Чтобы вы понимали, насколько я невнимательная и уставшая.

Фотографию я взяла из тгк Антона. Видите, на снимке я обвела слово — сначала прочитала его как «стринги». То есть... МУЖСКИЕ СТРИНГИ.❌ Я даже подумала, что в том здании есть какой-то странный магазин, и особо не задумалась об этом.

И только когда я написала зарисовку и начала делать обложку, заметила, что там на самом деле написано «стрижки».)

Извините, я в окно. Теперь придётся писать новую зарисовку и придумывать другую идею. 🥲🥲🥲

Зарисовка:

«...а остальные восемь себе стринги выбирал?»

***

Антон вернулся домой уже поздно ночью. Почти четырнадцать часов дороги из Самары до Москвы — поезда, разговоры, шум, короткие попытки поспать — всё это до сих пор гудело где-то внутри, смешиваясь с приятной усталостью.

Он тихо открыл дверь, стараясь не шуметь, хотя прекрасно знал: его всё равно уже ждут.

Квартира встретила его мягким тёплым светом и знакомой тишиной.

— Ну наконец-то, — раздалось сбоку.

Парень только слегка улыбнулся.

Арсений стоял, облокотившись о стену, скрестив руки.

— Привет, — устало сказал тот, закрывая дверь.

— Привет, путешественник, — мужчина подошёл ближе. — Я видел твой пост.

Шастун на секунду замер, стягивая куртку.

— Быстро ты.

— Конечно, — усмехнулся Попов. — Самара. Десять часов, да?

Антон тихо фыркнул и прошёл в комнату, бросив сумку на диван.

— Ну да.

— Угу... — протянул Арсений, идя следом. — Дай угадаю... часа два стригся...

Он сделал паузу и чуть наклонил голову.

— ...а остальные восемь себе стринги выбирал?

Парень не выдержал и рассмеялся.

— Ты невозможный.

— Я просто внимательный, — спокойно ответил мужчина. — Так что, я прав?

Тот обернулся, опёрся о диван.

— Ну... выбирал.

Попов довольно приподнял брови.

— Я так и знал. И какие?

Шастун выдержал паузу.

— Только не себе.

Улыбка Арсения стала медленнее.

— Даже так... И кому же?

Антон ничего не ответил — только наклонился к сумке, расстегнул молнию и начал искать внутри.

— Шастун...

— Подожди, — бросил тот.

Через секунду он выпрямился и протянул вперёд... стринги.

— Тебе.

Тишина.

А потом мужчина резко согнулся от смеха.

— Ты серьёзно?!

Парень уже сам смеялся.

— Конечно. Я же заботливый.

— Заботливый... — повторил Попов, всё ещё смеясь. — И размер подобрал?

— На глаз.

— Ну всё, иди сюда.

— Не-а.

Шастун резко отступил и, смеясь, рванул вглубь квартиры.

— Антон!

— Не поймаешь!

Арсений схватил стринги и кинул их ему вслед.

— Лови!

Ткань попала в спину, Антон запнулся и с тихим «ой» растянулся на полу.

Секунда тишины — и уже слышен сдержанный смех.

Тот подошёл ближе.

— Живой?

Парень лежал, уткнувшись в руки.

— Нет. Умер.

— Отлично, — серьёзно кивнул мужчина. — Тогда примерим без сопротивления.

— Только попробуй... — пробормотал Шастун, но уже смеялся.

Попов наклонился и протянул ему руку.

— Вставай.

Антон взял её, поднимаясь, и задержал чуть дольше.

— Я вообще-то с дороги, — тихо сказал он.

— Я вижу, — мягче ответил Арсений. — Пойдём, отдохнёшь.

— А стринги? — с улыбкой спросил парень.

Мужчина усмехнулся, чуть наклонившись ближе:

— К ним мы ещё вернёмся.

Тот фыркнул, но руку не отпустил.

И в квартире снова стало тихо — тепло, спокойно и по-домашнему.

***

1/1!!
— Давно не было милоты, поэтому сегодня будет ещё две милые зарисовки!! 🥺🫂
— И хочу сказать, что я вас очень люблю, целую и крепко обнимаю, котята. Спасибо, что убедили меня выложить эту работу ❤️❤️❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«А какой у тебя был любимый мультфильм в детстве? Самый-самый?»

***

Они пришли в последний ряд, когда в зале уже погасили свет. Шли долго, держась за руки в полной темноте, чтобы не наступить кому-нибудь на ноги, и когда наконец плюхнулись в мягкие кресла, Антон выдохнул с таким облегчением, будто они только что сбежали от погони.

— Мы как мыши, — прошептал он, кутаясь в огромный свитер, пахнущий Арсеньевым домом. — Пробрались и сидим тихо.

Арсений усмехнулся в темноте и забрал у него из рук огромное ведро попкорна.

— Мы дети. Настоящие дети, которых пустили в кино без взрослых.

Мультфильм оказался ярким, немного наивным и совершенно прекрасным. Герои что-то громко обсуждали на экране, а они сидели, почти соприкасаясь висками, и чувствовали себя невероятно уютно в этом пузыре тишины и чужих голосов.

— Слушай, — вдруг тихо спросил парень, перебирая пальцами складку на Арсеньевых джинсах. — А какой у тебя был любимый мультфильм в детстве? Самый-самый?

Тот замер, пережевывая солёное зерно. Задумался так серьёзно, будто Шастун спросил его о смысле жизни.

— «Король Лев», наверное, — сказал он наконец. — Я рыдал, когда умирал Муфаса. Мама потом полгода надо мной смеялась. А у тебя?

Антон улыбнулся своим воспоминаниям.

— «Алладин». Я хотел ковёр-самолет и обезьянку. До сих пор, если честно, хочу.

— Обезьянку? — переспросил мужчина, и в голосе его зазвучала тёплая усмешка. — А я думал, ты захочешь принца на синем джинне.

— Ну, принц у меня уже есть, — спокойно ответил парень, и даже в темноте было видно, как смущенно дёрнулось его плечо. — А вот обезьянки не хватает.

Попов тихо засмеялся, заправляя Шастуну за ухо выбившуюся прядь.

— А сейчас? — спросил он, не убирая руку. — Какой мультфильм любимый сейчас?

— «Шрек», — почти сразу ответил Антон. — Он про то, что не обязательно быть красивым, чтобы тебя любили. И про то, что настоящая любовь — это когда тебя принимают со всей твоей болотной жижей и огнедышащими драконами. Ну и про осла, конечно.

Он замолчал, а потом добавил чуть тише, доверительно:

— Знаешь, я иногда думаю... вот если бы меня позвали озвучивать какого-то персонажа. Не главного, конечно. Какого-нибудь забавного второстепенного. Например, грустного облака или робота, который учится дружить. Я бы согласился не раздумывая.

— А я бы хотел сняться, — мечтательно протянул Арсений, откидываясь на спинку кресла и увлекая того за собой. — Но не в главной роли, а чтобы сыграть злодея. Чтобы у меня был плащ и зловещий смех. А потом меня бы победили, но эффектно.

— Ты слишком добрый для злодея, — возразил парень, устраиваясь у него на плече.

— Это я с тобой добрый, — поправил мужчина, и его голос опустился до шёпота, от которого по спине побежали мурашки. — А так я страшный и ужасный.

— Ага, — фыркнул тот. — Ты в прошлый раз паука из ванны выносил на листочке, приговаривая: «Иди, малыш, живи».

Их тихий смех смешался с музыкой, лившейся с экрана. Люди впереди не оборачивались, мир для них сейчас сузился до размеров двух кресел в последнем ряду и тёплой ладони, сжимающей пальцы.

На экране шёл финал. Герои обнимались под дождем из золотых искр, и Шастун почувствовал, как сердце замирает в груди от переизбытка нежности. Он поднял голову.

Попов уже смотрел на него. Не на экран, где происходило что-то важное, а на него. В отблесках света его глаза казались бездонными, и в них не было ничего, кроме Антона.

— Ты смотри, — выдохнул тот, смущаясь под этим взглядом.

— Смотрю, — просто ответил Арсений.

Они поцеловались в последнем ряду кинотеатра, как будто им снова было по тринадцать, как будто позади не было ничего, кроме робкого ожидания. Сначала губы просто встретились — мягко, вопросительно. Парень почувствовал вкус солёного попкорна и теплый, родной запах Арсеньевой кожи. Его пальцы сами собой вцепились в воротник рубашки, а сердце заколотилось где-то в горле, гулко и сбивчиво.

⬇️⬇️⬇️

Мужчина одной рукой придержал его за затылок, углубляя поцелуй, но не настаивая, не торопясь. Он словно смаковал этот момент, этот их маленький побег в детство. В темноте, под шум чужой сказки, их поцелуй был самым настоящим, самым честным. В нем не было взрослой страсти, которая захлёстывает иногда, — в нем была та самая «просто жизнь», о которой говорил Шастун. Нежность, узнавание и абсолютное счастье от того, что ты не один.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Антон уткнулся лбом в плечо Попова и прошептал, чувствуя, как горят щеки:

— У меня такое чувство, будто нам снова по тринадцать. Будто мы влюбленные подростки, которые сбежали с уроков и целуются на заднем ряду, пока никто не видит.

Арсений обхватил его лицо ладонями, большими и тёплыми, и заглянул в глаза. В уголках его губ играла счастливая, мальчишеская улыбка.

— Антош, — сказал он серьезно, но в голосе звенел смех, — с тобой я всегда молодой. Даже если у нас будут седые волосы и мы будем ходить в кино с палочками.

Тот прыснул, утыкаясь ему в грудь, а мужчина обнял его крепко, укутывая в тепло своих рук, и они так и сидели до самых титров, не глядя на экран. Им и так было о чем молчать.

***

1⃣💚1⃣❗️❗️

— Хах, знаете, как я придумала эту зарисовку? Я смотрела разные недавние посты Арсения и наткнулась на одну фотографию (ту самую, где он на обложке). А когда прочитала фразу из поста во ВК: «Ни на что не намекаю.. А какой ваш любимый мультфильм?», эта зарисовка сразу полностью захватила мои мысли))
— Блин, такая мили, мне понравилась очень она... 🙏🙏🙏
— Хочу сказать, что зарисовочка выйдет уже завтра, потому что я не успеваю её дописать... Но обещаю, она будет большая, и надеюсь вам понравится, сладких снов, котята ❤️‍🩹🫂

#зарисовочкиПоповаиШаста

1⃣🌷3⃣

Зарисовка:

«Знаешь, завтра можешь одевать меня снова. Я не против.»

***

Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы мартовский воздух стал по-настоящему тёплым, но не потерял той утренней свежести, когда хочется глубоко вдыхать полной грудью. Двор спального района просыпался: где-то вдалеке лаяла собака, женщина с коляской неспешно пересекала дворовую площадку, а из приоткрытого окна на первом этаже доносились звуки утреннего шоу по радио.

Антон вышел из подъезда, и первое, что он сделал — зажмурился. Солнце било прямо в глаза, и даже солнечные очки, которые он предусмотрительно надел ещё в лифте, не сразу спасли ситуацию. Он поправил их, усаживая поудобнее на переносице, и машинально провел рукой по кепке — проверить, не сбилась ли.

Кепка сидела идеально. Как и всё остальное.

Он сделал несколько шагов по выложенной плиткой дорожке, чувствуя, как утренний ветерок играет с полами куртки. Куртка была чуть оверсайз — именно такой фасон Арсений всегда называл «правильным» для парня. Не облегает, не сковывает, но при этом не висит мешком. Под ней виднелась кофта — мягкая, с высокой горловиной, того оттенка, который визуально смягчал черты лица и делал взгляд глубже.

Шастун вспомнил, как это начиналось.

Сегодня он проснулся от того, что на подушку рядом упала кепка. Он ещё не успел продрать глаза, а мужчина уже стоял над ним, полностью одетый, с чашкой кофе в одной руке и ворохом одежды в другой.

— Подъём, — голос был бодрым, но в нем чувствовалась та особая нотка, которую Антон научился распознавать с первого раза. — Сегодня я тебя одеваю.

— Я сам могу, — сонно пробормотал парень, зарываясь лицом в подушку.

— Можешь, — согласился Попов, ставя кофе на тумбочку и садясь на край кровати. — Но сегодня я хочу. Давай, не спорь.

Тот тогда ещё не понимал, зачем вся эта церемония. Но Арсений был настойчив — не грубо, а как-то по-своему, уверенно, словно знал, что делает. И Шастун поддался. Позволил себя усадить, позволил натянуть на себя кофту, которую подал мужчина, позволил застегнуть молнию на куртке и поправить воротник.

— Очки, — Попов протянул солнечные очки. — Они сейчас тренд сезона.

— Они всегда тренд сезона, — усмехнулся Антон, но очки взял.

— А кепку надвинь чуть ниже, — Арсений наклонился и поправил головной убор собственными руками. Его пальцы задержались на затылке того на секунду дольше, чем требовалось. — Так лучше.

Парень тогда поймал его взгляд. В нём было что-то такое, отчего утро перестало казаться обычным. Мужчина смотрел на него с минуту, молча, словно оценивая результат своих трудов. А потом наклонился и поцеловал — не быстро, не мимолетно, а так, будто это было главной целью всего этого утреннего ритуала.

— Иди, — сказал Попов, отстраняясь. — Покажи людям, как надо выглядеть.

Теперь, идя по залитой солнцем, Шастун вспоминал этот момент и не мог сдержать улыбку. Он остановился у пешеходного перехода, достал телефон и открыл телеграмм канал.

Пора.

Он нажал кнопку записи и начал медленно двигаться вдоль тротуара. Камера плавно скользила сверху вниз: сначала кепка — тканевая, с чуть загнутым козырьком, сидящая ровно так, как её поправили утром. Потом опустилась ниже — на очки. Солнечные лучи отражались в стеклах, создавая блики, которые Антон не стал убирать. Это выглядело естественно. Затем — кофта. Высокая горловина, идеально подобранный оттенок. Потом камера показала куртку — она была расстёгнута, и в движении полы слегка развевались. Парень специально сделал паузу на пару секунд, давая рассмотреть фактуру материала. Камера задержалась на ней чуть дольше, а потом снова поднялась к лицу.

Он шёл, не торопясь, иногда поправлял рукав или одёргивал край куртки — не для того, чтобы что-то исправить, а чтобы зрители могли рассмотреть детали. Остановился у перехода, поднял лицо к солнцу. На секунду в кадре мелькнули его руки — пальцы без кольца. Он вспомнил, что забыл его на тумбочке, но решил не возвращаться.

— Всё от одного бренда, — произнес он спокойно, почти лениво.

⬇️⬇️⬇️

2⃣🌷3⃣

Загорелся зелёный свет. Шастун сделал шаг вперед, переходя дорогу. Машины терпеливо ждали, никто не сигналил. Утро было слишком хорошим для спешки. Он прошёл середину перехода, поднял телефон чуть выше, чтобы камера снова поймала его в полный рост, и уже почти не глядя в объектив, добавил:

— «Уберитерыбу».

Запись оборвалась.

Антон убрал телефон в карман куртки, сунул руки в карманы и пошёл дальше. На душе было странное спокойствие. Он знал, что через полчаса этот кружочек разойдется по всем пабликам, начнутся обсуждения, догадки, скриншоты. Знал, что подписчики начнут писать в комментариях: «Он что, реально носит бренд Арсения?», «Да они же вместе?», «Это просто реклама, расслабьтесь». Знал и то, что ни он, ни Арсений никогда ничего не подтвердят и не опровергнут.

Это была их игра. И сегодняшнее утро было одним из ходов.

***

Парень сидел в кофейне у окна, перед ним стоял остывший уже американо, а он листал ленту, краем уха слушая, как за соседним столиком обсуждают его кружочек. Две девушки шептались, поглядывая в его сторону, но подойти не решались.

Телефон завибрировал. Уведомление из Инстаграм аккаунт «Уберитерыбу» опубликовал новый пост.

Шастун открыл приложение и усмехнулся.

Белый текст. Никаких фотографий, никаких видео, никаких сторис. Просто рубрика «Совет дня», которую мужчина вёл в своем бренде ежедневно, когда хотел сказать что-то важное, но не напрямую.

«Совет дня: Тренд сезона — одежда по-любви.

Когда с утра тебя одевают, и каждая вещь подобрана с вниманием. Когда кто-то выбирает для тебя не просто вещи, а то, в чем тебе будет комфортно, уверенно и легко. Это выглядит лучше любого лукбука, любой модной съемки, любого подиума.

Доверяйте тем, кто вас знает. И носите то, что выбрано с душой.»

Не было ссылки на утренний кружочек Антона. Но всё, кто успел его посмотреть, уже знали. И те, кто ещё не успел, сейчас откроют Телеграмм, увидят там кепку, куртку, очки, кофту — и всё сложится.

Парень допил остывший кофе одним глотком, поморщился от горечи и открыл диалог с Поповым.

Напечатал: «Ну ты и хитрец)».

Ответ пришел через минуту.

«Я просто сказал правду. Тренд сезона — одежда по любви. А то, что я тебя с утра одевал — это был мой личный вклад в моду».

Шастун усмехнулся, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. За стеклом проходили люди, кто-то торопился, кто-то шёл не спеша. Солнце уже поднялось высоко, и лучи падали на столики в кофейне, заставляя бликовать чашки.

Он снова взял телефон и написал:

«Ты забыл, что я ещё и кольцо твое забыл надеть. Так что образ неполный получился».

Арсений ответил почти сразу:

«Я знаю. Я его забрал с тумбочки. Лежит у меня в кармане. Вечером верну. Лично!»

Антон представил, как тот сейчас сидит в своём кабинете, окруженный коробками с коллекцией, и улыбается в телефон. Представил, как он сегодня утром, после того как парень ушёл, наверняка вернулся в спальню, увидел кольцо на тумбочке, покачал головой и сунул его в карман джинсов. Просто чтобы иметь повод сказать «я же говорил».

Он набрал ответ, долго думал, стер, снова набрал и в итоге отправил только две эмодзи:

♥️😘

Мужчина ответил тем же.

Парень убрал телефон, надел солнечные очки, поправил кепку и вышел из кофейни навстречу тёплому мартовскому дню. В кармане куртки, которую утром выбрал для него Попов, лежал телефон с открытым чатом. А где-то в другом конце города в кармане Арсения лежало кольцо, которое сегодня вечером должно было вернуться на место.

***

Шастун зашёл в квартиру, когда за окном уже начало темнеть. В прихожей горел торшер, из кухни доносился запах ужина, и играла музыка — что-то спокойное, джазовое, что мужчина включал, когда хотел расслабиться.

Тот снял кепку, повесил куртку на вешалку, стянул кофту через голову и уже собирался сунуть её в стирку, когда услышал шаги.

— Стой, — Попов появился в проходе из кухни, вытирая руки полотенцем. — Дай сюда.

Он подошёл, взял кофту из рук Антона, аккуратно сложил и положил на спинку стула.

⬇️⬇️⬇️

3⃣🌷3⃣

— Не в стирку, — сказал он спокойно. — Она ещё нормально выглядит.

— Ты сейчас мою одежду будешь контролировать? — усмехнулся парень.

— Твою одежду я сегодня с утра контролировал, и, судя по отзывам, всё прошло успешно, — Арсений сделал шаг ближе. — Кстати.

Он полез в карман джинсов и достал кольцо — то самое, которое Шастун забыл на тумбочке утром.

— Я же говорил, что глаз дёргается, — мужчина взял руку Антона, надел кольцо на палец и задержал ладонь в своей. — Не теряй больше.

Парень посмотрел на кольцо, потом на того. Тот стоял близко, и в полумраке прихожей его лицо казалось мягче, чем днём.

— Ты сегодня специально меня одевал, чтобы я потом сказал название бренда в кружочке? — спросил Шастун.

Попов сделал вид, что задумался.

— Я сегодня тебя одевал, потому что мне нравится, как ты выглядишь в вещах, которые я выбираю. А то, что ты сказал название бренда — это уже была твоя инициатива.

— Моя? — Антон приподнял бровь.

— Абсолютно, — серьезно ответил Арсений, но в глазах плясали чёртики.

Парень хотел что-то возразить, но мужчина не дал. Он наклонился и поцеловал его — не так, как утром, когда торопился выпустить в свет. А медленно, со вкусом, с той уверенностью человека, который знает, что вечер никуда не спешит. Одна рука Попова всё ещё держала ладонь Шастуна с кольцом, а вторая легла на талию, притягивая ближе.

Когда они отстранились, Антон выдохнул и уткнулся лбом в плечо Арсения.

— Ты невозможен, — пробормотал он.

— А ты в моей одежде, — парировал тот. — Так что мы квиты.

Из кухни донёсся звук таймера. Мужчина нехотя отпустил парня, развернулся и пошёл обратно.

— Давай ужинать, — бросил он через плечо. — А завтра я, может, снова тебя одену. Если будешь хорошо себя вести.

Шастун пошёл за ним, всё ещё ощущая на губах вкус поцелуя и чувствуя кольцо на пальце. На столе в гостиной он заметил свой телефон — на экране горело уведомление о новом комментарии под его утренним кружочком. Кто-то написал: «Интересно, кто сегодня утром собирал этот образ?»

Антон усмехнулся, прошел на кухню и обнял Попова со спины, пока тот накладывал ужин в тарелки.

— Знаешь, — сказал он тихо, — завтра можешь одевать меня снова. Я не против.

Арсений обернулся, и в его взгляде снова появилось то самое выражение, которое утром заставило парня забыть про сон.

— Договорились, — ответил он.

И утро следующего дня снова началось с того, что на подушку рядом с Шастуном упала кепка.

***

1⃣🌸1⃣❗️❗️
— Немножко фантазии добавила, а вообще, если вселенная бесконечна, то это их СЧАСТЛИВАЯ вселенная 🙏🙏🙏
— Как и обещала, зарисовочка большая вроде))

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Покажи мне завтра. Где ты гулял, где прятался от родителей... Я хочу увидеть твой город.»

***

Солнце уже садилось, раскрашивая трассу в золотисто-розовый цвет, когда Серёга свернул на заправку. Дорога выдавалась долгой, а живот Арсения, верный барометр его настроения, уже минут двадцать издавал требовательное урчание.

— Всё, пацаны, — объявил Матвиенко, глуша двигатель у знакомой сетевой закусочной. — Заправляемся и мы, и машина.

Они зашли втроём: Серёга — уверенно и по-хозяйски, Антон — чуть расслабленно, с лёгкой улыбкой человека, который здесь вырос и знает, что в придорожном фастфуде брать, а Арсений — с телефоном наперевес, потому что подписчики в телеграмм канале ждали кружочек с дороги.

Внутри пахло маслом, свежими булочками и свободой. Набрав полный пакет картошки, бургеров, наггетсов и каких-то подозрительно вкусных пирожков, они вернулись к машине. Не торопясь сели по местам, и принялись за еду, пока мужчина остался сзади, готовый запустить кружочек.

— Так, — пробормотал тот, настраивая камеру. — Блин, надо спросить у водителя, можно ли на заднем сиденье поесть.

Он сделал серьёзное лицо, вытянул руку с телефоном так, чтобы в кадр попали и пакеты с едой и лицо Серёги.

— Извините, водитель, а можно поесть? — церемонно спросил Попов у Матвиенка, едва сдерживая улыбку.

Тот, не оборачиваясь, ответил с той самой фирменной серьёзностью, которая всегда доводила Арсения до икоты:

— Конечно... нет. Мы едим только на переднем сидении.

Он кивнул на место рядом с собой, где сейчас сидел Шастун.

Мужчина театрально выдохнул, откидываясь на сиденье:

— Чёрт...

В этот момент Антон, который до этого делал вид, что поглощён изучением меню на чеке, медленно повернул голову в объектив. В его руках был пирожок, от которого он только что откусил половину. Глаза его хитро прищурились, а на губах застыла маслянистая, довольная, ну просто неприлично кокетливая улыбка. Он помахал свободной рукой пальчиками, будто светская львица с красной дорожки, и прошептал в камеру Попова, но так, чтобы услышал Серёга:

— Здравствуйте.

Все трое рассмеялись. Смех получился своим, домашним, смешанным с ароматом жареной картошки. Матвиенко, качая головой, завёл двигатель. Арсений, продолжая смеяться, снова поднёс телефон к лицу, чтобы закончить запись.

— Короче, в Воронеже едим, скоро будем, — выдохнул он в объектив, отключая запись и откладывая телефон в сторону.

Серёга плавно вырулил обратно на трассу.

— Антох, смотри, не обляпай мне салон, — бросил он, косясь на друга.

— Это не салон, это теперь моя временная резиденция, — парировал парень, но всё же аккуратно держал пакет.

Мужчина из-за спины протянул руку и украл у Шастуна картофелину из коробки. Антон тут же, не оборачиваясь, сунул руку назад и легонько сжал пальцы Попова, задержав их на секунду дольше, чем требовалось для простой передачи еды. Матвиенко делал вид, что смотрит на дорогу, а Арсений, пряча улыбку, уткнулся взглядом в окно, где за окном уже начинали мелькать первые пригороды Воронежа.

Въехали в город, когда стемнело. Парень вдруг оживился, подавшись вперёд:

— Серёг, налево давай, тут ближе.

— Командир, — хмыкнул Серёга, послушно поворачивая.

Они петляли знакомыми Шастуну дворами, пока не остановились у высокого современного отеля. Заселение прошло быстро: три ключа, три номера на шестом этаже.

— Всё, пацаны, я рухну, — зевнул Матвиенко, хлопая Антона по плечу на прощание. — Завтра в десять на завтрак?

— Ага, — кивнул тот, дождался, пока дверь за Серёгой закроется, и тут же его расслабленность сменилась тихим предвкушением.

Он знал, что в его номере жить не будет. Он вообще брал его только для галочки, для Матвиенка.

Номер мужчины был через один от его.

❗️❗️❗️

Парень подождал пятнадцать минут. Проверил коридор глазком. Тишина. Тогда он открыл дверь на балкон. Весенний воронежский воздух пахнул свежестью и почему-то счастьем. Он перелез через низкий бортик, стараясь не шуметь. Расстояние между балконами было смешным, шаг — и он уже стоял на чужой территории, с той стороны стеклянной двери.

Попов ждал. Он стоял в полумраке номера, занавески колыхались от сквозняка, а глаза его блестели, как у кота, нашедшего сметану. Как только Шастун скользнул внутрь, Арсений шагнул навстречу, вжимая его спиной в стену рядом с балконом.

— Осторожно, наследил, — прошептал Антон, но договорить не успел...

Мужчина целовал его так, будто они не виделись не те несколько часов, что ехали в машине, а целую вечность. Это был не просто поцелуй, а диалог: нетерпеливый, жадный, полный сдерживаемого в машине напряжения. Пальцы Попова запутались в волосах парня на затылке, чуть оттягивая, заставляя запрокинуть голову, и Шастун тихо выдохнул ему прямо в губы.

— Соскучился, — прошептал тот, улыбаясь в поцелуй.

Арсений в ответ лишь сильнее прижался всем телом, чтобы между ними не осталось ни миллиметра воздуха, напоминая, что здесь, в Воронеже, в этом городе, где вырос Антон, где каждая улица знает его имя, мужчина — единственный, кто имеет право знать его таким: расслабленным, настоящим, никуда не спешащим.

Они переместились в кровать, путаясь в прохладных простынях. Где-то далеко внизу гудел город детства парня, а здесь, на шестом этаже, время шло по-другому. Они целовались до онемения губ, смакуя каждое прикосновение. Говорили шёпотом, хотя стены были толстыми, но тишина добавляла происходящему остроты.

— Покажи мне завтра, — прошептал Попов, проводя пальцем по скуле Шастуна. — Где ты гулял, где прятался от родителей... Я хочу увидеть твой город.

— Он тебе понравится, — ответил Антон, притягивая Арсения ближе, утыкаясь носом в его макушку. — Но я покажу тебе только хорошие места. Остальные... остальные оставлю на потом.

— Договорились, — выдохнул тот, чувствуя, как усталость дороги смешивается с абсолютным, всепоглощающим спокойствием, которое он испытывал только здесь, в руках парня.

За окном уже совсем стемнело, и лишь редкие фары машин скользили по потолку. Они проговорили почти до рассвета: о всякой ерунде, о музыке, о том, что Серёга завтра точно ничего не заподозрит, потому что он спит как убитый. А потом просто лежали в тишине, переплетя пальцы, и слушали, как бьётся сердце друг друга.

Ночь в Воронеже обещала быть долгой, сладкой и принадлежать только им двоим.

***

1/1!!
— Зарисовка тянет на — «супер пупер мега сладкую сладусенькую зарисовочку в мире»?))
— Как всегда, добавила щепотку фантазии и радости для вас, для вашего сладкого и спокойного сна!! ❤️❤️❤️

#зарисовочкиПоповаиШаста

Арсений, скажите на милость, в какой же век нас занесло? Всё вокруг словно пропитано временем иным — вязким, тягучим, будто старое вино в запечатанной бутыли. И среди этой странной, почти забытой эпохи — он. Безумно, непозволительно красивый, словно сошедший со страниц романа, что давно уже истлел в чьей-то библиотеке... Ах!

И, право, душа так и тянется — не удержаться — желает сотворить зарисовку в подобном духе, дабы сохранить сие мгновение, покуда оно не рассеялось, как утренний туман.

***

Граф — псевдонимом, коим величали Арсения в кругах литературных — слыл человеком замкнутым и к излишним знакомствам не склонным. Его произведения переходили из рук в руки, читались при свечах и обсуждались вполголоса, но сам он оставался тенью за строками.

И всё же однажды ему было доставлено письмо.

Бумага — плотная, с едва заметной желтизной по краям, словно время уже коснулось её своими пальцами. Чернила — тёмные, строгие. Почерк — уверенный, но с некой дерзостью, что невольно привлекала взгляд.

«Господину Графу.

Осмелюсь предложить Вам сотрудничество, коего прежде Вы, быть может, избегали.

Подписью избрал имя Hasnuts...»

Мужчина задержал взгляд на последней строке.

— Псевдоним... — произнёс он тихо, почти с тенью усмешки. — И, право, не из тех, что внушают доверие с первого взгляда.

Но письмо он не отложил.

Ибо за странностью имени скрывалось нечто иное — ясность мысли, уверенность слога... и, быть может, человек, куда более интересный, нежели желал казаться.

Шастун.

Имя это не было написано на бумаге, но словно само проступило в сознании, вытеснив вычурное «Hasnuts» своей простой, живой сущностью.

Попов провёл пальцами по краю листа, задумчиво склонив голову.

Он не любил сотрудничества. Не искал его. И всё же...

В ту же ночь, при мягком свете лампы, он взял перо.

«Господину Hasnuts.

Письмо Ваше получено.
Имя Ваше вызывает некоторое недоумение, однако строки — заслуживают внимания.
Я не склонен к совместным трудам, но позволю себе отступить от сего правила.
Согласие моё Вы имеете.

Граф.»

Запечатав письмо, Арсений на мгновение задержал его в руках.

Словно предчувствовал: за этим ответом последует нечто большее, нежели простая переписка.

И, быть может, не только строки окажутся связанными меж собою?..

🌹🌹🌹

Судари мои, позвольте осведомиться: хотите ли вы видеть грядущую зарисовку нежной и трепетной, или с томящей, запретной страстью 18+? 😉🌟🌟

К посту ⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

Зарисовка:

«Тень за строками.»

***

Осенний Петербург дышал сыростью. С Невы тянуло туманом, и в той части города, где ещё сохранились старые усадьбы, время текло иначе — тихо, размеренно, как и любил Арсений Попов.

Граф — как величали его в узких литературных кругах — слыл человеком замкнутым и к излишним знакомствам не склонным. Его произведения переходили из рук в руки, читались при свечах и обсуждались вполголоса, но сам он оставался тенью за строками.

Ему было тридцать четыре. Красивый, с русыми, чуть вьющимися волосами до середины ушей, с элегантными очками и аккуратными усами, без бороды. Одевался просто, но с достоинством: чёрный пиджак, брюки с ремнём, рубашка цвета старого чая и синий полосатый галстук. Глаза его чаще всего были полуприкрыты — веки опущены в вечной задумчивости.

Он жил в своей усадьбе как монах — никого не впуская в душу. Никого.

До того самого письма.

***

В середине октября ему доставили конверт. Бумага — плотная, с желтизной по краям. Почерк — уверенный, с дерзостью.

«Господину Графу.

Осмелюсь предложить Вам сотрудничество, коего прежде Вы, быть может, избегали.

Подписью избрал имя Hasnuts...»

— Псевдоним, — произнёс мужчина с тенью усмешки. — И не из тех, что внушают доверие.

Но письмо он не отложил. Ибо за странностью имени скрывалось нечто иное — ясность мысли, уверенность слога... и, быть может, человек куда более интересный, чем желал казаться.

Шастун. Имя это само проступило в сознании, вытеснив вычурное «Hasnuts» своей простой, живой сущностью.

Он не любил сотрудничества. Не искал его. И всё же в ту же ночь взял перо.

Попов писал долго. Он сидел при свете зелёной лампы, и перо его то выводило изящные буквы, то замирало, то снова двигалось. Он исписал три черновика, прежде чем остался доволен четвёртым.

Первый черновик начинался так:

«Милостивый государь, Ваше предложение столь же дерзко, сколь и неожиданно...» — Арсений зачеркнул «милостивый государь» — слишком чопорно.

Второй:

«Сударь, признаюсь, я удивлён. Обычно я не отвечаю на подобные письма…» — зачеркнул «удивлён» — слишком слабо.

Третий был короче:

«Я согласен. Пришлите продолжение». — но Граф посмотрел на эти слова, усмехнулся и отложил лист. Слишком поспешно. Слишком... жадно.

Наконец четвёртый вариант лёг на бумагу ровными, уверенными строками:

«Господину Hasnuts.

Письмо Ваше получено. Имя Ваше вызывает некоторое недоумение, однако строки — заслуживают внимания.

Я не склонен к совместным трудам, но позволю себе отступить от сего правила. Согласие моё Вы имеете.

Граф.»

Он перечитал, поправил запятую, запечатал конверт сургучом. И только тогда заметил, что на конверте нет обратного адреса.

— Ловко, — сказал он вслух.

Но письмо всё равно отправил — через знакомого в типографии, с надеждой, что оно найдёт адресата.

Запечатывая конверт, мужчина на мгновение задержал его в руках. Словно предчувствовал: за этим ответом последует нечто большее, нежели простая переписка.

***

В Москве, в те же дни, Антон Шастун метался по маленькой комнате и кусал губы.

— Дурак, — говорил он отражению в мутном оконном стекле. — Граф — легендарный затворник — и вдруг ответит какому-то нахалу?

Отражение было молодым, живым, с непослушными тёмными кудрями, с лицом, которое женщины называли «милым», а мужчины — «слишком правильным». Худощавый, но ладный, спортивный. Двадцать шесть лет.

Он прочитал все повести Графа — те, что ходили по рукам. И понял: он не один. Чувства, которые он носил в себе, могут быть не проклятием, а даром. Антон никогда не был с мужчиной. Ни с кем вообще. В двадцать шесть лет он оставался девственником — не по скромности, а потому что всё, что ему предлагали, было не тем.

А тут...

Он написал письмо. И написал его не сразу.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

Сначала парень исписал пять листов. На первом было:

«Глубокоуважаемый Граф...» — зачеркнул. Слишком подобострастно.

На втором:

«Привет, Граф! Как жизнь?» — зачеркнул с отвращением. Слишком по-мальчишески.

На третьем:

«Я читал Ваши повести. Они прекрасны. Давайте писать вместе». — зачеркнул. Слишком коротко, слишком сухо.

На четвёртом он разошёлся:

«Я знаю, кто Вы на самом деле. Я знаю, о чём Вы пишете. Я тоже об этом думаю. Каждую ночь. Каждую проклятую ночь...» — зачеркнул, покраснев. Слишком откровенно. Слишком опасно.

Пятый лист лёг ровно:

«Господину Графу.

Осмелюсь предложить Вам сотрудничество, коего прежде Вы, быть может, избегали. Я читал Ваши рукописи — те, что ходят по рукам. Я читал их трижды. И скажу без лести: таких строк не писал никто в этом городе, а может, и во всей империи.

У меня есть замысел. Роман. Мне не хватает голоса — того, что звучит в Ваших сочинениях. Я могу строить сюжет, но я не умею впустить в него душу. Вы же — умеете.

Если Вы согласны — дайте знать. Если нет — сожгите это письмо, и никто о нём не вспомнит.

Подписью избрал имя Hasnuts.»

Шастун перечитал, помедлил — и отправил.

Через неделю пришёл ответ.

«Согласие моё Вы имеете».

Хэзнатс прочитал эту фразу раз десять, потом схватил перо и начал писать ответное письмо.

***

Переписка длилась полтора месяца. Письма летели из Петербурга в Москву и обратно, пересекая империю со скоростью почтовых троек.

«Господину Графу.

Вы не представляете, что я испытал, когда прочитал Ваш ответ. Я скакал по комнате как угорелый и чуть не опрокинул чернильницу. Хорошо, что успел поймать — иначе все мои рукописи были бы залиты, и сотрудничество наше не состоялось бы, не начавшись.

Я посылаю Вам начало. Оно сырое, неотделанное, но, мне кажется, в нём есть зерно. Судите строго — я выдержу. (Кажется.)

Вот оно:

„Они встретились в провинциальном городе, где все знают всех и никто никого не понимает. Один приехал лечить чахотку — врачи сказали, что северный воздух ему не годится. Другой жил там всегда, работал аптекарем, готовил снадобья и никуда не стремился. Они увидели друг друга в окне — один смотрел на улицу из номера гостиницы, другой шёл по тротуару с корзиной трав. И остановились. Оба. Словно кто-то дёрнул за нитку.“

Продолжение следует, если Вы скажете, что это не безнадёжно.

Ваш, Hasnuts.

Примечание. Я всё ещё не знаю Вашего настоящего имени. И мне хочется его знать. Не потому, что я любопытен — а потому, что обращаться к Вам „Господин Граф“ в письмах становится всё труднее. Это слишком официально. А мне хочется... по-другому!

***

Арсений получил это письмо утром, прочитал за завтраком — и впервые за много лет улыбнулся так, что Оксана прислуга, подававший кофе, удивлённо подняла бровь.

Он не ответил сразу. Весь день он носил письмо в кармане пиджака, перечитывал его в минуты затишья. Вечером сел за стол и написал:

«Господину Hasnuts.

Ваше начало — не безнадёжно. Оно больше, чем не безнадёжно. Оно живо. Я увидел их обоих — того, с чахоткой, и того, с корзиной трав. Они стоят у меня перед глазами. Я даже слышу, как первый кашляет, а второй перебирает сушёную мяту.

Продолжайте. Я жду.

Что до моего имени... меня зовут Арсений. Арсений Попов. В литературных кругах — Граф. Для Вас — пока что просто Арсений. Посмотрим, как пойдёт дело.

Ваш, Граф.»

Он зачеркнул «посмотрим, как пойдёт дело» — слишком осторожно.

Написал:

«Будем знакомы».

Снова зачеркнул. Оставил как есть.

***

Антон получил ответ через четыре дня. Прочитал — и прижал письмо к груди.

— Арсений, — прошептал он, пробуя имя на вкус. — Арсений. Какое красивое.

Он написал ответ в тот же вечер, не откладывая:

«Арсений.

Я пишу это имя и чувствую, как оно ложится на язык — твёрдо, надёжно. Как камень. Как фундамент. Как то, на чём можно строить.

Вы спросили, кто я. Отвечу, как умею.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

Меня зовут Антон Шастун. Мне двадцать шесть. Живу в Москве, снимаю комнату на Тверской, пишу по ночам, днём зарабатываю переводами с французского. Не женат. Влюблён — был, но неудачно. В кого — не скажу. Может быть, когда-нибудь, при личной встрече, если она состоится.

Я прочитал все Ваши повести. Некоторые — по десять раз. И я не скажу Вам, что они прекрасны — потому что Вы и сами это знаете. Я скажу другое: они спасли мне жизнь. До того, как я прочитал Вас, я думал, что со мной что-то не так. Что чувства, которые я ношу в себе, — болезнь, проклятие, стыд. Ваши строки показали мне, что это не так.

Продолжаю роман.

„Аптекарь поставил корзину на прилавок и поднял голову. В дверях стоял тот самый незнакомец — бледный, в чёрном сюртуке, с глазами, которые видели больше, чем следовало.

— Мне нужны лепестки шиповника, — сказал незнакомец. — И корень солодки. И ещё... — он помедлил. — Я хотел бы с Вами поговорить.

Аптекарь молчал. Он смотрел на тонкие пальцы незнакомца, сжимавшие край прилавка, на его бледные губы, на родинку над левой бровью. И вдруг понял, что пропал. Навсегда.“

Ваш, Антон.

Примечание. Я вложил в этот отрывок больше, чем обычно. Прочитайте между строк. Пожалуйста.»

***

Арсений прочитал между строк.

Он перечитал отрывок три раза — и на третьем задержал дыхание.

«Понял, что пропал. Навсегда».

Это было не о героях. Это было о них.

Он написал ответ глубоко за полночь, при свете одной свечи, потому что лампа погасла, а зажигать новую не хотелось.

«Антон.

Я прочитал между строк. Я всё понял.

И я боюсь.

Не того, что Вы пишете. А того, что я чувствую, когда читаю Ваши письма. Я жду их. Я считаю дни. Я открываю конверт дрожащими руками — я, который не дрожал ни над одной рукописью за последние десять лет.

Это опасно, Антон. Вы знаете это.

Но я не могу остановиться.

Продолжайте роман. Я буду писать свою часть. А остальное... остальное пусть останется между строк. Хотя бы пока.

Арсений.

Примечание. Вы пишете, что влюблены были неудачно. Я тоже. Один раз. Давно. Закончилось плохо. С тех пор я никого не впускал. До Вас.»

***

Парень прочитал это письмо и не спал всю ночь.

Он сидел у окна, смотрел на московские огни и думал. Один раз. Давно. Закончилось плохо. Мужчина никого не впускал — до него. До него.

Наутро он написал:

«Арсений.

Я еду к Вам. Я взял билет до Петербурга. Я буду у Вашего дома в субботу к вечеру. Если Вы не против визита — просто откройте дверь. Если против — не открывайте. Я пойму. Уеду обратно в Москву и больше не побеспокою.

Но если откроете...

Я хочу увидеть Вас. Не только Ваши строки. Вас. Живого. Настоящего. Того, кто пишет „я боюсь“ и „я не могу остановиться“ в одном письме.

Я хочу сидеть у Вашего камина. Я хочу пить с Вами чай. Я хочу смотреть на Вас и знать, что Вы — реальны. Что Вы — не сон, не выдумка, не персонаж моего же романа.

Я хочу, Арсений. Очень хочу. Если Вы позволите.

До субботы. Надеюсь.

Антон.»

Попов получил это письмо в пятницу утром. Прочитал. Перечитал. Положил в карман. Достал. Прочитал снова.

В субботу утром он велел Оксане натопить камин в гостиной, подать чаю на двоих и к вечеру никуда не отлучаться.

— Будут гости? — осторожно спросила слуга.

— Да, — ответил тот. — Будет гость.

Он сказал «гость», но подумал о другом слове. О том, которое не решился бы произнести вслух.

***

Петербург встретил Шастуна снегом. Крупные, пушистые хлопья падали с низкого серого неба, оседали на воротнике сюртука, таяли на ресницах. Он вышел из поезда, глубоко вдохнул морозный воздух — и почувковал, как сердце ухнуло вниз.

Он здесь. Он в Петербурге. Через час — будет у него.

Усадьба Графа стояла за чугунной решёткой, утопая в заснеженных ветвях старых лип. Окна светились мягко, уютно, словно внутри горели свечи.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

Хэзнатс подошёл к воротам, взялся за холодный чугун звонка — и замер.

— Ну же, — прошептал он. — Ты приехал за тысячу вёрст. Не трусь.

Он дёрнул звонок. Где-то в глубине дома прозвенел колокольчик.

Дверь отворилась почти сразу. На пороге стояла слуга — Оксана — и смотрел на Антона без удивления.

— Вам кого?

— Шастун. Антон Шастун. Я... у меня назначено.

— Проходите, — Суркова посторонилась. — Вас ждут.

«Вас ждут».

Парень шагнул через порог.

***

Арсений ждал в гостиной. Стоял у камина, опёршись рукой о каминную полку. Услышав шаги, медленно повернулся.

И Шастун замер.

Он был красивым — той зрелой, терпкой красотой, которая не бросается в глаза, но врезается в память. Волосы — русые, чуть вьющиеся, падающие до середины ушей — мягкой волной обрамляли высокий лоб. Очки в тонкой оправе — элегантные, старомодные. Усы — аккуратные, без бороды. Чёрный пиджак сидел безупречно, брюки с ремнём — строгие, рубашка цвета старого чая. Синий полосатый галстук завязан тугим узлом.

Глаза его — тёмные, глубокие — смотрели из-за стёкол очков. Веки — чуть прикрыты, как у человека, который привык наблюдать, не выдавая своих чувств.

— Господин Граф? — выдохнул Хэзнатс, чувствуя, как дрожит голос. — Вы... именно таким я Вас и представлял.

Мужчина улыбнулся уголками губ.

— А я, признаться, ожидал кого-то иного, — ответил он, и в голосе его не было насмешки. Было... что-то тёплое. — Проходите, Антон. Чай стынет.

— Вы запомнили моё имя, — сказал Антон, делая шаг вперёд и чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Я запомнил каждое Ваше слово, — ответил тот тихо. — Садитесь к камину. Вы замёрзли.

Парень послушно опустился на низкий пуф, протянул руки к огню. Попов сел в кресло напротив — и вдруг оказался так близко, что Шастун мог разглядеть каждую морщинку у его глаз.

— Я боялся, что Вы не откроете, — признался Хэзнатс.

— Я боялся, что Вы не приедете, — ответил Граф.

Они помолчали. Камин потрескивал. Снег шуршал за окном.

— Ваши письма, — сказал Антон. — Я перечитывал их так часто, что они истрепались по краям. Я знаю их наизусть.

— И мои, — ответил Арсений. — Особенно то, где Вы написали: «я хочу сидеть у Вашего камина». Я перечитывал эту фразу раз двадцать. И каждый раз у меня замирало сердце.

— Почему?

— Потому что я понял, что хочу того же. И испугался.

— А теперь?

Мужчина снял очки, положил их на стол, провёл рукой по волосам — и вдруг стал похож на уставшего, но счастливого человека.

— А теперь, — сказал он, — теперь я не боюсь. Теперь я просто рад, что Вы здесь.

Парень улыбнулся — робко, по-детски.

— Я тоже рад. Очень.

Он снял сюртук — в гостиной было тепло — и остался в простой белой рубашке. Кудри рассыпались по плечам, щёки разрумянились от мороза и смущения. Попов смотрел на него, и взгляд его становился всё мягче.

— Вы совсем не похожи на того, кого я себе воображал, — сказал Шастун.

— А на кого я похож?

— На человека, который... который ждал. Так же, как я. Только не знал этого.

Граф молчал долго. Потом встал, подошёл к пуфу и опустился на колени перед Хэзнатс — лицом к лицу.

— Я ждал, — сказал он. — Всю жизнь. Я не знал, кого. Я не знал, когда. Но теперь... теперь я знаю.

— И кто же? — спросил Антон, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Ты, — ответил Арсений. — Только ты. Антон.

Они сидели на ковре у камина — близко, почти касаясь плечами. Мужчина держал в руках чашку с чаем, но не пил — смотрел на огонь. Тот смотрел на него.

— Расскажи о себе, — попросил парень. — Всё, что не дописал в письмах.

— Что именно? — спросил Попов, не поворачивая головы.

— Почему ты живёшь один? Почему никого не впускаешь?

Граф помолчал. Поставил чашку на пол.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

— Потому что боялся, — сказал он. — Боялся, что тот, кого я впущу, окажется не тем. Или что я окажусь не тем для него. Или что нас увидят. Или... — он замолчал. — Много страхов, Антон. Слишком много.

— А теперь?

— А теперь, — Арсений повернулся к нему, — теперь я смотрю на тебя и понимаю, что все эти страхи были пустыми. Потому что ты здесь. Настоящий. И я хочу... — он запнулся.

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты остался. Не только на эту ночь. На дольше. На столько, насколько позволишь.

Шастун почувствовал, как к глазам подступают слёзы.

— Я никуда не уеду, — сказал он. — Если ты позволишь.

— Позволю, — ответил мужчина. — Всё позволю.

Он протянул руку и осторожно убрал прядь кудрей с лица Антона. Пальцы его задержались на щеке — тёплые, чуть шершавые.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— От волнения, — признался парень. — Я никогда... не делал этого. Ни с кем.

— Я знаю. И мы не будем делать ничего, чего ты не захочешь.

— А если я хочу всего? — спросил Шастун, и глаза его блеснули.

Попов замер.

— Всего — это многого, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты уверен?

Антон вместо ответа сам наклонился вперёд и коснулся губами губ Арсения.

Поцелуй был робким — первый в его жизни поцелуй с мужчиной, которого он любил. Губы Арсения были тёплыми, чуть солоноватыми от чая. Усы щекотали кожу. Тот зажмурился и провалился в это ощущение — как в тёплую воду.

Мужчина отвечал осторожно, не настаивая, не углубляя. Одна его рука легла на затылок парня, другая — на поясницу. Он целовал его медленно, с той нежностью, которая бывает только у тех, кто боится сломать.

— Арсений, — прошептал Шастун, отрываясь от губ. — Не бойся меня. Я не сломаюсь.

— Я боюсь не за тебя, — ответил Попов. — Я боюсь за себя. Что не смогу остановиться.

— А зачем останавливаться?

Арсений посмотрел ему в глаза долгим взглядом. Затем снял очки и положил их на каминную полку.

— Ты прав, — сказал он. — Хватит останавливаться.

Он поцеловал Антона снова — глубже, увереннее. Тот ответил с жаром, обвив руками его шею, прижимаясь всем телом. Ковёр был мягким под ними, камин — тёплым, а время — бесконечным.

Тот отстранился лишь затем, чтобы расстегнуть свой галстук — синий, в полоску — и бросить его на пол. Затем — пиджак. Рубашку он расстегнул не полностью, лишь на три пуговицы.

— Можно я? — спросил парень, касаясь пуговиц его рубашки дрожащими пальцами.

— Можно, — улыбнулся мужчина.

Шастун расстегнул их одну за другой — медленно, сосредоточенно, словно делал самое важное дело в жизни. Потом осторожно провёл ладонью по обнажённой груди Попова — в первый раз в жизни касаясь мужчины так, не через ткань, а кожей к коже.

— Ты тёплый, — сказал он удивлённо.

— Я живой, — усмехнулся Арсений.

— Я знаю. Но ты... ты настоящий. Не из моих снов.

— Я здесь, — сказал тот, накрывая его ладонь своей. — Я настоящий. И я никуда не уйду.

Он помог Антону снять рубашку, затем — брюки, оставляя его в одном белье. Кудри разметались по ковру, щёки пылали, грудь поднималась и опускалась от частого дыхания.

— Ты прекрасен, — сказал мужчина, глядя на него сверху вниз. — Ты знаешь это?

— Я никогда не слышал этих слов. Никто мне их не говорил.

— Тогда слушай сейчас. Ты прекрасен, Антон. Каждый завиток этих кудрей, каждое твоё дыхание. Ты прекрасен.

Парень закрыл глаза — от смущения, от счастья, от того, что слова Попова проникали в него глубже, чем любые прикосновения.

Арсений достал из кармана пиджака маленький стеклянный флакон. Масло — с лёгким запахом лаванды и чего-то пряного, тёплого, почти телесного.

— Что это? — спросил Шастун, открывая глаза.

— То, что поможет тебе не чувствовать боли, — ответил мужчина, откупоривая флакон. — И то, что сделает это… правильным. Приятным.

— Я не боюсь боли.

— А зря. Боль в первый раз может испортить всё. А я хочу, чтобы ты запомнил это как нечто прекрасное. Как... как первую строчку романа, который ты будешь перечитывать всю жизнь.

Антон улыбнулся.

— Ты всегда говоришь как писатель.

⬇️⬇️⬇️

🧡🧡🧡

— А ты всегда слушаешь как герой моего романа, — ответил Попов.

Он щедро смазал пальцы — два, три — и посмотрел на парня.

— Ты всё ещё можешь сказать «нет».

— Не скажу, — прошептал парень.

— Тогда расслабься. И дыши. Это самое важное — дыши. Глубоко и ровно. Как в музыке — вдох на раз, выдох на два.

Шастун кивнул, закрыл глаза и постарался дышать, как велел тот.

Первое прикосновение было почти неощутимым. Смазанный палец скользнул по входу мягко, невесомо, очертил круг, снова скользнул.

— Хорошо? — спрошал Арсений.

— Странно, — честно ответил Антон. — Но не плохо. Даже... приятно. Немного.

— Это только начало.

Первый палец вошёл медленно. Так медленно, что парень успел вдохнуть, выдохнуть, закусить губу и снова выдохнуть. Ощущение было чужим — не больно, но... непривычно. Как если бы в него вошло что-то, чего там быть не должно.

— Дыши, — напомнил тот. — Не задерживай. Выдыхай, когда я вхожу.

Парень послушно выдохнул — и в этот миг палец вошёл глубже.

— Ох, — вырвалось у него.

— Больно?

— Нет... просто... — Шастун помолчал, прислушиваясь к себе. — Просто странно. Но ты прав — если дышать, легче.

— Я же говорил.

Мужчина двигал пальцем медленно, плавно, привыкая к телу под собой. Он вслушивался в каждое движение Антона — в то, как тот напрягался и расслаблялся, как менялось его дыхание. Когда тот выдохнул и расслабился окончательно, Попов добавил второй палец.

— Теперь будет теснее, — предупредил он.

— Я справлюсь, — выдохнул парень, но в голосе его послышалась лёгкая дрожь.

Второй палец вошёл следом за первым. Шастун замер, вцепившись пальцами в ковёр. Ощущение стало ярче — почти слишком ярко, почти на грани. Но Арсений не торопился. Он ждал, когда дыхание Антона выровняется, когда его бёдра перестанут дрожать.

— Ты такой тугой, — прошептал мужчина, и в голосе его было удивление и нежность. — Как будто тебя никогда не касались.

— Не касались, — ответил парень, открывая глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от переполнявших чувств. — Только ты. Никто до тебя.

— И больше никто не посмеет, — сказал Попов, и в голосе его прозвучала такая твёрдость, что у Шастуна перехватило дыхание.

Он начал двигать пальцами — медленно, размеренно, растягивая, разминая, подготавливая. Вводил и выводил, вводил и выводил, каждый раз чуть глубже, чуть шире. Антон стонал — тихо, прерывисто, не в силах сдержаться. В ушах шумело. Внизу живота разгорался жар — странный, новый, незнакомый.

— Третий, — сказал Арсений. — Это будет труднее всего. Но я буду очень медленно. Обещаю.

— Делай, — прошептал тот. — Я хочу. Я хочу всё, что ты можешь мне дать.

Третий палец стал испытанием. Парень вцепился в ковёр так, что побелели костяшки, зажмурился, закусил губу до металлического привкуса крови. Боль была — не сильная, но острая, режущая, заставляющая дышать часто-часто, как загнанный зверь.

— Дыши, — снова сказал мужчина. — Дыши, Антон. Я с тобой. Я не брошу.

— Я... знаю.

— Слушай мой голос. Только мой голос. Не думай о боли. Думай о том, как я люблю тебя. Как ждал. Как буду ждать всегда.

Попов говорил тихо, ровно, как читал свои повести — тем самым низким, тёплым голосом, о котором Шастун писал в письмах. И этот голос проникал глубже, чем пальцы. Он обволакивал, успокаивал, отвлекал от того, что происходило внизу.

— Я люблю тебя, — повторял Арсений. — Я люблю тебя, Антон. Ты слышишь?

— Слышу, — прошептал Антон, и боль начала уходить. Осталось только тепло, только голос, только ощущение того, как тот медленно, терпеливо, любовно подготавливает его к себе.

Он вводил пальцы снова и снова — три пальца, растянутые, смазанные, двигающиеся в ритме, который становился всё более плавным, всё более естественным. Парень уже не сжимался — он открывался, принимал, хотел.

— Ещё, — прошептал он. — Пожалуйста. Ещё.

— Хватит, — сказал мужчина, убирая пальцы. — Ты готов.

— Я готов.

⬇️⬇️⬇️