновременно. Контролируемо.

— Весь день ждал, — проговорил Попов, отстраняясь ровно настолько, чтобы говорить. Лоб прижат ко лбу, дыхание смешивается. — Весь день смотрел на тебя и сходил с ума.

— А я думал, ты просто терпеливый, — прошептал парень, не открывая глаз.

— Терпеливый. Но не бесконечно.

Он поцеловал его в уголок губ, потом в щеку, потом в шею — туда, где бьется пульс. Шастун запрокинул голову, вжимаясь затылком в стену. Арсений провёл губами по ключице, поверх свитера, и прошептал:

— А теперь иди в спальню. Я покажу тебе настоящий подарок.

— А если я не пойду? — выдохнул Антон, всё ещё не открывая глаз.

— Пойдешь, — мужчина отстранился, взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя. В его взгляде горело что-то тёмное, обещающее. — Ты же знаешь, что со мной спорить бесполезно.

Парень послушно кивнул и, всё ещё дрожа, сделал первый шаг в сторону спальни.

Попов пошёл следом, и свет из коридора погас.

***

🤩🤩🤩🤩🤩
— Короче — кинню Диму и Серёжу, хи-хи 🥴🥴🥴
— Первая — нежная (ну и не только) зарисовочка. Вторая — горячая, будет уже около полуночи, как всегда, можно сказать, как продолжение этой!!
— Надеюсь, вам понравилось, потому что мне что-то не очень, но ладно — главное, чтобы вам, котята, было интересно ❤️‍🩹🥺

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Спасибо, Арсень. Это лучший подарок.»

***

В спальне горел только ночник — мягкий, тёплый, приглушенный. На кровати, поверх идеально выглаженного белого белья, Арсений разложил несколько вещей: шёлковый чёрный плед, маленькую баночку с лубрикантом и наручники, обитые мягкой замшей. Нестрашные. Игрушечные почти. Но Антон знал — замша не делает их менее надёжными.

— Раздевайся, — сказал мужчина, закрывая дверь и поворачивая ключ. — Не спеша.

Парень стянул серый свитер, расстегнул джинсы. Руки чуть дрожали — от волнения, от предвкушения. Тот смотрел на него тяжело, не мигая, и от этого взгляда кожа покрывалась мурашками.

— Подойди.

Шастун подошёл. Попов взял его за талию, притянул к себе и поцеловал — совсем не так, как в коридоре. Теперь грубо, требовательно, кусая нижнюю губу, вжимая спиной в стену. Антон застонал ему в рот, цепляясь за воротник рубашки. Арсений прижал его бедрами, давая почувствовать, как он уже возбужден.

— Ложись, — коротко приказал он, отстраняясь.

Парень послушно лег на кровать. Мужчина навис сверху, медленно расстёгивая пуговицы на своей рубашке. Потом снял её, бросил на пол и провёл ладонью по груди Шастуна — от ключиц до низа живота, не торопясь, дразня.

— Сегодня ты получишь всё, — проговорил он, наклоняясь и проводя языком по соску. — Всё, что ты любишь. И немного того, чего боишься.

Тот выгнулся, когда зубы сомкнулись на чувствительной коже. Попов целовал его живот, спускался ниже, ниже, пока не коснулся губами паха. Антон вцепился в простыни.

— Арсень, пожалуйста...

— Что «пожалуйста»? — Арсений поднял голову, и в его глазах горел опасный огонь. — Говори.

— Не дразни. Я не выдержу.

— Выдержишь.

Но он всё же сжал ладонью его член, провёл большим пальцем по головке, собирая смазку. Парень закусил губу, чтобы не закричать. Мужчина двигал рукой медленно, ритмично, не давая ускориться, и когда тот уже был на грани — убрал руку.

— Нет, — выдохнул Шастун. — Арс, не смей.

— Не смей — это к кому? — усмехнулся Попов, беря с тумбочки баночку с лубрикантом. — Я здесь главный. Не забыл?

Тот помотал головой. Арсений выдавил гель на пальцы, потёр, согревая, и раздвинул Антону ноги коленом.

— Расслабься, — сказал он мягче. — Я медленно.

Первый палец вошёл легко — парень уже был влажным от возбуждения. Но мужчина не спешил. Он двигал им внутри, растягивая, привыкая, пока Шастун не начал сам подаваться навстречу.

— Ещё, — прошептал Антон. — Давай.

Второй палец вошёл с лёгким сопротивлением. Мужчина терпеливо массировал стенки, раздвигал их, разминал, пока мышцы не стали мягкими, податливыми. Он следил за лицом парня — каждую гримасу, каждый вздох.

— Третий?

— Да, — выдохнул тот. — Пожалуйста.

Третий палец вошёл туже. Шастун напрягся на секунду, выдохнул сквозь зубы, и Попов замер, давая привыкнуть. Потом начал двигаться — медленно, глубоко, растягивая, нажимая на ту самую точку, от которой у Антона темнело в глазах.

— Вот так, — проговорил Арсений, наблюдая, как парень выгибается, хватает ртом воздух. — Смотри на меня. Не закрывай глаза.

Шастун смотрел. Мужчина двигал пальцами быстрее, жёстче, надавливая на простату каждый раз, когда входил до конца. Антон застонал — громко, срываясь на всхлип.

— Я сейчас... — прохрипел он. — Ещё немного...

— Нет, — Попов резко убрал пальцы. — Не сейчас.

Парень вскрикнул от пустоты, от разрыва. Арсений наклонился, поцеловал его в лоб, потом в губы — нежно, почти ласково.

— Терпи, — прошептал он. — Я говорил — ты получишь всё.

Он надел презерватив, смазал себя и встал между ног Шастуна. Медленно вошёл — на полдюйма, замер, давая привыкнуть. Антон замер тоже, чувствуя, как его наполняет тепло, как мышцы растягиваются, принимая.

▪️▪️▪️

— Хорошо? — спросил мужчина.

— Очень, — выдохнул парень. — Двигайся.

Попов начал двигаться. Сначала плавно, неглубоко, почти нежно. Провёл рукой по бедру Шастуна, погладил, сжал. Поцеловал в шею, в плечо, оставляя легкие следы. Это было похоже на танец — медленный, чувственный, когда каждое движение — как обещание.

Но Антон знал, что обещания Арсений не бросает.

— Сильнее, — попросил он. — Я не сломаюсь.

Взгляд мужчины изменился. Стал жёстче, темнее. Он вышел почти полностью и вошёл резко — глубоко, на всю длину, так, что парень вскрикнул и вцепился ему в спину.

— Вот так? — спросил Попов низко, начиная жёсткий, глубокий ритм.

— Да, — выдохнул тот, теряя связь с реальностью.

Арсений вколачивался в него с каждым толчком, держа за бёдра, сжимая так, что останутся синяки. Он был грубым, но контролируемым — знал, где граница, где ещё можно, а где уже нельзя. Шастун кричал, царапал спину, плакал от переизбытка ощущений.

— Ещё, — хрипел он. — Не останавливайся.

Мужчина перевернул его на живот, приподнял бедра и вошёл снова — теперь ещё глубже. Антон уткнулся лицом в подушку, сжимая её зубами. Попов наклонился, прижался грудью к его спине, поцеловал в загривок и задвигался — резко, ритмично, с каждым разом набирая скорость.

— Ты мой, — прорычал он в ухо. — Слышишь? Только мой.

— Твой, — простонал парень. — Весь.

Он кончил первым — от резкого толчка прямо в простату, с криком, дрожа всем телом, рассыпаясь на тысячу осколков. Арсений вошёл ещё пару раз и замер, кончая следом, глухо зарычав и вжимаясь бёдрами так сильно, что Шастун потерял дыхание.

Они лежали в тишине. Мужчина аккуратно вышел, снял презерватив, бросил его. Потом лёг рядом, притянул Антона к себе, обнял, поглаживая по спине.

— Живой? — спросил он тихо.

— Не знаю, — прошептал парень, утыкаясь носом ему в шею. — Кажется, меня разобрали на запчасти.

— Я соберу, — поцеловал его в макушку Попов. — Ты же знаешь.

Шастун улыбнулся в его кожу. Снаружи уже светало. Двадцатое апреля вступало в свои права, но им было всё равно.

У них была ещё целая жизнь.

— Ещё раз с днём рождения, Антош, — прошептал Арсений.

— Спасибо, Арсень, — ответил тот. — Это лучший подарок.

— Это только начало. У нас ещё много лет.

И они уснули — переплетённые, уставшие, счастливые. А на запястье Антона тихо блестел браслет с надписью:

«Терпи. Я люблю тебя.»

***

🩶🩶🩶🖤🖤
— Что-то получилось такое на лайте — просто чтобы расслабиться и спокойно уснуть!! По нашей давней традиции: вы этого не видели, я этого не писала))🥴
— Сладких снов, котята 🥺❤️‍🩹❤️‍🩹

#зарисовочкиПоповаиШаста

🩶 🖤🖤🖤🩶
Не переживайте, котята, я уже тихонько дописываю милую, уютную, вайбовую, целовательную, вкусную зарисовочку по этой фоточке Арсения..) 😉😉😉

#монтируетМатвиенко

Зарисовка:

«Прекрати, я как муха в варенье сейчас буду.»

***

Утро не спешило к ним в спальню. Оно лениво пробивалось сквозь полупрозрачные шторы, золотя пылинки в воздухе и мягко подсвечивая беспорядок на кухне. Вчерашняя кружка Антона, забытая на краю стола, стопка каких-то деловых бумажек, которую Арсений так и не разобрал, и две тарелки с заветным сокровищем.

— Это не трубочки, это вафли сгущённые, — сонно пробормотал парень, сидя... не на коленях, а рядом, впритык, положив ноги на бедро мужчина. Потому что Шастун выше на пару сантиметров, и сидеть на Попове — это неудобно, зато можно уткнуться носом в его макушку и чувствовать себя самым безопасным местом на свете. Он зевнул и откусил хрустящий край, вымазав нос в тягучей карамели.

— Трубочки это было в детстве, а это — ностальгия, — поправил его Арсений, обнимая того за талию так, будто тот мог в любой момент испариться. Одной рукой он удерживал Антона, а второй поднёс к его губам свою вафлю. — На, попробуй эту. Там сгущёнки больше.

Тот послушно открыл рот, даже не думая откусывать сам — зачем, если есть мужчина? Жуя, он откинул голову назад, утыкаясь затылком в плечо Попова (пришлось чуть сползти вниз, но это удобно), и прикрыл глаза.

— Ты мне всю кофту сейчас закапаешь.

— И что? Я тебе новый куплю, — выдохнул Арсений ему прямо в... кадык, если честно — из-за разницы в росте целовать макушку неудобно. Зато можно губами скользнуть по шее. Поцелуй вышел тягучим — сначала просто прикосновение сухих губ к солоноватой коже, потом чуть влажнее, с намёком. Парень выгнулся, подставляясь, но тут же рассмеялся, потому что тот чиркнул щетиной.

— Прекрати, я как муха в варенье сейчас буду.

— Вкусная муха, — отрезал Арсений и спрятал лицо у Шастуна в плече (так удобнее — там есть ложбинка, и мужчина идеально в неё помещается), просто дыша им. Это было главное в этих отношениях — молчаливое «ты у меня есть».

А потом был этот поцелуй. Он не планировался — просто Антон доел вафлю, облизнул пальцы и повернул голову. Мужчина в этот момент как раз отставил кружку, и они столкнулись взглядами. Секунда. Две.

Парень наклонился первым — потому что это проще, когда ты выше, и можно аккуратно нависнуть, не давя, а предлагая. Он взял лицо Попова в ладони, пальцами в сладких разводах, провёл большими пальцами по скулам — нежно, почти невесомо. А потом поцеловал.

Сначала в уголок губ — пробуя. Затем чуть смелее — в саму губу, мягко прихватывая её нижнюю, втягивая, словно тот самый прилипший сахар. Арсений выдохнул ему прямо в рот, расслабленно, и ответил. Его ладонь скользнула Шастуну на затылок, не сжимая, а просто держа — чтобы тот не передумал, чтобы никуда не делся.

🌌🌌🌌

Поцелуй углублялся медленно — неторопливо, со вкусом вчерашнего кофе и утренней сгущёнки. Язык скользнул по губе Антона, спрашивая разрешения, и получил его — со сладким, приглушённым звуком, похожим на «м-м-м». Парень чуть прикусил мужчине нижнюю губу — не больно, скорее играя, и тут же зализал, извиняясь. Это был поцелуй, в котором некуда спешить: влажный, глубокий, с паузами, когда они отстранялись на миллиметр — просто чтобы посмотреть в глаза, улыбнуться друг другу и снова вернуться. У Шастуна дрогнули ресницы, когда Попов провёл носом по его щеке, смешивая дыхание. А потом — ещё раз, уже жаднее, с тихим стоном в губы, когда ладонь на затылке чуть сжалась.

И, наконец, они отлипли друг от друга с тихим, мокрым звуком. У Антона были припухшие, блестящие губы, размазанная сгущёнка на подбородке и абсолютно счастливый взгляд. Арсений смотрел на него снизу вверх (вот тут разница в росте становится плюсом) и улыбался так, будто увидел впервые.

— Так, — выдохнул мужчина, проводя пальцем по разводам на футболке парня. — Ты идёшь в душ. Я мою посуду. И потом мы доедаем эту треклятую вафлю пополам.

— А если я не хочу в душ один? — капризно протянул Шастун, уже зная ответ.

Мужчина тяжело вздохнул (для вида), встал и протянул руку. Не подхватывая на руки (кто бы сомневался), а просто сцепляя пальцы — крепко, надёжно. И повёл в ванную за собой, чуть обгоняя, чтобы открыть дверь.

— Залазь уже, долговязый, — буркнул он ласково.

Антон фыркнул, вошёл и потянул Попова за собой за ворот футболки. И когда включилась вода и всё скрылось за матовым стеклом, в квартире остались только пустые тарелки, забытая трубочка (нет, всё-таки трубочка) и огромное, липкое, почти осязаемое счастье.

***

🌌💙🌌🌌🌌
— Надеюсь, эта зарисовочка вышла такой, какой я писала выше (жду вашу любимую оценочку в комментариях!!)
— Простите, что опять пропала — дела, учёба, проблемы в жизни... 🥲🥲 обычный круговорот, который надо как-то решать, хах.
— Люблю, целую и крепко обнимаю, котята 🥺🥺❤️‍🩹

#зарисовочкиПоповаиШаста

🩵🩵🩵

***

Инверсионный след растаял в небе, но вопрос остался висеть в воздухе, тяжёлый и неотвязный, как запах грозы.

Антон поймал себя на том, что впервые за долгое время думает о прошлом. О шумных улицах, о кофейнях на каждом углу, о горячей воде из крана, о мягкой постели. О родителях, друзьях, коллегах — они, наверное, уже похоронили его мысленно. Эта мысль кольнула совестью, острой и непривычной после месяцев островного существования.

Арсений чувствовал это. Их связь, ставшая уже привычной, как дыхание, доносила до него обрывки чужих воспоминаний — асфальт после дождя, гул моторов, смех многих людей сразу. Для мужчины это были просто картинки, лишенные запаха и вкуса. Но он видел, как они меняют лицо парня, делают его отстранённым, чужим.

Вечером, сидя у костра, Арсений не придвинулся, как обычно. Он сел напротив, глядя прямо в глаза.

— Расскажи, — сказал он негромко, но это не было просьбой. Это было мягкое, но настойчивое требование. — О том мире. Каким ты его помнишь.

Шастун удивился. Мужчина редко спрашивал о большом мире. Тот был для него абстракцией, пугающей и непонятной.

— Зачем?

— Затем, что он часть тебя, — ответил Арсений просто. — А ты — часть меня. Я хочу понять.

И Антон начал рассказывать. О домах, уходящих в небо. О железных птицах, летающих быстрее ветра. О маленьких коробочках, в которых можно увидеть лицо другого человека за тысячи километров. О музыке, которую можно носить в кармане. О вещах, таких привычных для него и таких невероятных для существа, пропустившего целый век.

Тот слушал молча, не перебивая. Только в глазах его зажигались искры изумления, когда парень описывал особенно странные чудеса. А потом, когда рассказ иссяк, он надолго замолчал, глядя в огонь.

— Там много людей, — сказал он наконец. — Ты будешь не один.

— Я и здесь не один, — быстро ответил Шастун, понимая, куда тот клонит.

Мужчина поднял на него взгляд. В тёмных глазах плескалась сложная смесь чувств — благодарность, надежда и что-то еще, более глубокое и собственническое.

— Здесь я могу тебя защитить, — сказал он тихо. — Здесь я знаю каждую волну, каждый камень. А там... — Он поморщился, подбирая слова. — Там я буду никем. Немой, беспомощный... твой груз.

— Ты никогда не будешь моим грузом, — отрезал Антон с неожиданной резкостью. — И не смей так думать.

Арсений улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которая предназначалась только для парня.

— Хорошо. Не буду.

Но ночью, когда Шастун уже задремал в его объятиях, мужчина долго смотрел на спящее лицо, и в его глазах была непривычная уязвимость. Он гладил Антона по волосам, по щеке, осторожно, будто боясь разбудить, и шептал что-то на старом языке, которого парень не понял бы, даже если бы услышал.

Шастун не спал. Он чувствовал это прикосновение, слышал этот шёпот, ощущал через связь то, что Арсений пытался скрыть: страх. Не за себя — за них. За то, что мир, который он не знает, отнимет у него единственное, что стало для него важнее свободы.

Он перевернулся в кольце его рук, лицом к лицу. В темноте блестели глаза мужчины — настороженные, ждущие.

— Я никуда не уйду без тебя, — прошептал Антон, касаясь губами его лба. — Слышишь? Мы решим вместе. Когда придёт время. Если придёт.

Арсений выдохнул — долго, с облегчением, и прижал того к себе так крепко, что стало трудно дышать.

— Ты мой, — прошептал он в его макушку. И в этом было не собственничество, а клятва.

Утром парень проснулся один. Сердце пропустило удар — он сел, оглядываясь, и увидел мужчину у кромки воды. Тот стоял, глядя на горизонт, и в его позе было что-то новое. Не растерянность, не страх. Спокойная, сосредоточенная сила.

Он обернулся, услышав шаги Шастуна по песку. На его лице не было вчерашней уязвимости. Только решимость.

— Я думал, — сказал он просто. — Если мир придет... я должен быть готов. Не быть грузом.

— Ты не...

— Знаю, — перебил Арсений мягко, но твердо. — Ты так говоришь. Но я должен сам знать. Что я могу. Кто я теперь.

⬇️⬇️⬇️

🩵🩵🩵

И он начал тренироваться. По-настоящему. Не просто учиться ходить — учиться владеть своим новым телом. Он таскал тяжёлые бревна для укрепления укрытия, лазал по скалам за кокосами, учился быстро бегать по песку, падая и вставая снова. Антон смотрел и не узнавал его — вчерашнего испуганного, раненого птенца. Перед ним был мужчина. Невысокий, но ладно скроенный, с внезапно прорезавшейся мощью в каждом движении.

А вечерами, уставший до дрожи в мышцах, Арсений падал рядом с парнем и засыпал, положив голову ему на колени, как доверчивый зверь. И в этой позе было столько же силы, сколько и нежности. Он позволял себе быть уязвимым — только с ним.

Только здесь.

Однажды Шастун застал его за странным занятием: мужчина сидел на песке и рисовал. Не наскальные рисунки, а что-то иное. Он водил пальцем, выводя линии, и Антон вдруг узнал — буквы. Старые, дореволюционные, но буквы.

— Что ты пишешь? — спросил он, садясь рядом.

— Имена, — ответил мужчина, не отрываясь. — Своих. С корабля. Чтобы помнить.

На песке было уже несколько имен: Стас, Сергей, Виктор, Дмитрий... Арсений писал медленно, старательно, как ребенок, вспоминая каждую букву.

— Я не хочу забывать, — сказал он тихо. — Они были моей семьёй. А теперь есть только ты.

Он поднял глаза на парня, и в них стояла такая незащищенность, что у Шастуна перехватило горло.

— Я не заменю их, — сказал Антон осторожно.

— Нет, — согласился мужчина. — Ты другое. Ты — моё настоящее. Они — прошлое. Но без прошлого я не стал бы тем, кто встретил тебя.

Он протянул руку и сжал пальцы парня. Простое прикосновение, но в нём было столько силы, что Шастун почувствовал — они справятся. С чем угодно. Даже с миром, который уже начал напоминать о себе новыми знаками.

На следующий день прибой выбросил на берег ещё один обломок. На этот раз — кусок оранжевой спасательной куртки с частично сохранившейся надписью на английском. Антон долго смотрел на него, а потом, не сговариваясь, они вдвоём отнесли его подальше от воды и спрятали под камнями.

Не уничтожили. Но и не дали уплыть обратно, указывая путь.

— Пусть подождёт, — сказал Арсений, глядя на тайник. — Пока мы не решим.

И в этом «мы» была вся суть. Не «я» и «ты». А одно целое, способное принять любое решение, потому что оно будет общим.

Они вернулись к костру, и мужчина, подойдя сзади, обнял парня за плечи, прижимаясь щекой к его виску.

— Ты не жалеешь? — спросил он тихо. — Что остался? Что не ушёл с ними, когда был шанс?

Шастун закрыл глаза, чувствуя тепло его тела, его дыхание, его силу, которая теперь оберегала их обоих.

— Ни разу, — ответил он честно. — Ни одной секунды.

Руки Арсения сжались крепче. И в этом молчаливом объятии было больше слов, чем мог бы вместить любой язык мира.

***

Прошла ещё неделя. Или две. Антон перестал считать дни, растворившись в новом, непривычном ритме, где время измерялось не календарем, а изменениями в мужчине.

Тот менялся каждый день. Не внешне — внешне он оставался всё тем же: чуть ниже парня, с бледной, всё ещё непривычно бледной кожей, которая на солнце не загорала, а лишь слегка розовела. С тёмными волосами, которые он теперь собирал в низкий хвост на затылке — Шастун научил его, и мужчина делал это каждое утро с сосредоточенной, почти ритуальной серьёзностью. С телом, которое постепенно обрастало мышцами, становясь сильным и ладным, но без излишней массивности.

Менялось другое. То, что внутри.

Он стал больше говорить. Слова приходили легче, фразы становились длиннее. Иногда он ловил себя на том, что думает на новом языке, и улыбался этому маленькому чуду. Его голос, по-прежнему низкий и бархатистый, обрёл интонации — мог быть теплым, ласковым, а иногда — твёрдым и властным, особенно когда он говорил о чем-то, в чем был уверен.

И он был уверен во многом. Океан, бывший его домом сто лет, теперь требовал изучения заново. Арсений подолгу сидел у воды, прислушиваясь к чему-то, чего Антон не слышал. Иногда он нырял — глубоко, как раньше, хотя без хвоста его движения в воде были неуклюжими, непривычными.

⬇️⬇️⬇️

🩵🩵🩵

Но он упрямо учился плавать по-новому, и у него получалось. Получалось всё лучше.

Однажды он вынырнул с огромной жемчужной раковиной в руках, сияя улыбкой, которую парень видел всего несколько раз.

— Посмотри, — сказал мужчина, протягивая добычу. Внутри раковины, на бархатной плоти, лежала жемчужина. Крупная, переливающаяся всеми цветами радуги. — Я нашёл её там, глубоко. Очень глубоко. Там, где раньше был мой дом.

«Где раньше был мой дом». Он сказал это спокойно, без горечи. Констатация факта. Шастун взял жемчужину в руки — тёплую, живую — и вдруг понял, что это не просто подарок.

Это часть жизни, которую Арсений оставлял позади.

— Она прекрасна, — сказал он искренне. — Как ты.

Мужчина посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно, с той тихой уверенностью, которая стала его новой чертой, взял жемчужину и протянул обратно.

— Она твоя. Как и я.

Простые слова. Но от них у Антона замерло сердце.

В тот вечер они не разожгли костер. Луна была полной, заливавшей пляж серебристым светом, и было тепло, почти жарко. Арсений долго возился с чем-то в тени скал, а когда вернулся, в его руках были лианы. Сплетенные вместе, с вплетёнными мелкими цветами и перламутровыми ракушками.

— Что это? — удивился парень.

— Я делал это в детстве, — ответил тот, садясь рядом. — Венки. Для праздников. До корабля. — Он помолчал. — Давно. Очень. Не знаю, правильно ли помню.

Он надел венок на голову парня. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Шастун почувствовал, как по затылку пробежали мурашки. Лицо мужчины в лунном свете было серьёзным, почти торжественным.

— В моей культуре, — сказал он медленно, подбирая слова, — это означало... выбор. Не только для праздника. Для жизни. Тот, кто принимал венок, обещал остаться.

Антон смотрел на него, не в силах говорить. Он чувствовал через их связь, чего стоило Арсению это признание. Как он боялся показаться смешным, глупым, старомодным. Как он хотел дать им что-то, что будет значить больше, чем слова.

— Я остаюсь, — сказал парень, касаясь его щеки. — Я уже остался.

Мужчина выдохнул — с облегчением, с тихой радостью. А потом улыбнулся той улыбкой, от которой у того всегда слабели колени.

— Я знаю, — сказал он. — Но хотел, чтобы ты тоже знал. Что я выбираю. Каждый день. Тебя.

Он придвинулся ближе, обхватив лицо Шастуна ладонями. Поцелуй получился медленным, глубоким, без той осторожной неуверенности, что была в первые дни. Арсений целовал так, как учился всему — сосредоточенно, терпеливо, но с напором, который чувствовался в каждом движении. Он вёл. Нежно, но вёл.

Антон позволил. С удивлением обнаружил, что позволял снова и снова, как будто это было самым естественным в мире — подчиняться этой тихой, спокойной силе.

Потом они лежали на песке, глядя на звёзды, и мужчина, обнимавший его со спины, тихо говорил о море. О китах, которые поют на частотах, недоступных человеческому уху. О затонувших кораблях, ставших рифами. О светящемся планктоне, который танцует в волнах в безлунные ночи.

— Я покажу тебе, — пообещал он. — Когда сможешь задерживать дыхание дольше.

— Ты будешь меня учить? — усмехнулся парень.

— Да, — серьёзно ответил Арсений. — Всему, что умею. Чтобы ты был со мной везде. Даже там, под водой.

Он говорил о подводных пещерах с кристально чистой водой. О затонувшем городе, который видел своими глазами. О рыбах, которые доверяли ему, когда он был русалом, и подплывали, чтобы коснуться его чешуи.

— Они меня узнают? — спросил он вдруг задумчиво. — Теперь, когда я другой?

— Узнают, — ответил Шастун уверенно. — Ты всегда будешь собой.

Мужчина замолчал. А потом, сквозь связь, пробилось тепло — счастливое, спокойное, почти детское. И Антон понял, что это, возможно, первый раз за сто лет, когда Арсений чувствует себя просто счастливым. Без страха, без боли, без одиночества.

Они уснули под звёздами, переплетённые, как лианы в венке мужчины. И океан у их ног шептал свою бесконечную песню — уже не проклятия, а благословения.

⬇️⬇️⬇️

🩵🩵🩵

Утром парня разбудил звук. Не привычный — не крик чаек, не шум прибоя, не дыхание Арсения рядом.

Это был гул. Далекий, монотонный, не похожий ни на что в этом мире.

Мужчина уже стоял на берегу, напряженно вглядываясь в горизонт. Он обернулся, и на его лице Шастун увидел тревогу.

— Там, — сказал Арсений, указывая рукой. — Что-то большое. Далеко. Но оно идёт сюда.

Антон подошёл, вгляделся. И увидел. Точку на линии горизонта, которая росла, приближаясь. Форма была неправильной, не круглой, как у рыбацкой лодки. Она была длинной, прямоугольной, с надстройкой.

Корабль. Настоящий, большой корабль.

Они смотрели на него молча, чувствуя, как время ускоряется, как приближающиеся минуты отсчитывают последние часы их рая.

— Мы не готовы, — сказал мужчина тихо. Но в его голосе не было паники. Была решимость.

— Может, они просто пройдут мимо, — ответил парень, хотя сам не верил в это.

Они стояли на песке, держась за руки, и смотрели, как мир, который они построили вдвоём, оказался опять на грани вторжения.

***

‼️ Глава 11/? ‼️

◀️ Предыдущая глава! ❤️‍🩹
▶️ Следующая глава!! 🙇‍♀️

— Сладких снов, котята ❤️😀😀
— Мне, как всегда, важно знать, нравится ли вам этот фанфик, и продолжать ли его! 🥴🥴

#логовоПозова