Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

Больница встретила их запахом хлорки и белым светом, от которого слезились глаза. Антона забрали сразу — ссадины, ушибы, подозрение на трещину в ребре. Арсений сидел в коридоре на жёстком пластиковом стуле, сжимая в руках куртку парня, и смотрел в одну точку.

В голове прокручивалась картинка: связанный Заключённым у трубы. Кровь на лице. Этот ублюдок Макаров, пинающий его, как бездомного пса.

— Арсений? — медсестра выглянула из палаты. — Ваш друг просит вас зайти.

Мужчина встал. Ноги затекли, но он не заметил.

Антон лежал на больничной койке, бледный, с повязкой на рёбрах и пластырем на скуле. Увидев Попова, слабо улыбнулся.

— Ну чего ты такой кислый? — спросил он. — Я жив. Ребро целое, просто трещина. Через пару недель заживёт.

— Две недели, — глухо повторил Граф. Он сел на край кровати, взял того за руку. — Ты останешься у меня. Пока не поправишься.

— Арсений, я в порядке...

— Не спорь, — перебил его Арсений, и в голосе прозвучала сталь. — Ты остаешься у меня. Я буду за тобой ухаживать. Готовить. Водить к врачам. Я не отпущу тебя одного, понял?

Парень посмотрел на него долгим взглядом. В глазах — усталость, но и что-то ещё. Тёплое. Согласное.

— Понял, — тихо сказал он. — Только не души меня своей заботой, ладно?

— Постараюсь, — мужчина наклонился, поцеловал его в лоб. — Спи. Завтра забираю тебя домой.

***

Домой — в квартиру Попова. Спальня с серыми простынями, кухня с вечно грязной кружкой в раковине, диван, на котором они впервые уснули в обнимку.

Граф превратился в наседку.

Он закупил продукты — полезные, лёгкие, те, что можно есть после травм. Научился варить бульоны (получалось так себе, но Заключённый ел и не жаловался). Каждое утро менял повязки, проверял, не опухли ли рёбра, заставлял пить таблетки.

— Ты меня балуешь, — сказал Антон на третий день, когда Арсений принёс ему завтрак в постель. — Я привыкну.

— Привыкай, — ответил мужчина, садясь рядом. — У меня для тебя ещё много баловства.

Парень усмехнулся, но усмешка вышла мягкой.

— Ты изменился, Граф.

— В каком смысле?

— Ты был... колючим. Неприступным. А теперь... ты меня гребешком расчёсываешь по утрам. Я такого не ожидал.

— Я и сам не ожидал, — честно признался Попов. Он провёл рукой по светлым волосам Заключённого, заправил прядь за ухо. — Просто... когда я увидел тебя там, на складе, у меня внутри что-то сломалось. Я понял, что не смогу жить, если с тобой что-то случится. Это не просто слова. Это... страх. Настоящий. Такой, от которого трясёт.

Антон молчал. Смотрел на него своими ясными глазами, в которых отражался утренний свет.

— Я тоже боюсь, — сказал он тихо. — Боюсь, что ты влезешь в очередную драку из-за меня. Что Макаров найдёт способ отомстить. Что однажды ты не успеешь.

— Я всегда успеваю, — твердо сказал Граф.

— Не всегда, — тот коснулся его щеки. — Но я буду надеяться.

***

Шли дни. Медленно, тягуче, как сироп.

Они почти не выходили из квартиры. Парень восстанавливался — синяки желтели и бледнели, трещина в ребре затягивалась, движения становились свободнее. Арсений работал удалённо — договаривался о боях, общался с Виктором, который звонил каждый день с вопросами, когда Граф вернется в ринг.

— Когда он поправится, — отвечал мужчина и клал трубку.

По ночам они смотрели фильмы. Старые, чёрно-белые, которые Заключённый почему-то любил. Попов не понимал, зачем смотреть кино без драк и погонь, но Антон объяснял:

— В них есть что-то честное. Люди смотрят друг на друга и молчат. И это говорит громче слов.

Арсений смотрел на того и понимал, о чём тот говорит.

Они молчали часто. Но это молчание было полным — доверия, покоя, чего-то такого, что мужчина никогда не испытывал. Он привык к шуму ринга, к реву толпы, к крикам секунданта.

А тут — тишина. И в этой тишине он наконец слышал себя.

⬇️⬇️⬇️

На десятый день парень впервые сам встал с дивана, дошёл до кухни и сварил кофе. Попов проснулся от запаха и нашёл его сидящим на подоконнике с кружкой в руках.

— Ты чего встал? — спросил он хриплым со сна голосом. — Тебе нельзя напрягаться.

— Мне надоело лежать, — Заключённый повернулся к нему, и солнечный свет упал на его лицо. Синяки почти прошли, осталась только желтизна под глазом. — Я хочу жить нормально.

Граф подошёл, встал рядом, забрал у него кружку и поставил на стол. Взял его лицо в ладони, повернул к свету, осматривая.

— Ты красивый, — сказал он неожиданно для себя.

Антон удивленно поднял бровь.

— Это комплимент?

— Это констатация факта, — Арсений провел большим пальцем по его скуле, уже зажившей. — Даже со шрамами. Особенно со шрамами.

— Ты странный сегодня, — парень улыбнулся, но в глазах загорелось что-то. То самое, что мужчина видел в первый раз, когда они целовались в подвале. Голод. Желание. Только теперь — не враждебное, а своё, родное.

— Я тебя люблю, — сказал Попов. Просто, без подготовки, глядя прямо в глаза. — Я люблю тебя, Антон. Я не знаю, как это случилось, не знаю, что из этого выйдет, но я люблю тебя. И если ты уйдешь — я сдохну.

Тот замер. Смотрел на него долго-долго, а потом его губы дрогнули.

— Ты идиот, — прошептал он. — Я никуда не уйду. Куда я от тебя денусь? Ты меня победил, Граф. Ещё в тот первый раз. Я просто не сразу понял.

Он потянулся к нему — медленно, осторожно, потому что ребро всё ещё болело. Поцелуй вышел мягким, почти невесомым. Без борьбы. Без напора. Просто губы на губах, дыхание на дыхании.

— Выздоравливай, — прошептал Граф ему в рот.

— Стараюсь, — ответил Заключённый. — У меня отличный мотиватор.

***

Через четыре дня Антону сняли повязку с ребра. Врач сказал, что зажило хорошо, можно потихоньку возвращаться к нагрузкам.

В тот вечер они сидели на балконе, пили чай и смотрели на город. Внизу шумела улица, где-то лаяла собака, горели окна.

— Спасибо, — сказал парень, глядя на огни.

— За что?

— За то, что не бросил. За то, что влез в тот склад. За то, что возишься со мной, как с ребенком.

— Ты не ребенок, — Арсений взял его за руку. — Ты — мой выбор. И я ни о чём не жалею.

Тот прижался к его плечу, закрыл глаза. Дышать стало легче — и не только потому, что зажили ребра.

— Как думаешь, что будет дальше? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил мужчина. — Макаров затаился, но не успокоится. Виктор будет давить, чтобы я выходил на бои. Но это всё — потом. Сейчас... сейчас есть только мы.

— Только мы, — повторил Заключённый.

Они сидели на балконе, пока чай не остыл, а город не затих. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Завтра выходит уже последняя часть, и сразу предупреждаю — она будет с 18+, хи-хи, так что будьте готовы 😉😉😉
— На сегодня это всё. Спасибо, что читаете и ждёте продолжение! Очень надеюсь, что завтра получится порадовать вас не только финалом, но, возможно, и ещё чем-то интересным))

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«В библиотеку? Арс, там же... скучно.»

***

Они оказались в библиотеке не случайно.

Арсений настоял.

У Антона на следующей неделе был важный зачёт, к которому он, как обычно, готовился в последнюю очередь. Дома его постоянно что-то отвлекало — телефон, музыка, какие-то мелочи, да и, если честно, просто не хватало силы воли сесть и учить. Попов это заметил почти сразу.

— Всё, — сказал он накануне вечером, спокойно, но без права на спор. — Завтра после пар идём в библиотеку.

— В библиотеку? — парень тогда скривился. — Арс, там же... скучно.

— Там тихо, — невозмутимо ответил тот. — И ты будешь учить.

Шастун тогда только фыркнул, но внутри почему-то стало тепло — от этой привычной уверенности Арсения, от того, как он берёт всё под контроль, словно знает, что для Антона лучше.

И вот теперь они сидели за одним столом у окна.

Библиотека была почти пустой — середина дня, мягкий свет падал через высокие окна, ложился на стол длинными прямоугольниками. Где-то далеко тихо шелестели страницы, кто-то осторожно проходил между стеллажами.

Перед парнем лежала толстая книга и тетрадь. Перед Поповым — стопка аккуратно разложенных конспектов.

Разница между ними была очевидна.

Арсений сидел прямо, сосредоточенно, иногда переворачивал страницу, делал пометки ровным почерком. Спокойный, собранный, будто сам был частью этой библиотечной тишины.

Шастун же... держался минут десять.

Потом начал постукивать ручкой. Потом стал переворачивать страницы слишком часто. А потом — совсем незаметно — начал рисовать на полях.

Сначала это были линии. Потом маленькие кружки. Потом — какие-то узоры. Он даже не сразу понял, что пишет.

Ручка скользнула ещё раз.

Арсений.

Антон моргнул, уставившись на написанное имя.

— Чёрт... — одними губами прошептал он.

Он поспешно провёл рядом несколько штрихов, пытаясь замазать надпись, но вместо этого рядом само собой появилось маленькое сердечко. Совсем крошечное.

Он застыл.

Щёки начали медленно теплеть.

— Ты серьёзно? — прошептал он себе под нос, будто сердечко нарисовал кто-то другой.

— Что серьёзно?

Голос рядом прозвучал неожиданно близко.

Парень вздрогнул и резко накрыл тетрадь ладонью.

Попов стоял возле стола, держа ещё одну книгу, которую только что взял с полки. Он посмотрел на Шастуна внимательно — слишком внимательно.

— Ты меня напугал, — тихо буркнул Антон.

— Я просто взял книгу, — спокойно ответил тот и сел рядом, ближе, чем обычно.

Слишком близко.

И от этого расстояния парню стало ещё жарче.

Несколько минут они сидели молча. Арсений снова углубился в конспекты, а парень делал вид, что читает. Но взгляд всё время возвращался к закрытой тетради.

Сердечко будто прожигало страницу насквозь.

— Антон, — тихо сказал Попов, не поднимая глаз от текста.

— М?

— Ты уже пять минут читаешь одну и ту же строчку.

Шастун вздохнул.

— Я читаю.

— Ты рисуешь.

— Нет.

Арсений медленно повернул голову и посмотрел прямо на него. Взгляд был мягкий, но настойчивый.

— Покажешь?

Антон тут же покачал головой.

— Там ничего.

Тот чуть наклонился ближе, и его плечо коснулось парня. От этого простого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Тогда почему ты её прячешь?

Шастун молчал.

И в этот момент Попов осторожно поддел край тетради пальцами и чуть повернул её к себе.

Антон не успел остановить.

Имя.

Сердечко рядом.

Повисла тишина — уже не библиотечная, а какая-то личная, напряжённая.

Парень медленно опустил взгляд на стол.

— Это... случайно, — прошептал он.

Арсений не ответил сразу.

Он посмотрел на страницу, потом на Шастуна. Его взгляд стал другим — теплее, мягче, почти ласковым.

— Случайно, значит... — тихо повторил он.

🌌🌌🌌

Антон чувствовал, как у него горят уши.

— Не смотри так, — пробормотал он.

— Как?

— Вот так...

Тот чуть улыбнулся уголком губ.

Он наклонился ближе — медленно, осторожно, будто проверяя, не отстранится ли парень.

Но тот не двинулся.

Только затаил дыхание.

Попов поднял руку и аккуратно коснулся пальцами его подбородка. Очень осторожно, почти невесомо.

Шастун вздрогнул от этого прикосновения — такого неожиданного и тёплого.

— Посмотри на меня, — прошептал Арсений.

Антон медленно поднял глаза.

И в этот момент всё вокруг будто исчезло — библиотека, книги, столы... остались только они двое и тихое, быстрое дыхание.

Попов наклонился ещё ближе.

Парень почувствовал его дыхание у губ — тёплое, осторожное. Сердце билось так громко, что казалось, его услышит вся библиотека.

— Арсений... — выдохнул он почти беззвучно.

Но договорить не успел.

Арсений мягко коснулся его губ.

Сначала очень осторожно — едва-едва, будто проверяя, можно ли. Лёгкое прикосновение, почти невесомое.

Шастун замер.

А потом, когда не последовало ни сопротивления, ни попытки отстраниться, Попов задержался дольше.

Поцелуй стал мягче, глубже, теплее.

Не спешащий.

Его губы чуть прижались к губам Антона, и тот тихо выдохнул прямо в поцелуй, чувствуя, как внутри всё становится мягким, тёплым, почти невесомым.

Парень нерешительно сжал край стола пальцами, а потом — почти не думая — чуть подался вперёд, отвечая.

Совсем несмело.

Арсений это почувствовал.

Его рука мягко скользнула к щеке Шастуна, большой палец осторожно провёл по коже — медленно, успокаивающе.

Поцелуй длился всего несколько секунд, но казался бесконечным.

Тихим. Тёплым. Тайным.

Где-то вдалеке перевернули страницу.

Кто-то прошёл между стеллажами.

Но их никто не заметил.

Попов медленно отстранился, всё ещё оставаясь очень близко. Их лбы почти коснулись.

Антон тяжело дышал, широко раскрыв глаза.

— Теперь понятно, почему ты сюда не хотел, — тихо прошептал Арсений с лёгкой улыбкой.

Парень смущённо отвернулся, пряча лицо за ладонью.

— Ты... ты сам виноват, — пробормотал он.

— В чём?

Шастун замялся.

Потом тихо, почти неслышно:

— В том, что я тебя рисую.

Попов усмехнулся совсем тихо, чтобы не нарушить библиотечную тишину.

Он снова наклонился ближе — уже совсем уверенно — и коротко, быстро коснулся губ Антона ещё раз.

Будто закрепляя.

— Учись, — прошептал он у самого уха. — А вечером повторим.

Парень только спрятал лицо за книгой, но улыбку скрыть уже не смог.

***

🌌🌌🌌🌌🌌
— Меня попросили (и я сама этому очень обрадовалась) написать зарисовочку — просто вайбовую и уютную. Надеюсь, у меня получилось 🥴
— Ждите финал про Графа и Заключённого (там будет много чего интересного почитать)). Всех люблю и целую!! ❤️❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

🧡🧡🧡

Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

Три недели восстановления Антона стали для Арсения испытанием похлеще любого боя.

Не потому, что было тяжело ухаживать — нет. Мужчина менял повязки, варил бульоны, возил по врачам с какой-то почти звериной нежностью, которой сам от себя не ожидал. Тяжело было другое: быть рядом. Каждую минуту. Чувствовать запах его волос, когда засыпал у него на плече. Видеть, как капли воды стекают по его спине после душа. Слышать его смех — тихий, хрипловатый, от которого у Попова внутри всё переворачивалось.

И не прикасаться. Не так, как хотелось.

Потому что парень болел. Потому что ребро. Потому что синяки. Потому что нельзя.

Граф спал на краю кровати, боясь случайно придавить его во сне. Он отводил взгляд, когда Шастун переодевался при нём. Он кусал губы в кровь, когда их пальцы случайно встречались за чашкой кофе.

Заключённый всё видел. И молчал. Но иногда — специально, как казалось Арсению — он делал что-то, от чего у того сносило крышу.

Вот он выходит из душа, полотенце на бёдрах, светлые волосы мокрыми прядями падают на лоб, капли стекают по груди, по животу, ниже. И смотрит — прямо, спокойно, чуть насмешливо.

— Ты слюни пускаешь, Граф.

— Заткнись, — рычит мужчина, отворачиваясь, и сжимает кружку так, что та трещит.

Или вечером на диване. Антон кладёт голову ему на колени, смотрит снизу вверх, гладит пальцем его ладонь — медленно, выписывая круги.

— У тебя пульс участился, — замечает он.

— Врёшь.

— Сердце стучит, Арсений. Я чувствую. Даже через штаны.

И Попов понимает, что это уже не игра.

Это проверка. И приглашение.

Но он ждёт. Терпит. Потому что Шастун заслуживает не только нежности, но и времени.

***

Это случилось в пятницу.

Дождь лил с утра. Серый, нудный, заставляющий хотеть только одного — остаться дома, закутаться в одеяло, никуда не выходить. Именно так они и сделали.

Весь день — на диване. Старый фильм, который Граф не запомнил, потому что всё его внимание было приковано к Заключённому. Тот лежал, положив голову ему на колени. Светлые волосы рассыпались по тёмной ткани штанов, глаза прикрыты, дыхание ровное, грудь медленно поднимается и опускается.

Арсений гладил его по волосам. Медленно, задумчиво, пропуская пряди между пальцами, касаясь кончиками пальцев виска, скулы, края уха. Просто так. Просто чтобы чувствовать.

Антон молчал. Но мужчина знал — он не спит. Дыхание слишком ровное, слишком контролируемое.

— Ты притворяешься, — сказал Попов тихо.

— Немного, — не открывая глаз, ответил парень. — Мне нравится, когда ты меня гладишь. Если бы я признался, что не сплю, ты бы, возможно, перестал.

— Не перестал бы.

— Правда?

Граф не ответил. Просто продолжил водить пальцами по его волосам, спускаясь к шее, к плечу, легонько массируя.

Шастун выдохнул — длинно, почти мурлыкнул — и повернул голову, утыкаясь носом в живот Арсения.

— Ты пахнешь хорошо, — сказал он приглушенно.

— Мы пользуемся одним гелем для душа.

— Значит, я тоже пахну хорошо.

Тот усмехнулся. Сердце колотилось где-то в горле. Рука замерла на чужом затылке, пальцы запутались в светлых волосах.

— Антон, — сказал он. Голос сел, стал низким, хриплым.

— М?

— Ты уже здоров?

Заключённый замер. Медленно поднял голову, посмотрел на него снизу вверх. Взгляд — ясный, острый, без тени насмешки.

— Ты про ребро или про...?

— Про всё.

Антон сел, повернулся к нему лицом, положил ладонь ему на колено. Сжал чуть сильнее, чем нужно.

— Ребро не болит уже неделю. Врач сказал, можно нагрузки. Любые, — он выделил последнее слово. — Ты же был на приеме. Ты всё слышал.

— Я хотел услышать от тебя, — мужчина накрыл его руку своей. — Я не хочу сделать тебе больно.

— Ты никогда не делал мне больно, — тихо сказал парень. — Кроме ринга. Но там мы оба друг друга били. Это другое.

Они смотрели друг на друга. Дождь барабанил по стеклу. Где-то внизу лаяла собака. Мир существовал — где-то там, за окном, далеко и неважно.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

— Ты хочешь? — спросил Попов. Прямо. Без экивоков.

— Хочу, — так же прямо ответил Шастун. — Давно. Очень давно. Я ждал, пока ты спросишь.

— Я ждал, пока ты поправишься.

— Я поправился, Арсений. Давно.

Граф смотрел на него. На спокойное лицо, на ясные глаза, на то, как Заключённый дышит — ровно, глубоко, без тени страха.

И понял, что больше ждать нельзя. И не нужно.

Он протянул руку, взял лицо Антона в ладони — большие, грубые, с разбитыми костяшками — и притянул к себе.

Поцелуй вышел медленным. Очень медленным. Не нападением, не борьбой, а вопросом и ответом одновременно. Арсений вёл губами по его губам — верхней, нижней, уголкам — пробуя на вкус, запоминая. Тот ответил — мягко, доверчиво, раскрываясь навстречу.

— Пойдём в спальню, — прошептал мужчина ему в губы.

— Пойдём, — так же тихо ответил парень.

***

В спальне было полутёмно. Шторы задёрнуты, только узкая полоса серого света из-за них падала на кровать, на пол, на стены.

Попов зашёл первым, включил ночник — тёплый, приглушенный свет упал на подушки. Шастун стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел.

— Иди сюда, — позвал Граф, садясь на край кровати.

Заключённый подошёл. Встал между его разведенных коленей, положил руки ему на плечи. Тот обхватил его за талию, притянул ближе, уткнулся лицом в живот. Вдохнул — тепло, знакомо, родно.

— Ты пахнешь домом, — сказал он глухо.

— Это потому что я дома, — ответил Антон, запуская пальцы в его тёмные волосы.

Они замерли так на несколько секунд. Дышали в унисон. Слушали дождь.

— Раздень меня, — сказал парень тихо. — Пожалуйста.

Арсений поднял голову, посмотрел на него. Кивнул.

Он стянул с него футболку — медленно, поддевая ткань пальцами, ведя ими по животу, по бокам, по груди. Шастун поднял руки, помогая, и замер — обнаженный по пояс, в одних домашних штанах, светлый, уязвимый.

— Ты красивый, — сказал мужчина. — Я уже говорил?

— Говорил. Но я не против повторов.

Попов провёл ладонями по его плечам, спустился к груди, к соскам — обвёл их большими пальцами, чувствуя, как тот вздрагивает и закусывает губу. Потом ниже — по рёбрам, там, где была трещина, уже зажившая, но ещё чуть чувствительная. Заключённый выдохнул, выгибаясь навстречу.

— Больно?

— Нет. Хорошо.

Граф потянул штаны вниз, помогая Антону вышагнуть из них. Остались только боксеры — тонкая ткань, под которой угадывалось всё. Арсений провёл пальцами по чужому бедру, по внутренней стороне, близко-близко, но не касаясь.

— Ты дразнишь, — выдохнул парень, и в голосе появилась хрипотца.

— Да, — честно признался мужчина. — Я хочу тебя раздеть до конца. Но медленно. Чтобы ты чувствовал каждое прикосновение.

Он стянул с него боксеры — последний барьер. Шастун стоял перед ним полностью обнаженный, и Попов замер, рассматривая. Светлые волосы, разметавшиеся по плечам. Тонкая шея, ключицы, грудь, плоский живот, бёдра, и там — между ног — уже возбужденный, напряженный.

— Не смотри так, — сказал Заключённый, отводя взгляд. В голосе — смущение, которого Граф никогда от него не слышал. — Я смущаюсь.

— Не смущайся, — Арсений погладил его по бедру, успокаивающе, потом по животу, по груди, снова по плечам. — Ты идеальный. Я просто... запоминаю. Каждый миллиметр. Каждый шрам. Каждый изгиб.

Антон дрогнул. Не от холода — от слов.

— Раздевайся сам, — сказал он, чуть отступая, давая место. — Я хочу посмотреть на тебя.

Мужчина встал. Снял футболку через голову — резко, без церемоний. Парень смотрел на его торс — широкие плечи, мощная грудь, жёсткие мышцы пресса, татуировки, шрамы. Потом на руки — большие, сильные, с разбитыми костяшками, перемотанные белыми бинтами даже сейчас, дома.

— Твои руки, — прошептал парень, касаясь пальцами его предплечья. — Они тебя убивали. И они же меня спасли.

— Ими я буду любить тебя сегодня, — сказал тот, стягивая штаны. — Если ты позволишь.

— Позволяю, — выдохнул Шастун.

Они стояли друг напротив друга — обнаженные, уязвимые, без масок. Попов шагнул ближе, прижался всем телом, чувствуя чужой жар, чужую дрожь.

— Ты боишься? — спросил он, целуя Заключённого в висок.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

— Немного, — признался Антон, уткнувшись носом ему в шею. — Я никогда... ну, ты знаешь. Я никого не пускал так близко. Никогда.

— Я знаю, — Граф погладил его по спине, по пояснице, медленно, круговыми движениями. — Я буду очень осторожным. Если захочешь остановиться — скажи. Остановимся.

— Не захочу, — твердо сказал тот, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Я хочу тебя. Всё. До конца. Я доверяю тебе, Арсений.

Это имя — не Граф, а настоящее, данное при рождении, — прозвучало так интимно, что у Арсения перехватило дыхание.

— Ложись, — сказал он, помогая парню забраться на кровать.

Шастун лёг на спину, светлые волосы разметались по подушке. Ночник отбрасывал тёплые тени на его лицо, на ключицы, на грудь. Он смотрел на мужчину снизу вверх — доверчиво, чуть настороженно, с биением пульса, которое выдавала яремная вена на шее.

Попов лёг рядом, на бок, опираясь на локоть, и навис над ним, не касаясь. Просто смотрел.

— Ты дрожишь, — заметил он, проводя кончиками пальцев по чужому плечу, спускаясь к локтю, к запястью.

— Волнуюсь, — честно ответил Заключённый. — И немного мёрзну.

— Я согрею.

Граф накрыл его тело своим — осторожно, чтобы не придавить. Прижался грудью к груди, бёдрами к бёдрам, щекой к щеке. Антон выдохнул — длинно, с облегчением, — и обхватил его руками за спину, прижимая ближе.

— Так лучше, — прошептал он.

— Так лучше, — согласился Арсений.

Они лежали, переплетённые, слушая дыхание друг друга. Мужчина целовал его — висок, скулу, уголок губ, подбородок, шею. Легко, почти невесомо, оставляя дорожку тепла.

Парень таял. Пальцы его впивались в спину Попова, потом расслаблялись, потом снова сжимались.

— Арсений, — позвал он.

— М?

— Хватит нежностей. Я хочу большего.

Граф отстранился, посмотрел ему в глаза. В них — нетерпение и желание, но и страх — маленький, тщательно спрятанный.

— Я не хочу сделать тебе больно, — повторил он. — Твой первый раз должен быть особенным. Не быстрым. Не грубым.

— Тогда сделай его особенным, — выдохнул Шастун. — Но сделай.

Арсений кивнул. Потянулся к тумбочке, достал смазку — флакон, который купил на прошлой неделе, просто на всякий случай, надеясь и боясь, что он понадобится.

— Ты подготовился, — заметил Заключённый, краем глаза увидев.

— Я надеялся, — честно сказал мужчина, выдавливая немного на пальцы. — Очень сильно надеялся.

Антон усмехнулся, но усмешка тут же сошла с лица, когда Попов опустил руку между его ног.

— Расслабься, — прошептал тот, целуя его в шею, в ключицу, в грудь. — Доверься мне. Я не сделаю больно.

Парень закрыл глаза. Выдохнул. И Граф почувствовал, как уходит напряжение из его тела — плечи опустились, бёдра расслабились, дыхание стало глубже.

— Так, — одобрил Арсений. — Молодец.

Он начал с того, что просто гладил — внутреннюю сторону бедра, мошонку, основание члена. Легко, дразняще, не задерживаясь. Шастун застонал — тихо, сдавленно, вжимаясь тазом в его руку.

— Не торопись, — остановил его мужчина. — Мы никуда не спешим.

Он нанёс ещё смазки на пальцы и медленно, круговыми движениями, начал гладить анус Заключённого. Тот вздрогнул, напрягся — рефлекторно, неконтролируемо.

— Ш-ш-ш, — Попов поцеловал его в уголок губ, погладил свободной рукой по животу, успокаивая. — Это я. Только я. Никто чужой.

— Знаю, — выдохнул Антон, заставляя себя расслабиться. — Просто... непривычно.

— Привыкнешь, — пообещал Граф. — Я сделаю так, чтобы тебе понравилось.

Первый палец вошёл легко — смазка, медленное давление, пауза, снова давление. Парень закусил губу, брови сошлись к переносице, но он не отстранился, не попросил остановиться.

— Больно? — спросил Арсений, замирая.

— Немного, — честно ответил тот. — Непривычно. Чувствую тебя.

— Это хорошо. Ты должен меня чувствовать.

Мужчина начал двигать пальцем — медленно, осторожно, не вынимая полностью, просто давая привыкнуть к ощущению. Второй рукой он гладил Шастуна по бедру, по животу, по груди — отвлекая, успокаивая.

— Добавлю второй, — предупредил он. — Будет теснее.

— Давай, — выдохнул Заключённый.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

Второй палец вошёл труднее. Антон напрягся, вцепился в простыни, задышал чаще — короткими, поверхностными вдохами.

— Дыши глубже, — сказал Попов, замирая. — Со мной. Вдох — выдох. Я жду.

Парень послушно сделал глубокий вдох, на выдохе расслабился, и второй палец скользнул глубже.

— Умница, — прошептал Граф, целуя его в лоб. — Ты такой молодец. Хорошо расслабляешься.

Он двигал пальцами медленно, разводя их в стороны, растягивая, под разными углами. Искал — и нашёл. Точку, от которой Шастун выгнулся дугой, вскрикнув — громко, не сдержавшись.

— Ах... что это...

— Это простата, — усмехнулся тот, надавив снова, чуть сильнее. Заключённый застонал — низко, тягуче, пальцами вцепившись в плечи Арсения. — Здесь тебе будет хорошо. Запомни это место.

— Я запомню, — выдохнул Антон. — Боже... ещё...

Мужчина добавил третий палец. Теперь парень не сопротивлялся — он плыл, податливый, открытый, постанывающий тихо-тихо, с закрытыми глазами и разметавшимися по подушке волосами.

Попов растягивал его долго. Очень долго. Пальцами внутри — аккуратно, методично, расширяя, подготавливая. Губами снаружи — целуя каждый сантиметр доступной кожи: шею, ключицы, грудь, живот, внутреннюю сторону бедер.

Шастун дрожал. Стонал. И не просил остановиться.

— Хватит, — выдохнул он наконец, открывая мутные от возбуждения глаза. — Пожалуйста. Я готов. Я хочу тебя. Внутри.

— Ты уверен?

— Более чем.

Граф убрал пальцы — медленно, осторожно, чтобы не причинить дискомфорта. Заключённый вздохнул с облегчением и тут же напрягся, чувствуя пустоту.

— Иди сюда, — позвал он, раскрывая объятия. — Иди ко мне.

Арсений нанёс смазку на себя — член был твердым, напряженным, готовым. Антон смотрел на него — на его руки, двигающиеся по стволу, на капельку смазки, стекающую на живот, — и облизывал губы.

— Ты большой, — сказал он тихо. — Я боюсь, что не вмещу.

— Вместишь, — мужчина лёг на него, пристроился между разведенных бёдер, опираясь на локти. — Я медленно. Очень медленно. Если будет больно — скажи.

— Скажу, — пообещал парень.

Они смотрели друг на друга. Попов — сосредоточенный, напряженный, сдерживающий себя из последних сил. Шастун — расслабленный, доверчивый, чуть испуганный, но готовый.

— Я люблю тебя, — сказал Граф.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю. А теперь... сделай это.

Головка коснулась входа. Заключённый вздрогнул, замер. Арсений замер тоже — давая привыкнуть к ощущению, не надавливая.

— Дыши со мной, — сказал он. — Вдох.

Антон вдохнул. Мужчина на выдохе начал входить — миллиметр за миллиметром, чувствуя, как тугие мышцы сжимаются вокруг головки.

— Больно? — прошептал он.

— Те... терпимо, — выдохнул парень, вцепившись ему в плечи. — Продолжай.

Попов вошёл ещё на пару сантиметров. Остановился. Шастун дышал открытым ртом, глаза закрыты, на лбу выступила испарина.

— Скажи мне что-нибудь, — попросил он. — Отвлеки.

— Ты самый красивый, — начал Граф, целуя его в щеку. — Самый сильный. Самый смелый. Я никого не хочу, кроме тебя. Только ты. Ты — мой дом. Моя победа. Моя...

Он вошёл до конца — медленно, плавно, останавливаясь, когда Заключённый вскрикнул и замер.

— ...моя жизнь, — закончил он, уткнувшись лицом в чужую шею.

Они лежали неподвижно. Арсений — полностью внутри, чувствуя, как Антон пульсирует вокруг него, как бьётся чужое сердце. Парень — с открытыми глазами, полными слез.

— Ты плачешь? — испугался мужчина, пытаясь отстраниться.

— Не уходи, — Шастун обхватил его ногами за талию, прижимая к себе. — Не вынимай. Не уходи. Пожалуйста.

— Не ухожу, — Попов поцеловал его мокрые ресницы. — Больно?

— Немного. Но это хорошая боль. Я чувствую тебя. Ты внутри меня. Весь.

— Весь, — подтвердил Граф. — И никуда не денусь.

Он ждал, пока его Заключённый привыкнет. Минуту. Две. Пять. Гладил его по спине, по ягодицам, по бёдрами. Целовал лицо — лоб, нос, щеки, губы.

— Двигайся, — прошептал наконец Антон. — Пожалуйста. Я хочу чувствовать.

Арсений начал двигаться. Медленно. Очень медленно — вынимаясь почти полностью и снова входя, плавно, без рывков.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

Парень стонал — тихо, на выдохе, в такт движениям. Его пальцы впивались в спину мужчины, оставляя красные полосы.

— Хорошо? — спросил тот.

— Да, — выдохнул Шастун. — Быстрее. Немного.

Попов прибавил темп. Не намного — так, чтобы движения стали глубже, ритмичнее. Каждый толчок — внутрь, до конца, с тихим влажным звуком.

Заключённый запрокинул голову, открывая шею — длинную, красивую, с биением пульса под тонкой кожей. Граф впился в нее губами, целуя, покусывая, оставляя следы.

— Ты мой, — прошептал он. — Слышишь? Только мой.

— Твой, — выдохнул Антон. — Весь твой. Всегда был твой.

Арсений ускорился снова. Теперь это был не медленный танец — почти ритм боя, но без агрессии. С напором, с силой, но с любовью. Каждый толчок — «люблю», каждый выдох — «твой».

Парень ловил ритм, двигался навстречу, подмахивая бедрами. Он уже не сдерживал стоны — они лились свободно, низкие, хриплые, сводящие с ума.

— Я сейчас, — выдохнул он. — Я сейчас...

— Давай, — мужчина накрыл его член ладонью, сжал, провёл большим пальцем по головке. — Кончай для меня. Хочу видеть.

Шастун кончил — с криком, выгибаясь дугой, вцепившись в плечи Попова ногтями. Тело его содрогалось в долгих, тягучих спазмах, сжимаясь вокруг члена того, и это стало последней каплей.

Граф уткнулся лицом в чужую шею, замер на секунду, а потом его накрыло — волной, судорогой, долгим, низким стоном, который он выдохнул прямо в кожу Заключённого.

Он кончал долго — чувствуя, как тепло разливается внутри, как Антон принимает его, как их дыхание сливается в одно.

***

Они лежали в тишине.

Дождь за окном кончился. Или нет — Арсений не слышал. Он слышал только дыхание парня — ровное, спокойное, и чувствовал, как чужая рука гладит его по затылку.

— Ты меня не раздавил, — сказал Шастун, когда дыхание выровнялось. — Я думал, ты тяжелее.

— Я на локтях держался, — усмехнулся тот, не открывая глаз.

— Молодец. Тактичный.

Мужчина осторожно вышел из него — медленно, чтобы не причинить боли. Заключённый вздохнул, поморщился, но не сказал ни слова.

— Больно? — спросил Попов, перекатываясь на бок и притягивая Антона к себе.

— Немного. Но это хорошая боль, — повторил парень, утыкаясь носом ему в грудь. — Как после хорошей тренировки.

— Я рад, что тебе понравилось.

— Ты серьезно? — Шастун поднял голову, посмотрел на него. В глазах — смесь усталости, счастья и чего-то озорного. — Это было... я даже не знаю, как описать. Лучше, чем я представлял.

— А ты представлял?

— Много раз, — признался Заключённый. — Но в моих фантазиях всё было быстрее и грубее. А ты... ты был таким нежным. Я не ожидал.

— Ты заслуживаешь нежности, — Граф провёл рукой по его спине, согревая. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего.

— У меня уже есть самое лучшее, — Антон поцеловал его в грудь, туда, где билось сердце. — Ты.

Они лежали в полутьме, переплетённые, мокрые от пота и смазки, пахнущие друг другом. Арсений натянул одеяло, укрыл их обоих, прижал того крепче.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Счастливым, — просто ответил парень. — И немного разбитым. В хорошем смысле.

— Поспи, — мужчина поцеловал его в макушку. — Я никуда не уйду.

— Я знаю, — Шастун закрыл глаза и через несколько секунд уже спал — глубоко, без снов, с легкой улыбкой на губах.

Попов смотрел на него. На светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На расслабленное лицо. На следы от поцелуев на шее, на плечах. И чувствовал, как наполняется чем-то огромным, тёплым, на что у него не было названия.

Не любовь. Любовь он уже знал.

Это было больше.

Это было «дом».

Он подтянул одеяло повыше, прижал своего Заключённого к себе и закрыл глаза.

За окном занимался рассвет. Где-то в городе просыпались люди, ехали машины, начинался новый день. Но здесь, в этой комнате, время остановилось.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Ну что ж, эта длинная, очень длинная (как для зарисовки) история подошла к концу. Мне всегда тяжело отпускать свои работы, как и эту. Самое главное для меня — надеюсь, что вам она понравилась!! 🙏🙏🙏
— Сладких снов, котята ❤️‍🩹🫂

⬅️ Предыдущая часть) ❤️🫂

#зарисовочкиПоповаиШаста

🩶🩶🩶🩶🩶🩶🩶

Сегодня особенно хочется тепло поздравить Антона с днём рождения!! 🥺🥺

Пусть каждый день ему приносит радость, вдохновение и много счастливых моментов. Он — человек, который дарит улыбки, поднимает настроение и делает дни ярче для огромного количества людей.))

Пусть рядом с ним всегда будут те, кто поддерживает и ценит, а впереди ждёт ещё много успехов, тёплых встреч и исполнения самых заветных мечт. Мы его очень любим и ценим, и пусть эта любовь всегда согревает сердце. ❤️‍🩹🫂

P.s Если честно, я вообще умудрилась немного забыться — последнее время столько дел навалилось. Да ещё и эту огромную зарисовочку наконец-то закончила, так что голова была занята только ею....

Но! Завтра (точнее, уже сегодня) обязательно выйдет новая зарисовочка, посвящённая дню рождения Антона — не могу оставить такой день без праздничной истории 🤩🤩

И вот теперь мне очень интересно ваше мнение: какой жанр вы хотите увидеть в этой работе?
Горячую 18+ историю или что-то нежное и уютное, с поцелуйчиками и милыми моментами?) 🙏🙏🙏

🩶💎🩶🩶🩶🩶💎🩶🩶🩶🩶🩶🩶🩶🩶💎🤩🩶🩶🩶💎🩶🌟

🤩🤩🤩

Зарисовка:

«С днём рождения, Антош.»

***

Утро 19 апреля началось для Антона не с будильника, а с того, что телефон на тумбочке трясся и дребезжал так, будто вот-вот взорвётся. Кто-то из друзей решил, что поздравления в шесть утра — отличная идея. Парень протянул руку, щёлкнул по экрану и услышал сонный, но радостный голос Димы:

— Антон, с днём рождения! Тебе там тридцать пять, а ты ещё спишь? Позор!

— Дим, шесть утра, — простонал тот, зарываясь лицом в подушку.

— О, сорян, я думал семь. Опять бессонница, спал часа три, вот и перепутал. Короче, поздравляю, принесу торт собственноручно. И не надейся, что он диетический.

Шастун хотел ответить что-то колкое, но телефон завибрировал снова. Теперь мама. Со слезами, традиционными «ты мой самый лучший» и обещанием приехать на выходные. Потом Серёжа скинул голосовое:

«Ну что, старик? Сегодня отрываемся так, чтобы ты забыл, сколько тебе лет! Дима уже тесто месит. Я себе сок захвачу, только ты, если можешь, какой-нибудь яблочный прикупи, а то у вас в холодильнике вечный мрак. Жди!».

Антон улыбнулся, потянулся и только тогда заметил, что кровать пуста. Арсения рядом не было. Простынь с другой стороны была холодной — значит, ушёл давно.

— Ну конечно, — буркнул он, нашаривая тапки и халат. — Секреты.

Он вышел в коридор и замер на месте.

Квартира превратилась в территорию праздника. Повсюду — воздушные шары. Огромные золотые, серебристые, несколько чёрных, которые парень любил больше всего. На стене гирлянда с буквами: «Happy birthday!». На полу стоял огромный белый пакет с надписью «Открыть первым!». Шастун заглянул внутрь и достал мягкий серый свитер, который тыкал пальцем в витрине магазина ещё два месяца назад. Он не говорил мужчине, что хочет его. Просто смотрел чуть дольше, чем обычно. А Попов запомнил.

Он всегда запоминал.

На кухонном столе стоял термос, рядом — записка знакомым твёрдым почерком:

«Какао с тремя ложками сахара и молоком, как ты любишь. Не начинай праздник без меня. Вечерний сюрприз будет лучше, чем ты думаешь. Люблю. А.»

Антон прижал бумажку к груди и позволил себе минуту просто улыбаться, как дурак. Ему было тридцать пять. У него была квартира с шарами, тёплый свитер, лучшие друзья и мужчина, который знал его лучше, чем он сам.

Он успел принять душ, выпить какао и переодеться — надел тот самый серый свитер, подаренный Арсением, — когда в дверь позвонили. Часы показывали половину четвертого.

— Открывай, полиция морали! — заорал из-за двери Позов.

— Какая полиция? — крикнул в ответ Матвиенко. — Мы — группа поддержки!

Парень распахнул дверь, и друзья ввалились внутрь с пакетами, коробками и таким количеством шума, будто их было десять. Дима — невысокий, с очень умным лицом, с тортом в руках, который явно весил килограмма три. Серёжа — с солнцезащитными очками, веселый, с бутылкой дорогого виски в одной руке и пакетом яблочного сока в другой.

— О, сок принёс? — спросил Шастун.

— А то, — усмехнулся Матвиенко. — Я, как всегда, трезвенник. Зато на вас насмотрюсь.

— Серёжа, ты меня пугаешь.

— Это он с непривычки, — хмыкнул Позов, ставя торт на стол. — Мы вообще-то поздравлять пришли.

Они обнялись все втроём. Дима сжал Антона так, что хрустнули кости, и шепнул на ухо:

— «Ты сегодня светишься».

Серёжа просто хлопнул по плечу и подмигнул.

Квартира наполнилась смехом. Позов включил музыку — что-то ненавязчивое, джазовое. Матвиенко нарезал сыр и фрукты, пока парень открывал подарки. Куча смешных носков с котами, книга рецептов (Дима намекал, что Шастун должен наконец научиться готовить, а то ведь совсем не умеет), и та самая футболка с надписью «Лучший пассив этой вселенной», от которой Антон спрятал лицо в ладонях, но обещал надеть. Хотя бы раз.

💜💜💜

🤩🤩🤩

— Ладно, ладно, — сказал он, красный как помидор. — Но только если вы выпьете за моё здоровье прямо сейчас. Дима, ты виски, Серёжа — сок. А то у нас один человек трезвый, но мы его не бросаем.

— А я и не жалуюсь, — поднял стакан с соком Серёжа. — За тебя, Шаст. Даже без градусов.

— Слушаюсь! — рявкнул Позов, разливая виски.

Они сидели на диване, болтали, вспоминали старые истории — как парень однажды заблудился в чужом районе, как Матвиенко пытался ухаживать за девушкой и перепутал цветы, как Дима на прошлом дне рождения уронил торт на пол и съел его с пола, потому что «жалко же, блин». Шастун смеялся до колик, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от виски, а от этого дурацкого счастья быть с теми, кто любит его просто так.

Ровно в шесть щёлкнул замок входной двери.

Арсений появился на пороге бесшумно, как всегда. Высокий, широкоплечий — но всё же чуть ниже Антона, что парень про себя очень любил. В чёрной рубашке с закатанными рукавами. Ему было сорок три, и выглядел он так, будто время не властно над ним — только лёгкая седина на висках и твёрдая линия челюсти.

— О, явился, — сказал Позов. — А мы думали, ты сбежал с любовницей.

— Любовница у меня одна, — мужчина прошёл к дивану и, не глядя на друзей, наклонился к парню, поцеловав того в макушку. — И он сидит сейчас красный, как помидор.

Шастун пихнул его локтем, но улыбнулся. Попов протянул ему небольшую коробку, перевязанную бархатной лентой. Не картонную — настоящую, из плотного материала.

— Открывай, — сказал он коротко.

Антон развязал ленту, снял крышку и замер. На чёрном бархате лежал браслет из белого золота. Тонкий, изящный, с крошечной гравировкой на внутренней стороне. Парень поднёс его к свету и прочитал:

«Шастуну. Терпи. Я люблю тебя.»

— Арсень... — голос сел. — Ты... это...

— Тебе идёт, — спокойно ответил Арсений, беря браслет и застёгивая его на запястье Шастуна. Он задержал ладонь Антона в своей чуть дольше, чем нужно, и провёл большим пальцем по костяшкам. — Не снимай. Никогда.

В комнате повисла тишина. Дима и Серёжа переглянулись. Потом Матвиенко шмыгнул носом и сказал:

— Бля, Арс, ты бы предупредил. У меня теперь сопли на торт капают.

— Не капай, — усмехнулся мужчина, не отрывая взгляда от парня. — Ещё пригодится.

Они пили чай с тортом, ели фрукты. Попов сидел рядом с Шастуном — так близко, что их бёдра касались. И весь вечер он то клал руку Антону на колено, то поправлял воротник его свитера, то заправлял за ухо выбившуюся прядь. Каждое прикосновение было мимолётным, почти случайным, но парень чувствовал их всем телом. А один раз Арсений провёл кончиками пальцев по внутренней стороне его запястья — там, где бился пульс, — и задержался на секунду.

Шастун чуть не поперхнулся чаем.

Позов, сидевший напротив, подозрительно прищурился, но ничего не сказал.

Потом мужчина наклонился к самому уху Антона и прошептал:

— Хочу, чтобы они уже пошли. Ты слишком хорошо сегодня выглядишь.

— Потерпи, — ответил парень, чувствуя, как мурашки бегут по спине от горячего дыхания на шее. — Друзья же.

— Я терпел тридцать пять лет до тебя. Ещё час потерплю.

Он не убрал лицо сразу. Секунду он просто стоял так, носом в волосах Шастуна, вдыхая запах его шампуня. И только потом выпрямился и снова стал невозмутимым Поповым.

Когда гости наконец собрались, было уже около одиннадцати. Дима обнял Антона так, что хрустнули кости, и прошептал на ухо:

— «Смотри, не перетрудись там. Арсений глазами уже тебя раздел».

Матвиенко пожал парню руку — крепко, по-мужски, но с хитринкой — и сказал, чуть повысив голос, так, чтобы Арсений точно услышал:

— Шастун, если завтра не будешь выходить на связь — мы поймём. Только полежи там с толком.

Мужчина, стоявший в проходе скрестив руки, не сказал ни слова. Но взгляд у него был такой, что Серёжа торопливо добавил: «Ладно-ладно, уходим. С днём рождения!» — и буквально вытолкал Позова в прихожую.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.

В коридоре стало тихо. Так тихо, что слышно было, как тикают часы на кухне.

💜💜💜

🤩🤩🤩

Шастун прислонился спиной к двери и выдохнул. Глаза закрылись сами собой. Он чувствовал, как бешено колотится сердце — от виски, от смеха, от того, как Попов смотрел на него весь вечер.

— Открывай глаза, — раздался низкий голос совсем рядом.

Антон послушался. Арсений стоял в двух шагах. Свет из спальни падал ему на лицо, делая черты жёсткими, почти опасными.

Но глаза — глаза были тёплыми.

— Иди сюда, — сказал он.

Тот сделал шаг. Потом ещё один. Мужчина не двигался — ждал, пока сам подойдёт. И когда между ними не осталось расстояния, он медленно поднял руку и провёл костяшками пальцев по щеке парня — от скулы до подбородка. Легко, едва касаясь. Шастун выдохнул ему в губы.

— Ты дрожишь, — заметил Попов.

— Это от тебя.

Арсений чуть улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую никто не видел, кроме Антона. Потом взял его лицо в обе ладони. Ладони были широкими, шершавыми и такими родными. Большие пальцы гладили скулы, водили по краю губ.

— С днём рождения, Антош, — прошептал мужчина.

И поцеловал.

Сначала — просто прикосновение. Губы сухие, мягкие, чуть прохладные. Парень замер, чувствуя, как по спине разливается тепло. Попов не торопился. Он целовал его медленно, вдумчиво, будто пробовал на вкус. Нижняя губа, потом верхняя, потом лёгкий укус, от которого Шастун тихо охнул.

— Тихо, — прошептал Арсений прямо в губы. — Никого нет. Можешь не сдерживаться.

Он углубил поцелуй. Одна его рука скользнула на затылок Антона, перебирая волосы, другая легла на поясницу, притягивая ближе. Парень обхватил его за шею, пальцами вцепился в воротник рубашки. Поцелуй становился глубже, жарче — языки встретились, и тот застонал ему в рот.

Мужчина прижал его к стене — аккуратно, но твёрдо, вжимая бёдрами. Шастун почувствовал, как напряглось тело Попова, как твёрдое прижалось к его животу.

— Арсень... — выдохнул он, отрываясь на секунду, чтобы вдохнуть.

— Молчи, — шепнул Арсений и снова накрыл его губы своими.

Он целовал так, будто хотел запомнить каждую деталь — как дрожат ресницы Антона, как сбивается его дыхание, как он тихо скулит, когда мужчина прикусывает нижнюю губу.

Нежно и грубо одновременно. Контролируемо.

— Весь день ждал, — проговорил Попов, отстраняясь ровно настолько, чтобы говорить. Лоб прижат ко лбу, дыхание смешивается. — Весь день смотрел на тебя и сходил с ума.

— А я думал, ты просто терпеливый, — прошептал парень, не открывая глаз.

— Терпеливый. Но не бесконечно.

Он поцеловал его в уголок губ, потом в щеку, потом в шею — туда, где бьется пульс. Шастун запрокинул голову, вжимаясь затылком в стену. Арсений провёл губами по ключице, поверх свитера, и прошептал:

— А теперь иди в спальню. Я покажу тебе настоящий подарок.

— А если я не пойду? — выдохнул Антон, всё ещё не открывая глаз.

— Пойдешь, — мужчина отстранился, взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя. В его взгляде горело что-то тёмное, обещающее. — Ты же знаешь, что со мной спорить бесполезно.

Парень послушно кивнул и, всё ещё дрожа, сделал первый шаг в сторону спальни.

Попов пошёл следом, и свет из коридора погас.

***

🤩🤩🤩🤩🤩
— Короче — кинню Диму и Серёжу, хи-хи 🥴🥴🥴
— Первая — нежная (ну и не только) зарисовочка. Вторая — горячая, будет уже около полуночи, как всегда, можно сказать, как продолжение этой!!
— Надеюсь, вам понравилось, потому что мне что-то не очень, но ладно — главное, чтобы вам, котята, было интересно ❤️‍🩹🥺

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Спасибо, Арсень. Это лучший подарок.»

***

В спальне горел только ночник — мягкий, тёплый, приглушенный. На кровати, поверх идеально выглаженного белого белья, Арсений разложил несколько вещей: шёлковый чёрный плед, маленькую баночку с лубрикантом и наручники, обитые мягкой замшей. Нестрашные. Игрушечные почти. Но Антон знал — замша не делает их менее надёжными.

— Раздевайся, — сказал мужчина, закрывая дверь и поворачивая ключ. — Не спеша.

Парень стянул серый свитер, расстегнул джинсы. Руки чуть дрожали — от волнения, от предвкушения. Тот смотрел на него тяжело, не мигая, и от этого взгляда кожа покрывалась мурашками.

— Подойди.

Шастун подошёл. Попов взял его за талию, притянул к себе и поцеловал — совсем не так, как в коридоре. Теперь грубо, требовательно, кусая нижнюю губу, вжимая спиной в стену. Антон застонал ему в рот, цепляясь за воротник рубашки. Арсений прижал его бедрами, давая почувствовать, как он уже возбужден.

— Ложись, — коротко приказал он, отстраняясь.

Парень послушно лег на кровать. Мужчина навис сверху, медленно расстёгивая пуговицы на своей рубашке. Потом снял её, бросил на пол и провёл ладонью по груди Шастуна — от ключиц до низа живота, не торопясь, дразня.

— Сегодня ты получишь всё, — проговорил он, наклоняясь и проводя языком по соску. — Всё, что ты любишь. И немного того, чего боишься.

Тот выгнулся, когда зубы сомкнулись на чувствительной коже. Попов целовал его живот, спускался ниже, ниже, пока не коснулся губами паха. Антон вцепился в простыни.

— Арсень, пожалуйста...

— Что «пожалуйста»? — Арсений поднял голову, и в его глазах горел опасный огонь. — Говори.

— Не дразни. Я не выдержу.

— Выдержишь.

Но он всё же сжал ладонью его член, провёл большим пальцем по головке, собирая смазку. Парень закусил губу, чтобы не закричать. Мужчина двигал рукой медленно, ритмично, не давая ускориться, и когда тот уже был на грани — убрал руку.

— Нет, — выдохнул Шастун. — Арс, не смей.

— Не смей — это к кому? — усмехнулся Попов, беря с тумбочки баночку с лубрикантом. — Я здесь главный. Не забыл?

Тот помотал головой. Арсений выдавил гель на пальцы, потёр, согревая, и раздвинул Антону ноги коленом.

— Расслабься, — сказал он мягче. — Я медленно.

Первый палец вошёл легко — парень уже был влажным от возбуждения. Но мужчина не спешил. Он двигал им внутри, растягивая, привыкая, пока Шастун не начал сам подаваться навстречу.

— Ещё, — прошептал Антон. — Давай.

Второй палец вошёл с лёгким сопротивлением. Мужчина терпеливо массировал стенки, раздвигал их, разминал, пока мышцы не стали мягкими, податливыми. Он следил за лицом парня — каждую гримасу, каждый вздох.

— Третий?

— Да, — выдохнул тот. — Пожалуйста.

Третий палец вошёл туже. Шастун напрягся на секунду, выдохнул сквозь зубы, и Попов замер, давая привыкнуть. Потом начал двигаться — медленно, глубоко, растягивая, нажимая на ту самую точку, от которой у Антона темнело в глазах.

— Вот так, — проговорил Арсений, наблюдая, как парень выгибается, хватает ртом воздух. — Смотри на меня. Не закрывай глаза.

Шастун смотрел. Мужчина двигал пальцами быстрее, жёстче, надавливая на простату каждый раз, когда входил до конца. Антон застонал — громко, срываясь на всхлип.

— Я сейчас... — прохрипел он. — Ещё немного...

— Нет, — Попов резко убрал пальцы. — Не сейчас.

Парень вскрикнул от пустоты, от разрыва. Арсений наклонился, поцеловал его в лоб, потом в губы — нежно, почти ласково.

— Терпи, — прошептал он. — Я говорил — ты получишь всё.

Он надел презерватив, смазал себя и встал между ног Шастуна. Медленно вошёл — на полдюйма, замер, давая привыкнуть. Антон замер тоже, чувствуя, как его наполняет тепло, как мышцы растягиваются, принимая.

▪️▪️▪️

— Хорошо? — спросил мужчина.

— Очень, — выдохнул парень. — Двигайся.

Попов начал двигаться. Сначала плавно, неглубоко, почти нежно. Провёл рукой по бедру Шастуна, погладил, сжал. Поцеловал в шею, в плечо, оставляя легкие следы. Это было похоже на танец — медленный, чувственный, когда каждое движение — как обещание.

Но Антон знал, что обещания Арсений не бросает.

— Сильнее, — попросил он. — Я не сломаюсь.

Взгляд мужчины изменился. Стал жёстче, темнее. Он вышел почти полностью и вошёл резко — глубоко, на всю длину, так, что парень вскрикнул и вцепился ему в спину.

— Вот так? — спросил Попов низко, начиная жёсткий, глубокий ритм.

— Да, — выдохнул тот, теряя связь с реальностью.

Арсений вколачивался в него с каждым толчком, держа за бёдра, сжимая так, что останутся синяки. Он был грубым, но контролируемым — знал, где граница, где ещё можно, а где уже нельзя. Шастун кричал, царапал спину, плакал от переизбытка ощущений.

— Ещё, — хрипел он. — Не останавливайся.

Мужчина перевернул его на живот, приподнял бедра и вошёл снова — теперь ещё глубже. Антон уткнулся лицом в подушку, сжимая её зубами. Попов наклонился, прижался грудью к его спине, поцеловал в загривок и задвигался — резко, ритмично, с каждым разом набирая скорость.

— Ты мой, — прорычал он в ухо. — Слышишь? Только мой.

— Твой, — простонал парень. — Весь.

Он кончил первым — от резкого толчка прямо в простату, с криком, дрожа всем телом, рассыпаясь на тысячу осколков. Арсений вошёл ещё пару раз и замер, кончая следом, глухо зарычав и вжимаясь бёдрами так сильно, что Шастун потерял дыхание.

Они лежали в тишине. Мужчина аккуратно вышел, снял презерватив, бросил его. Потом лёг рядом, притянул Антона к себе, обнял, поглаживая по спине.

— Живой? — спросил он тихо.

— Не знаю, — прошептал парень, утыкаясь носом ему в шею. — Кажется, меня разобрали на запчасти.

— Я соберу, — поцеловал его в макушку Попов. — Ты же знаешь.

Шастун улыбнулся в его кожу. Снаружи уже светало. Двадцатое апреля вступало в свои права, но им было всё равно.

У них была ещё целая жизнь.

— Ещё раз с днём рождения, Антош, — прошептал Арсений.

— Спасибо, Арсень, — ответил тот. — Это лучший подарок.

— Это только начало. У нас ещё много лет.

И они уснули — переплетённые, уставшие, счастливые. А на запястье Антона тихо блестел браслет с надписью:

«Терпи. Я люблю тебя.»

***

🩶🩶🩶🖤🖤
— Что-то получилось такое на лайте — просто чтобы расслабиться и спокойно уснуть!! По нашей давней традиции: вы этого не видели, я этого не писала))🥴
— Сладких снов, котята 🥺❤️‍🩹❤️‍🩹

#зарисовочкиПоповаиШаста