Граф сидел не дыша. Он привык, чтобы ему зашивали брови без анестезии, вправляли пальцы, заматывали ребра. Но от этого прикосновения — чужого, осторожного, ненужного — у него внутри всё переворачивалось.

— Ты специально это делаешь? — спросил он, голос сел.

— Что именно? — не поднимая глаз, спросил Антон.

— Бесишь меня. Путаешь. Не даёшь дышать.

Тот закончил с рукой, но не отпустил. Погладил большим пальцем тыльную сторону ладони, там, где не было ран. Легко. Почти невесомо.

— А ты хочешь, чтобы я перестал?

Арсений посмотрел на их сцепленные руки. На свои грубые, мозолистые пальцы в чужих, длинных, чистых. На белый пластырь на костяшках.

— Не хочу, — выдохнул он едва слышно.

Парень наконец поднял глаза. В них не было насмешки. Не было холода. Только что-то глубокое, тёмное, ждущее.

— Боишься? — спросил он.

— До усрачки, — честно ответил мужчина.

Заключённый медленно улыбнулся. Не победно. Не дерзко. А как-то... тепло. По-настоящему.

— Я тоже, — сказал он.

И это признание оказалось страшнее любого удара.

Они просидели в «Углу» до трех ночи. Говорили ни о чем и обо всем. О боевых искусствах, о мерзком кофе, о том, почему на Юпитере нельзя приземлиться. Не касались главного. Не лезли под кожу.

Просто были рядом.

Когда Попов вышел проводить Антона до двери, тот остановился на пороге, обернулся и посмотрел на него так, что у Графа пересохло в горле.

— Спасибо, что пришёл, — тихо сказал парень.

— Спасибо, что позвал.

Тот сделал шаг назад, потом ещё один. И вдруг вернулся, быстро, резко, схватил Арсения за ворот куртки, притянул к себе и поцеловал.

В этот раз всё было иначе. Мужчина внутренне сжался, ожидая прежнего напора — той злой, требовательной хватки, когда в поцелуе чувствуется не голод, а скорее желание подчинить.

Его губы коснулись губ Попова без единого грамма силы. Едва ощутимо. Почти невесомо. Тепло, но без нажима — как будто пробуя, можно ли, как будто спрашивая разрешения в последний раз.

И именно эта мягкость ударила наотмашь.

У Графа подломились ноги — буквально. Колени стали ватными, мир качнулся, и пришлось ухватиться свободной рукой за косяк двери, чтобы не сползти вниз. От жёсткости можно защититься. Можно сжать челюсти, стиснуть зубы, ударить в ответ. А от такой нежности — ни брони, ни шанса. Потому что она не ломает...

...Она просачивается внутрь, туда, куда даже сам себе заходить боялся.

Заключённый отстранился первым. Чуть-чуть. Оставив между их лицами ладонь тепла. Глаза — тёмные, без насмешки, без победы — смотрели прямо в душу.

— До завтра, Граф, — прошептал Антон ему в губы и исчез в ночи.

Арсений стоял под фонарем с бешено колотящимся сердцем, прижимая пальцы к своим губам, и чувствовал, как плавится внутри последний лёд.

— До завтра, Заключённый, — ответил он пустоте.

Он не знал, что завтра наступит через два часа. Но готов был ждать. Сколько угодно.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Может ещё что-то сегодня будет, но не обещаю((
— Люблю, целую и обнимаю крепко, котята ❤️‍🩹🫂

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️ Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

😁😆😁 написать новую зарисовочку по идее подписчицы «люблю принуждение» (18+)) 🙈🙈🙈
На этом можно закончить на сегодня. 🥲

Зарисовка:

«Я... люблю... о боже... люблю принуждение.»

***

Чай давно остыл в кружках.

Антон сидел на краю кухонного стола, болтая ногами, и с наигранной обидой рассматривал носки. Арсений стоял напротив, прислонившись бедром к столешнице, и смотрел не на носки. Он смотрел на парня. Внимательно. С той прицельной тяжестью, от которой у Шастуна обычно начинало мурашить затылок.

— Арсень, ты меня слушаешь? — Антон щёлкнул пальцами перед его носом. — Я говорю, Света из бухгалтерии опять...

— Я видел твой пост, — перебил мужчина, не меняя позы. Голос был ровным, но в глазах плясало что-то тёмное и весёлое одновременно.

Парень моргнул. Улыбка тронула его губы сама собой — такая же расслабленная, как на тех самых фотографиях. В голове сразу же всплыла та самая съёмка: на нём тонкая чёрная футболка, а поверх — светлая кофта на длинном замке-молнии. Кофта была расстегнута почти до половины, поэтому футболку отлично видно. Штаны такие же — мягкие, домашние, светлые. На всех трёх фотографиях он такой... Самый расслабленный, самый уязвимый, самый «мой». Подпись гласила: «Люблю непринужденные фото».

— И? — Антон нарочно потянулся, выгибаясь так, чтобы Попов заметил, как под тонкой футболкой перекатываются позвонки. — Тебе понравилось?

— Сначала да. — тот шагнул ближе, разводя его колени шире, чтобы встать между ними. — А потом я перечитал подпись.

Шастун замер. В голове щёлкнуло.

— Ты... перепутал?

— «Люблю принуждение», — процитировал Арсений с совершенно серьёзным лицом. — Я весь день проходил с этим. Съёмка, монтаж, планерка — а у меня в голове ты, связанный моим галстуком, говоришь эту фразу в камеру.

Повисла тишина.

А потом Антон рассмеялся — звонко, с придыханием, запрокидывая голову. Мужчина усмехнулся следом, прижимая его за талию к себе.

— Ты идиот, — выдохнул парень, вытирая выступившие слезы. — «Принуждение»... Я про нежность писал, придурок.

— Я знаю. — Попов вдруг стал серьёзным, поглаживая большим пальцем выступающую тазовую косточку под футболкой. — Но слово застряло. Антош, ты на этих фото... такой удобный. Мой. Как будто сам говоришь: возьми.

Шастун перестал смеяться. Дыхание сбилось на полувдохе.

Он не отводил взгляд. Только тихо спросил:

— И что ты будешь делать?

Арсений ответил не сразу. Он медленно провел ладонями вверх, по бёдрам, по бокам, сминая тонкую ткань, и наконец сжал пальцы на затылке Антона, притягивая для короткого, почти целомудренного поцелуя. Вкус чая с бергамотом. Мятный леденец, который тот сосал за час до этого.

— Сейчас покажу, — шепнул мужчина ему в губы.

Парень дёрнулся, когда его легко сдёрнули со стола, разворачивая спиной к Попову и укладывая грудью на холодную столешницу. Кружка жалобно звякнула, отъезжая к стене.

— Арс, подожди, мы же чай пили...

— Он уже холодный. — Пальцы Арсения уже стягивали с Шастуна домашние штаны вместе с бельём, оголяя бледную кожу ягодиц. — А я хочу горячего.

Антон закусил губу и уткнулся лбом в сложенные на столе руки. Сзади щёлкнул тюбик — тот самый, из ящика стола, куда тот давно приучил его класть смазку.

— «На всякий случай», — говорил тогда.

— «На мой случай», — поправил парень.

Сейчас он молчал. Только выдохнул громче, когда прохладные, щедро смазанные пальцы скользнули между ягодиц, нащупывая вход.

— Расслабься, — тихо попросил мужчины, и это было так нежно, так контрастировало с тем, как он же за секунду до этого рывком раздвинул Шастуна ноги. — Ты же умеешь. Как на фото.

— Там... ах... там была другая расслабленность, — выдохнул Антон, чувствуя, как первый палец осторожно, но настойчиво проталкивается внутрь. Попов двигался медленно, словно смакуя каждый миллиметр, каждую дрожь сжатых лопаток.

— А мне нравится эта.

Второй палец вошёл легче. Парень уже сам приподнял таз, подставляясь, постанывая в сгиб локтя. Арсений растягивал его долго и терпеливо, разводя пальцы веером, находя то место, от которого у Шастуна подкашивались ноги.

— Арс, хватит... иди уже...

⬇️⬇️⬇️

— Не торопи. — Голос мужчины сел до хрипоты. Он любовался. Тем, как розовеет кожа на ягодицах, как мелко дрожит позвоночник, как сжимаются его пальцы изнутри, когда он слегка задевает простату. — Хочу, чтобы ты запомнил. Как я беру то, что ты выложил на всеобщее обозрение.

Антон всхлипнул смесью стона и смешка. Третий палец заставил его выгнуться, вцепиться ногтями в столешницу.

— Я написал «непринужденные», — просипел он. — С ударением на «е».

— Я запомнил по-своему. — Попов вынул пальцы, и парень заскулил от пустоты. Но скулить долго не пришлось.

Когда Арсений вошёл — медленно, до отказа, насаживая Шастуна на себя всем весом — мир для Антона сузился до мокрого пятна под щекой, до ритмичного стука кружки о стену и до хриплого, на грани:

— Чей ты?

— Твой, — выдохнул парень, подаваясь назад навстречу. — Твой. Всегда был.

Мужчина ускорился. Стол жалобно скрипел, подпрыгивая на неровном полу. Шастун уже не пытался сдерживать голос — срывался на полушёпот, на всхлипы, на бессвязные «да-да-да». Попов вжимал его бёдра в столешницу, вбиваясь глубоко, целуя позвонки между лопаток.

— Скажи, — прорычал он в затылок. — Скажи, как в подписи.

— Я... — Антон повернул голову, мокрый, раскрасневшийся, с совершенно безумными глазами. — Люблю... о боже... люблю принуждение.

Арсений кончил первым — от этих слов, от этого покорного, плавящегося взгляда. Тот догнал его через несколько толчков, разбиваясь в голос, царапая поверхность стола.

Они замерли так на минуту, тяжело дыша. Потом мужчина осторожно вышел, развернул парня к себе, прижимая к мокрой футболке.

— Больше никаких подписей без моего одобрения, — выдохнул он в макушку.

— Ага, — беззлобно отозвался Шастун, чувствуя, как по внутренней стороне бедра течет что-то тёплое. — Скажешь тоже. Завтра же выложу «Люблю утренний кофе». Посмотрим, что ты там прочитаешь.

Попов тихо рассмеялся, подхватывая его на руки.

— Дурачок.

— Твой дурачок, — поправил Антон и уткнулся носом в чужую шею, чувствуя, как медленно остывает кухня, как стынет чай и как пахнет домом — ими двумя.

***

1️⃣✳️1️⃣❗️❗️
— Простите, что так поздно — день выдался очень насыщенным и утомительным... 🥲
— Сладких снов, котята ❤️‍🩹🫂

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

После той ночи в кафе всё изменилось. И ничего не изменилось.

Антон не стал вдруг доступным. Он не писал, не звонил, не искал встреч. Он снова стал тенью — появлялся на боях Арсения, смотрел из своего угла у колонны, а потом исчезал, не сказав ни слова.

Но теперь, когда их взгляды встречались через зал, между ними пробегала искра. Короткая, острая, как порез. Мужчина чувствовал её кожей.

Он выигрывал бой за боем. Легко. Почти механически. Внутри него копилось напряжение, которое не снималось ни ударами, ни бессонницей.

Ему нужен был парень.

Не на ринге. Не в толпе. А там, в тишине, где можно было просто смотреть на него, не защищаясь.

Но Заключённый молчал. И Попов, стиснув зубы, молчал в ответ.

Всё сломалось в субботу.

Тот вечер начался обычно. Подвал, духота, запах пота и адреналина. Граф разминался в углу, краем глаза следя за дверью. Когда Антон вошёл — высокий, светловолосый, неузнаваемый в толпе, если не знать, куда смотреть, — Арсений выдохнул. Пришёл. Хорошо.

Но сегодня Антон был не один.

Рядом с ним, почти вплотную, стоял мужчина. Дорогой костюм, который здесь выглядел как смокинг на помойке, часы за сотню тысяч, холёное лицо с хищной улыбкой. Он что-то говорил парню, наклоняясь к самому уху, и Заключённый...

Антон не отстранялся. Стоял, слушал, и на его губах блуждала та самая медленная, опасная улыбка.

Попов замер. Бинт в руке застыл.

— Граф? — секундант окликнул его. — Ты чего?

— Не сейчас, — глухо сказал Граф, не сводя глаз с того угла.

Он узнал этого типа. Илья Макаров. Местная акула, спонсор половины боёв, любитель красивых мальчиков и острых ощущений. Пару раз он пытался заговорить с Арсением, предлагал «интересный досуг» за хорошие деньги. Попов посылал его вежливо, потом не очень, потом просто игнорировал.

Но сейчас этот Макаров стоял рядом с парнем.

С его Заключённым.

И улыбался так, будто уже купил его.

— Твою мать, — выдохнул Граф.

Он должен был выйти в ринг через десять минут. Соперник — крепкий середняк, без сюрпризов. Арсений мог разобрать его за раунд, даже не запыхавшись.

Но он не мог сосредоточиться. Каждые десять секунд его взгляд уходил в ту сторону. Илья не уходил. Он налил Антону чего-то из своей фляги. Парень принял. Он коснулся его локтя. Тот не убрал руку.

Бой начался. Попов вышел в центр злой, как цепной пес.

Соперник что-то сказал — какую-то дежурную пошлость, — но Граф не слышал. Он видел только чужую руку на плече Заключённого. Только эту холеную улыбку. Только то, как Антон слушает Макарова, наклонив голову, и кажется таким спокойным, таким... доступным.

Первый удар он пропустил. Второй — заблокировал, но сбился с ритма. Третий — его собственный — рассёк воздух впустую.

— Да что с тобой?! — заорал секундант из угла.

Арсений не ответил. Он сделал глубокий вдох, заставляя себя сосредоточиться. Удар. Еще удар. Блок. Контратака.

Но в голове была только одна картинка: парень и мужчина. Заключённый, который не отстраняется. Антон, который улыбается не ему.

В третьем раунде Попов пропустил чистый хук справа. Ноги подкосились, он рухнул на маты, и рев толпы ударил в уши как пощечина.

Судья начал отсчет.

— Вставай, Граф! — орали зрители.

Граф поднял голову. Посмотрел в тот угол.

Парень стоял там же, скрестив руки на груди. Макарова рядом не было. Заключённый смотрел прямо на него — спокойно, внимательно, и в его глазах не было ни насмешки, ни тревоги. Только ожидание. Словно он проверял: встанешь или сдашься?

Арсений встал.

Он выиграл этот бой. Грязно, на чистом упрямстве, добив соперника за десять секунд до финального гонга. Толпа взорвалась, но он не поднял руку в победном жесте. Он развернулся и пошёл в ту сторону.

В ту, где еще минуту назад стоял Антон.

Пусто. Только пустой стаканчик из-под виски и запах чужих духов.

— Куда он пошёл? — спросил мужчина у ближайшего зрителя, хватая его за плечо.

— Тот высокий? С Макаровым ушёл, в VIP-ложу, там выход на улицу...

⬇️⬇️⬇️

Попов не дослушал.

Он рванул через зал, расталкивая плечами, не слыша криков, не видя лиц. Вылетел в коридор, потом на лестницу, потом в длинный темный проход, ведущий к служебному выходу.

И увидел их.

Парень стоял, прислонившись спиной к стене. Илья был слишком близко — одна рука на стене рядом с головой Заключённого, вторая тянется к его лицу. Он что-то говорил, наклоняясь, почти касаясь губами чужого уха.

Граф не думал. Он просто двинулся.

— Макаров! — голос прозвучал как выстрел.

Тот обернулся. Успел только округлить глаза, прежде чем Арсений схватил его за отворот дорогого пиджака и швырнул в стену. Головой вперед. Не сильно, но достаточно, чтобы Макаров охнул и сполз вниз, хватаясь за разбитую губу.

— Ты охренел, Граф?! — прошипел он, пытаясь встать.

— А ты охренел, что лезешь не в своё дело, — прорычал мужчина, нависая над ним. — Ещё раз увижу тебя рядом с ним — сломаю руку. Обе. Будешь свои дорогие часы жопой накручивать.

Илья поднял руки в примирительном жесте, но в глазах горела злоба.

— Полегче, чемпион. Это свободная страна, и этот мальчик...

— Не смей его так называть, — Попов шагнул вперед, и Макаров ретировался, засеменив к выходу.

— Ты об этом пожалеешь, — бросил он уже из дверей. — Оба пожалеете.

Дверь хлопнула. В коридоре стало тихо.

Граф стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Кровь стучала в висках. Только сейчас, когда ярость начала отпускать, он понял, что наделал.

Он медленно повернулся к Антону.

Тот не сдвинулся с места. Всё так же стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на Арсения. Взгляд — спокойный, изучающий, и в глубине его горело что-то тёмное, горячее.

— Ты идиот, — сказал парень.

— Я знаю, — выдохнул мужчина.

— Ты только что испортил мне игру.

— Какую игру?!

— Я хотел узнать, что ему нужно. Кто его люди. На кого он работает. У него связи с организаторами, он может быть опасен, — Заключённый говорил спокойно, но в голосе сквозило раздражение. — А ты пришёл и всё сломал. Как слон в посудной лавке.

Попов подошел ближе. Очень близко. Так, чтобы видеть, как расширяются зрачки Антона.

— А по-моему, я пришёл и забрал своё, — сказал он глухо.

— Своё? — парень усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Я теперь твоя вещь, Граф?

— Ты не вещь, — Граф упёрся ладонью в стену рядом с головой Заключённого, нависая, загораживая его от всего мира. — Ты... я не знаю, как это назвать. Но когда он к тебе прикасается — меня трясет. Я теряю контроль. Я проиграл бой, Антон. Из-за тебя. Снова.

— Ты выиграл.

— Мне плевать. Я чуть не проиграл, потому что смотрел на вас. Потому что видел его руку на тебе. Потому что...

Он не договорил. Антон сам потянулся к нему. Не грубо, не требовательно — осторожно, словно проверяя, не сломается ли что-то между ними. Коснулся губами уголка его рта, потом щеки, потом снова губ.

— Ты собственник, — прошептал он между поцелуями.

— Да, — выдохнул Арсений, прижимая его к стене, вжимаясь всем телом, чувствуя чужой жар через ткань футболки.

— Это опасно.

— Я знаю.

— Мне это нравится, — парень отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. В его взгляде не было холода. Только пламя. — Но больше никогда не лезь так, не подумав. Договорились? Я не из тех, кого нужно спасать. Я сам могу за себя постоять.

— Договорились, — мужчина провёл большим пальцем по его нижней губе. — Но если он ещё раз...

— Он не посмеет, — усмехнулся Заключённый. — Ты его напугал до усрачки. А теперь... отвези меня домой. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» прозвучало так непривычно из его уст, что Попов не удержался от улыбки.

— Пошли, — сказал он, беря того за руку. — Заключенный.

— Только попробуй назвать меня так в машине, — беззлобно ответил Антон, сжимая его ладонь в ответ.

Они вышли на тёмную улицу, и Граф вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз был так спокоен. И так на взводе одновременно.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Котята, постараюсь завтра выпустить два поста. И простите, что вчера не было части этой зарисовки!!
— Люблю вас, целую и крепко обнимаю 🫂🌟

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️ Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«С Пасхой, Антош.»

***

Пасхальная суббота у Арсений началась с уверенности, что в этом году он точно справится.

На кухне стоял запах теста, муки было рассыпано чуть больше, чем нужно, а духовка работала почти без остановки. Антон сначала наблюдал за всем с усмешкой, иногда помогал, иногда просто мешался под рукой.

— Я же говорил, что надо было заказать, — лениво протянул он, когда из духовки пошёл подозрительный запах.

Мужчина нахмурился, открыл духовку... и через пару секунд стало ясно — всё пошло не совсем по плану.

Они попробовали один вечером — вышло суховато и подгорело сверху. Попов заметно расстроился, хоть и пытался отшутиться.

Парень тогда ничего не сказал, только позже, когда тот ушёл в душ, тихо достал телефон и заказал куличи на утро воскресенья — чтобы к Пасхе всё равно был настоящий праздник.

***

Утро Пасхи встретило их мягким солнечным светом и тишиной.

Арсений стоял на кухне, когда в дверь неожиданно позвонили.

— Ты кого-то ждал? — удивился он.

Шастун только загадочно улыбнулся и пошёл открывать.

Через минуту он вернулся с большим пакетом, от которого сразу потянуло сладким, свежим запахом выпечки.

— Праздник же, — просто сказал он.

Он начал доставать куличи один за другим.

Первый — в коричневой форме, с нежным розовым клубничным кремом сверху.

Второй — в красной форме, классический, с белым кремом.

Третий — в фиолетовой форме, усыпанный маршмеллоу.

И последний — в тёмно-коричневой форме, украшенный белым кремом, кусочками банана и грецкими орехами.

Мужчина несколько секунд молча смотрел на всё это.

— Ты заказал их вчера? — тихо спросил он.

Антон кивнул.

— Когда понял, что ты расстроился.

На лице Попова появилась мягкая улыбка.

— Спасибо.

***

Они сели за стол, и первым разрезали клубничный кулич.

Парень отломил кусочек и поднёс его к губам того.

— Давай, открывай рот.

Арсений усмехнулся, но послушался. Когда он откусил, немного розового крема осталось на его губах.

Шастун заметил это и тихо хмыкнул.

— У тебя тут...

Он протянул руку, большим пальцем осторожно коснулся его губ, собирая крем. Движение получилось медленным, почти нарочно неторопливым.

Мужчина замер.

Их взгляды встретились — совсем близко.

— Что? — тихо спросил он.

— Ничего... — так же тихо ответил Антон.

Но руку не убрал.

На секунду между ними повисла тишина — тёплая, напряжённая.

Попов чуть наклонился вперёд первым.

Поцелуй вышел осторожным — лёгкое касание губ, почти пробное. Сладкий вкус крема остался между ними.

Парень тихо выдохнул ему в губы и не отстранился, наоборот — чуть приблизился сам, углубляя поцелуй.

Теперь он был мягким, медленным, тёплым. Губы скользнули по губам, осторожно, без спешки, словно они растягивали этот момент как можно дольше.

Рука Шастун легла Арсению на щёку, пальцы медленно скользнули к затылку, удерживая ближе.

Мужчина ответил увереннее — чуть сильнее прижал его к себе, проводя ладонью по плечу и притягивая ближе к столу.

Поцелуй стал глубже, насыщеннее, но всё ещё нежным — со вкусом сладкого теста, крема и чего-то очень домашнего.

Когда они наконец отстранились, между ними всё ещё оставалось совсем маленькое расстояние.

Антон тихо улыбнулся.

— Кажется... это лучший кулич из всех.

Попов усмехнулся и коротко коснулся его губ ещё раз — быстрый, почти дразнящий поцелуй.

— С Пасхой, Антош.

Тот взял ещё кусочек — уже другого кулича — и снова поднёс к его губам.

— С Пасхой.

Арсений откусил, а потом сам наклонился ближе — и поцеловал его снова, на этот раз дольше, мягко задерживаясь у его губ, будто не хотел отпускать.

И кухня наполнилась не только запахом свежих куличей, но и тёплым, спокойным уютом — таким, какой бывает только утром Пасхи, когда рядом самый нужный человек.

***

🔤🤩🔤🔤🔤
— Христос воскрес!! Вкусных куличей вам, да отдохните перед тяжёлой недели как следует 🤩😉

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

После той ночи с Макаровым что-то сломалось в защите Антона. Или, наоборот, построилось заново.

Он перестал исчезать. Он начал оставаться.

Теперь после боёв Арсений не искал его взглядом в толпе — парень сам подходил к раздевалке, молча ждал, пока секундант уйдет, и заходил внутрь. Садился на скамейку, смотрел, как мужчина снимает бинты, и иногда — просто иногда — помогал. Осторожно разматывал ткань, смазывал ссадины, молчал.

Попов привыкал к его присутствию. Как к дыханию. Как к ударам сердца.

Но вопросы оставались. Главный — о прошлом Заключённого, о кличке, о том, кем он был до того, как вышел против Графа в подвале. Антон уходил от ответов, переводил тему, отшучивался. И Арсений не давил. Пока однажды ночью всё не вылилось наружу.

Это случилось в машине.

Они сидели в старой «Тойоте» мужчины, припаркованной у набережной. За окнами — апрельский дождь, холодный, нудный. Стекла запотели. Парень откинулся на пассажирском сиденье, сжав в руках остывший кофе из придорожного автомата. Попов курил, высунув руку в приоткрытое окно, и смотрел на воду.

— Ты больше не спрашиваешь, — вдруг сказал Заключённый.

— О чём?

— Откуда у меня шрамы. Почему я дерусь как зверь. Почему меня называют Заключённым.

Граф затянулся, выпустил дым в дождь.

— Ты расскажешь, когда захочешь. Я не охотник за твоей болью.

Антон усмехнулся. Криво. Невесело.

— А я думал, охотник — это ты. Граф, который охотится за мальчиком с невинным лицом.

— Не надо, — тихо сказал Арсений. — Не прячься за этой хернёй.

Тот замолчал. Долго смотрел на свои пальцы, сжимающие стаканчик. Потом поставил кофе на торпеду, выдохнул и сказал:

— Меня посадили не за наркотики и не за разбой. Я избил человека. До полусмерти. В больнице он пролежал три месяца.

Мужчина не двинулся. Не перебил. Только рука с сигаретой замерла.

— Это было шесть лет назад. Мне было восемнадцать. Я учился на первом курсе, занимался самбо, жил с мамой и младшей сестрой. Обычная жизнь. До тех пор, пока один тип... — Антон сглотнул, провёл ладонью по лицу. — Один тип не решил, что имеет право брать то, что не дают.

Попов понял всё. Раньше, чем парень договорил. Грудная клетка сжалась в тиски.

— Он был тренером. Не моим, но в нашем зале. Авторитет, кумир, мужик с идеальной репутацией. А по ночам он приходил в раздевалку к мальчишкам, которые оставались после тренировок. Выбирал тихих. Безотказных. Тех, кто не расскажет, потому что стыдно, потому что страшно.

— Антон... — голос Графа сел.

— Дай договорить, — резко сказал Заключённый, и в его глазах мелькнула сталь. — Он выбрал меня. Один раз. Два. На третий я сломал ему челюсть. И нос. И семь ребер. И ещё что-то, что потом врачи собирали по кускам. Я не помню, сколько раз бил. Остановился, когда меня оторвали трое взрослых мужиков.

В машине стало тихо. Дождь барабанил по крыше.

— Суд признал превышение самообороны. Не поверили, что он меня домогался — он все отрицал, а я... я не смог доказать. Стыдно было. Понимаешь? Мне, восемнадцатилетнему, было стыдно признаться перед судьями, что меня... что он...

Антон замолчал. Его руки дрожали — крупно, заметно. Он сжал их в кулаки, но дрожь не утихала.

Арсений бросил сигарету в окно. Повернулся к парню, положил тяжелую ладонь на его затылок, притянул к себе. Без слов.

Просто давая почувствовать, что он рядом.

— Три года колонии, — продолжил тот, уткнувшись лицом ему в плечо. Голос стал глухим, почти неслышным. — Там меня и прозвали Заключённым. Не за статью. За то, что я никому не давал спуску. За то, что вышел оттуда не сломленным, а злым. Очень злым. И когда я вышел... мамы уже не было. Она умерла, пока я сидел. Сердце. Не выдержала. А сестру забрали в приемную семью. Я её нашёл, но она меня не узнала. Сказала: «Ты чужой дядя».

Мужчина прижал его крепче. Так, что хрустнули позвонки. Так, чтобы Заключённый чувствовал каждое его ребро, каждый удар сердца.

⬇️⬇️⬇️

— Я поэтому вышел против тебя в тот раз, — Антон поднял голову, посмотрел в глаза. Близко-близко, влажные ресницы, красные веки. — Я искал сильного. Чтобы доказать себе, что я чего-то стою. Что меня не сломали. А нашел... нашёл тебя.

— И что нашёл? — хрипло спросил тот.

— Своё отражение, — тихо сказал парень. — Только без шрамов на душе. Пока что.

Попов не выдержал. Он поцеловал его сам — впервые не в ответ на вызов, не в борьбе, не в ярости. Медленно. Глубоко. Так, будто хотел выпить всю чужую боль, забрать себе, растворить в своих лёгких.

Заключённый ответил. Без борьбы. Без власти. Он просто таял в этом поцелуе, цепляясь пальцами за куртку Графа, словно боялся упасть.

— Ты не чужой, — прошептал Арсений ему в губы. — Слышишь? Ты не чужой. И больше никогда не будешь один.

— Обещаешь? — голос Антона дрогнул. Впервые. Впервые за всё время, что они знали друг друга.

— Обещаю, — мужчина провёл большим пальцем по его щеке, стирая влагу, которую не назвал бы слезами. — Только не исчезай больше. Не прячься.

— Не буду, — парень выдохнул, прикрыл глаза. — Устал прятаться.

Они сидели в старой машине под дождем, пока кофе на торпеде не остыл окончательно. Попов обнимал Заключённого, чувствуя, как уходит напряжение из чужого тела, как расслабляются плечи, как становится легче дыхание.

И впервые за много лет Граф не думал о следующем бое. Он думал только о том, как уберечь этого парня от всего мира. Даже если для этого придется разорвать этот мир в клочья.

— Поехали ко мне, — сказал он тихо.

— Поехали, — ответил Антон, не открывая глаз.

Это была первая ночь, когда они уснули в одной постели. Просто спали — обнявшись, уткнувшись друг в друга, как два зверя, нашедшие тепло посреди зимы.

Никакого секса. Только тишина. Только дыхание. Только обещание.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Как всегда, надеюсь вам понравится, люблю!!
— Желаю вам, котята, наперёд сладких снов ❤️‍🩹🫂

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️ Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Я и не собирался уходить, Граф. Твой ринг... только первая клетка.»

***

Неделя после разговора в машине стала самой тихой в их истории. И самой подозрительной.*

Антон остался у Арсения. Не насовсем — так, на время. Просто его съёмная квартира на окраине вдруг показалась обоим слишком далекой, слишком холодной, слишком пустой. Мужчина не спрашивал, сколько он пробудет. Парень не предлагал уйти. Они просто сосуществовали — варили кофе по утрам, смотрели дурацкие фильмы ночами, молчали рядом, когда слов не было.

Но тишина обманчива.

Всё началось с сообщения. Короткого, без подписи, пришедшего на телефон Попова после боя:

«Непобедимый Граф продает бои за красивые глаза. Сладкая парочка. Хотите посмотреть, как они трахаются между раундами?»

Граф прочитал. Перечитал. И почувствовал, как кровь приливает к лицу — не от стыда, от ярости.

— Что там? — спросил Заключённый, выходя из душа, с полотенцем на плече.

— Дерьмо, — тот протянул ему телефон.

Антон прочитал. Лицо не дрогнуло, только побелели костяшки пальцев, сжимающих корпус.

— Кто?

— Не знаю. Номер новый, не определяется.

— Макаров, — спокойно сказал парень. — Кто ж ещё.

— Я его предупреждал.

— Ты его ударил. Он этого не простил. Теперь он бьёт там, где больнее — по репутации. И по нам.

Арсений хотел что-то ответить, но в этот момент зазвонил другой телефон — его рабочий, тот, по которому связывались организаторы.

— Граф, — голос Виктора, главного распорядителя, звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — У нас разговор.

— Слушаю.

— Завтра в восемь. Наше место. Без него.

«Без него» означало без Заключённого.

Попов приехал один. Подвал встретил его запахом сырости и табака. Мужчина сидел за столом в своей импровизированной «штаб-квартире» — облезлом кабинете с картами боёв на стенах.

— Садись, Граф, — кивнул он на стул.

Граф не сел. Стоял, скрестив руки на груди.

— К делу.

— К делу, так к делу, — Виктор подвинул к нему по столу телефон. На экране — та самая переписка. И не только. Фотография. Арсений и Антон в машине. Целуются. Крупно, чётко, в свете уличного фонаря.

— Откуда это? — голос Попова стал тихим. Опасным.

— Неважно. Важно то, что это уже у полусотни людей. И завтра будет у всей нашей тусовки, если мы не решим проблему.

— Какую проблему? — прорычал тот. — Моя личная жизнь — не ваше дело.

— Твоя личная жизнь стала публичной, когда ты решил трахаться с парнем, который положил тебя на лопатки перед всей ареной, — мужчина говорил жестко, без тени извинений. — Люди любят грязь, Граф. Они приходят смотреть бой, а получают мыльную оперу. Слухи уже поползли. Говорят, ты поддался ему в том бою. Что вы договорились. Что ты слабак, который продался за красивую мордашку.

Граф шагнул к столу. Кулаки сжались.

— Я никому не поддавался. Он выиграл честно.

— Я знаю. Но знают ли они? — Виктор указал на дверь, за которой гудел зал. — Им нужен спектакль. Им нужен реванш. Ты выходишь против Заключенного снова. Но на этот раз — побеждаешь. Чисто. Жестко. Чтобы никто не сомневался.

— Нет, — отрезал Арсений.

— Да. Или ты уходишь. Навсегда. Мы найдем нового Графа.

Тишина повисла тяжелая, как свинцовое одеяло.

Попов смотрел на мужчину. На его холодные, расчётливые глаза. Понимал, что это шантаж. Чистой воды. И что у него мало вариантов.

— Я не буду драться с ним по договорняку, — сказал он сквозь зубы.

— Не надо по договорняку. Дерись по-настоящему. Просто... сделай так, чтобы победил ты. Любой ценой.

— А если я откажусь?

— Тогда твоя репутация рухнет. Твои бои перестанут собирать зал. И парня твоего... — Виктор сделал паузу, — ...найдут. Мы умеем находить людей, Граф. Ты же знаешь.

Угроза была прямая. Граф почувствовал, как внутри закипает что-то темное, то, что он сдерживал годами. Животное. Опасное.

— Тронешь его — убью, — сказал он спокойно. Так спокойно, что мужчина поёжился. — Лично. Своими руками. Не важно, сколько у тебя людей.

⬇️⬇️⬇️

— Никто не собирается его трогать, — Виктор поднял ладони. — Мы деловые люди. Нам нужен хороший бой и твоя победа. А дальше — живите как хотите. Хоть в розовых соплях купайтесь.

Арсений молчал. Мысли метались.

Он вышел от мужчины через десять минут, не сказав ни да, ни нет. Сел в машину, сжал руль так, что побелели костяшки, и уставился в темноту.

Телефон завибрировал. Антон.

— Ну? — коротко спросил он.

— Хотят, чтобы мы снова вышли в ринг. Я должен победить. Официально. Чтобы закрыть слухи.

— И что ты сказал?

— Ничего. Я приеду. Поговорим.

— Не надо приезжать. Я сам приду.

Парень появился через час. Без звонка, просто открыл дверь своим ключом — Попов дал его на прошлой неделе. Прошёл на кухню, сел напротив.

— Рассказывай.

Граф рассказал всё. Про фотографию, про слухи, про угрозу. Про то, что Виктор хочет «правильного» исхода боя.

Заключённый слушал молча. Когда тот закончил, он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза.

— Он прав в одном, — сказал Антон тихо. — Нам нужен этот бой. Не ему — нам. Пока люди верят, что я случайно тебя положил, они будут шептаться. А если ты меня победишь... официально, чисто... они успокоятся.

— Ты предлагаешь мне подставить тебя? — Арсений повысил голос. — Нет. Ни за что.

— Я предлагаю тебе выиграть, — Антон открыл глаза. В них не было обиды. Только холодный расчет. — По-настоящему. Я не собираюсь тебе поддаваться. Если хочешь победить — заслужи.

— А если я проиграю?

— Тогда проиграешь. И мы будем разбираться с последствиями вместе. Но я не позволю тебе ломать свою репутацию ради меня. Я не та девочка, которую нужно спасать, помнишь?

Мужчина провёл рукой по лицу. Устало. Отчаянно.

— Ты понимаешь, что если я выиграю... если я уложу тебя... между нами что-то сломается?

— Не сломается, — твердо сказал парень. — Если мы не позволим. Это просто бой, Арсений. Просто спорт. А после боя... после боя я буду ждать тебя в раздевалке. Как всегда.

Он встал, подошёл к Попову, сел к нему на колени — верхом, обхватив руками за шею. Посмотрел в глаза.

— Ты боишься сделать мне больно?

— Да, — хрипло признался тот.

— А мне было больно всю жизнь. Твоим ударом меня не удивить. — Заключённый коснулся губами его лба. — Просто дерись. Честно. А там посмотрим.

Граф обнял его за талию, прижал к себе. Уткнулся лицом в сгиб шеи, вдохнул запах — гель для душа, кофе, что-то своё, родное.

— Если я проиграю, — прошептал он, — Виктор нас прикончит. В прямом смысле.

— Тогда не проигрывай, — так же тихо ответил Антон. — Ты же Граф.

Они просидели так долго. До тех пор, пока за окном не начало сереть.

А на следующий день по подвалу разнеслась новость: через неделю — бой века. Граф против Заключенного. Реванш.

Билеты раскупили за час.

***

🧡🧡🧡🧡🧡🧡
— Доброе утречко, котята ❤️❤️🥹
— Сегодня выйдет ещё кое-что из того, что давно не выходило. Надеюсь, вы обрадуетесь.)

⬅️ Предыдущая часть) 🫂
➡️ Следующая часть!! ❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

🩵🩵🩵

***

В ту ночь Антон почти не спал. Он лежал под навесом, прислушиваясь к дыханию Арсения, к шороху волн и к собственному сердцу, которое никак не хотело успокаиваться. Поцелуй — всего один, осторожный, пробный — горел на губах, как клеймо. Но важнее было то, что случилось потом. То, как мужчина прижался к нему, уткнувшись носом в плечо, и уснул почти мгновенно, словно этот жест поставил точку в его внутренней борьбе.

Утром парень проснулся оттого, что кто-то смотрит на него. Он открыл глаза и встретился с тёмным, внимательным взглядом Арсения. Тот сидел рядом, поджав под себя ноги, и изучал его лицо с тем же сосредоточенным любопытством, с каким вчера изучал огонь.

— Доброе утро, — прошептал Шастун, чувствуя, как краска заливает щеки.

Мужчина не ответил. Он просто протянул руку и осторожно провёл пальцем по линии его скулы, по подбородку, остановился на губах. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по спине Антона пробежала дрожь.

— Можно? — спросил Арсений тихо.

Парень кивнул, не доверяя голосу.

Мужчина наклонился и поцеловал его сам. Медленнее, увереннее, чем вчера. В этом поцелуе не было неуверенности новичка — было изучение, проба, утверждение. Когда он отстранился, в его глазах мелькнуло что-то новое — лёгкое, довольное, почти хищное.

— Хорошо, — сказал он просто и улыбнулся той редкой, робкой улыбкой, от которой у Шастуна всегда перехватывало дыхание.

Это стало началом нового этапа. Их отношения менялись — незаметно, но неуклонно. Арсений, который ещё неделю назад не мог пройти и десяти шагов без опоры, вдруг начал проявлять странную, скрытую силу. Не физическую пока — ноги всё ещё подкашивались, мышцы болели. Другую.

Он стал иначе смотреть. Изучающе, цепко, как будто видел Антона насквозь. Он стал иначе прикасаться. Его пальцы, заново учившиеся чувствовать мир, теперь словно искали не просто опору, а реакцию. Он мог случайно (или неслучайно) задержать ладонь на пояснице парня чуть дольше, чем нужно, или придвинуться ближе, когда тот чистил рыбу, так что их плечи соприкасались, и не отстраняться.

Шастун ловил себя на том, что краснеет, как подросток. Это было странно — он, взрослый человек, успевший пожить, терялся под этим спокойным, изучающим взглядом.

Однажды он помогал мужчина учиться ходить по неровным камням у ручья. Тот держался за его руку, делал осторожные шаги, но вдруг поскользнулся. Антон рванулся, чтобы подхватить его, но Арсений, вместо того чтобы упасть, резко перехватил инициативу. Его пальцы вцепились в предплечье парня с неожиданной силой, а другой рукой он упёрся ему в грудь, удерживая равновесие. На мгновение они замерли в странном танце — Шастун, пытающийся его поймать, и мужчина, удерживающий их обоих.

Их лица были в сантиметрах друг от друга. Арсений, чуть ниже ростом, смотрел на него снизу вверх — но в этом взгляде не было ни капли слабости. Наоборот, в тёмных глазах горело что-то такое, от чего у Антона перехватило дыхание. Спокойная, уверенная сила, которая не нуждалась в том, чтобы быть выше физически.

— Я держусь, — сказал он тихо, но в этом «я» звучала новая нота. Не «ты меня держишь». А «я держусь сам». И — возможно, показалось — «я держу тебя».

Парень сглотнул, чувствуя, как под ладонью, лежащей на груди мужчины, бьётся его сердце. Ритмично, сильно.

*Не слабее, чем его собственное.

Вечерами у костра Арсений садился теперь не напротив, а рядом. Очень близко. Их бёдра соприкасались, и Шастун чувствовал исходящее от него тепло. Однажды мужчина, не спрашивая, взял его руку в свою и начал изучать. Водил пальцами по линиям ладони, по костяшкам, по запястью, словно запоминая на ощупь. Это было гипнотически-нежное прикосновение, от которого у Антона внутри всё плавилось.

— Ты сильный, — сказал Арсений задумчиво, сжимая его запястье. — Но мягкий. Здесь. — Он коснулся точки пульса.

Парень не находил слов. Он просто сидел, позволяя этому происходить, и чувствовал, как внутри разгорается что-то новое, тревожное и сладкое одновременно.

⬇️⬇️⬇️

🩵🩵🩵

В ту ночь, когда они уже легли, Шастун почувствовал, как мужчина придвигается ближе. Обхватывает его рукой за талию, притягивает к себе. Его дыхание касается затылка. Простое, но властное движение. Не вопрос — утверждение.

«Ты здесь. Со мной. Так и будет».

И Антон, вместо того чтобы удивиться или напрячься, вдруг почувствовал себя... в безопасности. Защищённым. В руках того, кого он сам выходил, как птенца, неделю назад.

Странное, перевернутое чувство. Но оно было правильным.

Сквозь сон он услышал тихий шепот Арсения, обращенный, кажется, не к нему, а к ночи, к океану:

— Он мой. Теперь мой.

И в этом не было собственничества, которое пугает. В этом было обещание. Защищать. Оберегать. Быть опорой тому, кто стал опорой для него. Сила, дремавшая в мужчине сто лет, просыпалась. И теперь у неё был центр — человек в его руках.

***

Прошло ещё несколько дней. Арсений крепчал с каждой зарёй. Он уже мог ходить без палки, хотя походка оставалась неуверенной, а длительные прогулки утомляли его. Но он упрямо тренировался, и парень часто замечал, как тот, думая, что его никто не видит, сосредоточенно переступает с ноги на ногу, привыкая к новому телу.

Их ночи стали другими. Тёплыми, тихими, наполненными дыханием вдвоём. Мужчина неизменно придвигался ближе, обнимал, утыкался носом в шею Шастуна и засыпал с улыбкой на губах. Антон привык к этому, ждал этого момента весь день. В его объятиях было спокойно. И в том, как Арсений иногда, сквозь сон, крепче сжимал руку на его талии, чувствовалась не слабость, а тихая, уверенная сила.

В одно из утр парень, собирая кокосы, заметил на горизонте нечто странное. Тонкая, едва заметная полоска, тянущаяся по небу. Он замер, вглядываясь.

Инверсионный след. От самолёта.

Сердце пропустило удар.

Он не звал спасателей. Он вообще перестал думать о большом мире, погрузившись в их маленькую вселенную на двоих.

Но мир не забыл о нем.

За ужином он молчал, поглядывая на чистое теперь небо. Мужчина почувствовал его состояние через связь — тревогу, смятение, нерешительность.

— Что случилось? — спросил он, отложив рыбу.

Шастун помолчал, потом кивнул на горизонт.

— Там был самолёт. Люди. Могут искать.

Тот нахмурился. Он не до конца понимал значение этих слов. Для него «люди» были абстракцией. Он знал только одного человека — Антона.

— Они заберут тебя? — спросил он прямо, и в его голосе впервые за долгое время мелькнула та старая, ледяная нотка одиночества.

Парень посмотрел на него. На этого человека, который сто лет был один, который только начал жить, который каждую ночь засыпал в его объятиях.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но я не хочу, чтобы они забрали меня от тебя.

Арсений долго смотрел на него. Потом протянул руку и сжал его ладонь.

— Тогда не уходи, — сказал он просто. И в этом «не уходи» было больше силы, чем в любом приказе.

Ночью, когда Шастун уже задремал, мужчина долго не спал. Он смотрел на небо, на звёзды, которые когда-то видел с палубы корабля. И впервые за сто лет задал себе вопрос, на который не знал ответа: а есть ли ему место в том мире, который ждёт их там, за горизонтом?

⬇️⬇️⬇️