🌃 «Вᴛᴏᴩᴏй ɯᴀнᴄ ᴨᴏд ᴏднᴏй ᴋᴩыɯᴇй» ❤️🩹
🙇♀️ [AU в котором:
Арсений Сергеевич — строгий и собранный учитель географии, замдиректора, постоянно занятый школой и делами. Держит дистанцию, редко показывает эмоции.
Антон Шастун — ученик 11 класса, увлечён программированием, мечтает о поступлении в IT. Учёба — его главный приоритет.
Когда-то между Антоном и Арсением была едва заметная, тихая близость, но ученик сам оборвал связь.
Поздно ночью родители выгоняют парня после скандала из-за переписки и его тянущейся к учителю привязанности.
Замёрзший и без вариантов, он пишет Попову.
Поможет ли мужчина? Пустит ли он его к себе? Сейчас сами это и узнаем.]
‼️
◀️Предыдущая часть! 🤭
▶️ Следующая часть!! 😉
#перепискиАнтонаиАрса
🙇♀️ [AU в котором:
Арсений Сергеевич — строгий и собранный учитель географии, замдиректора, постоянно занятый школой и делами. Держит дистанцию, редко показывает эмоции.
Антон Шастун — ученик 11 класса, увлечён программированием, мечтает о поступлении в IT. Учёба — его главный приоритет.
Когда-то между Антоном и Арсением была едва заметная, тихая близость, но ученик сам оборвал связь.
Поздно ночью родители выгоняют парня после скандала из-за переписки и его тянущейся к учителю привязанности.
Замёрзший и без вариантов, он пишет Попову.
Поможет ли мужчина? Пустит ли он его к себе? Сейчас сами это и узнаем.]
‼️
Часть 28/? ‼️◀️
▶️ Следующая часть!! 😉
#перепискиАнтонаиАрса
1🍓48❤🔥12☃10🙏1
Приняла эстафету от прекрасной Линочки!! 🫂❤️🩹
В 2016 году я такого не делала, а вот в 2018 — точно делала, хах))
(Программа называется — Dollify)
@improwein
@imetarsenialol
@Sem2ss
В 2016 году я такого не делала, а вот в 2018 — точно делала, хах))
(Программа называется — Dollify)
Передаю эстафету::@improwein
@imetarsenialol
@Sem2ss
❤🔥21☃7💋3
Зарисовка:
«Хочу как они — Ира, Окс! Не париться с учебой, прогуливать, целовать парней за школой... Вот так!»
***
Хлопнувшая дверь проглотила строгую фигуру в плаще, оставив Антона одного на пороге, под долгими, трепещущими на ветру тополиными тенями.
Приказ «на урок» висел в воздухе невыполненной угрозой.
Сердце колотилось не о поступке, а о словах.
«Моя ошибка».
Эти два слова звенели в висках навязчивее, чем весь предыдущий скандал.
Он не пошёл в класс.
Развернулся и зашагал прочь от школы, куда глаза глядят. Ноги сами несли его через двор, мимо знакомых скамеек и облезлой спортивной площадки.
В голове крутилась одна мысль: он не ошибся. В том взгляде, в этой растерянности, в скомканном монологе о чувствах было что-то кроме шока и отвращения. Было признание. Сокрушительное и страшное.
Парень бродил по зимнему парку, курил одну сигарету за другой, пытаясь заглушить дрожь в руках. Перед глазами стояло белое, непонимающее лицо. Не крик, не пощечина, не немедленный вызов к директору — а именно это растерянное молчание, этот сбивчивый шепот о том, что «нельзя так». Учитель, Арсений Сергеевич, который на прошлой неделе с таким холодным блеском в глазах разбирал трагедию Онегина, был сломлен не наглым поступком, а каким-то своим, глубоко личным призраком, которого Шастун нечаянно вызвал к жизни.
К вечеру страх сменился настойчивым, жгучим любопытством.
Он не мог оставить это так!
Не мог жить с этой тайной, которая была теперь не только его, но и чья-то ещё...
Он достал телефон. Руки дрожали, когда он набирал в поиске: «Арсений Сергеевич» и название школы. Соцсетей, как и ожидал, не было. Но на одном устаревшем форуме выпускников, в теме «Лучшие учителя», он нашёл упоминание. Короткое:
«Спасибо Арсению Сергеевичу Попову за то, что открыл мир литературы».
И ниже, в ответе какого-то анонима, строчка, от которой кровь ударила в виски:
«Жаль, что он ушёл из прежней гимназии после того скандала. Но там, говорят, была не его вина. Подростки, знаете ли, бывают жестоки».
«Скандал».
«Не его вина».
«Подростки».
Ученик закрыл телефон, чувствуя, как мир сужается до этих намёков. Он вспомнил, как мужчина иногда, совсем не к месту, говорил на уроках о цене одиночества, о масках, которые люди носят годами. Говорил так, будто читал по секрету из какой-то другой, потаённой книги.
На следующий день в школе царило неловкое напряжение.
Антон пришёл к первому уроку, приготовившись ко всему: к вызову к директору, к насмешкам, к молве.
Но ничего не произошло.
Урок литературы вела завуч, сухо объявив, что Арсений Сергеевич внезапно заболел. На парня никто не смотрел косо. Девчонки щебетали о чем-то своём. Казалось, его отчаянный, грязный поцелуй растворился в зимнем воздухе, не оставив и следа.
Именно это молчание было самым невыносимым.
Через три дня учитель вернулся.
Он вошёл в класс бледный, подтянутый, с ещё более непроницаемым лицом. Глаза скользили по рядам, ни на ком не задерживаясь. В том числе и на Шастуне.
Он вёл урок безупречно, четко, холодно. Между ним и классом выросла ледяная стена. Ученик сидел, сгорбившись, и чувствовал, как каждый его нерв натянут как струна. Он ловил каждый жест, каждую интонацию, ища трещину, намёк...
...но не было ничего. Только профессиональная, безличная правильность.
После звонка Антон, не раздумывая, подошёл к учительскому столу. Ребята шумно высыпали в коридор.
⬇️⬇️⬇️
«Хочу как они — Ира, Окс! Не париться с учебой, прогуливать, целовать парней за школой... Вот так!»
***
Хлопнувшая дверь проглотила строгую фигуру в плаще, оставив Антона одного на пороге, под долгими, трепещущими на ветру тополиными тенями.
Приказ «на урок» висел в воздухе невыполненной угрозой.
Сердце колотилось не о поступке, а о словах.
«Моя ошибка».
Эти два слова звенели в висках навязчивее, чем весь предыдущий скандал.
Он не пошёл в класс.
Развернулся и зашагал прочь от школы, куда глаза глядят. Ноги сами несли его через двор, мимо знакомых скамеек и облезлой спортивной площадки.
В голове крутилась одна мысль: он не ошибся. В том взгляде, в этой растерянности, в скомканном монологе о чувствах было что-то кроме шока и отвращения. Было признание. Сокрушительное и страшное.
Парень бродил по зимнему парку, курил одну сигарету за другой, пытаясь заглушить дрожь в руках. Перед глазами стояло белое, непонимающее лицо. Не крик, не пощечина, не немедленный вызов к директору — а именно это растерянное молчание, этот сбивчивый шепот о том, что «нельзя так». Учитель, Арсений Сергеевич, который на прошлой неделе с таким холодным блеском в глазах разбирал трагедию Онегина, был сломлен не наглым поступком, а каким-то своим, глубоко личным призраком, которого Шастун нечаянно вызвал к жизни.
К вечеру страх сменился настойчивым, жгучим любопытством.
Он не мог оставить это так!
Не мог жить с этой тайной, которая была теперь не только его, но и чья-то ещё...
Он достал телефон. Руки дрожали, когда он набирал в поиске: «Арсений Сергеевич» и название школы. Соцсетей, как и ожидал, не было. Но на одном устаревшем форуме выпускников, в теме «Лучшие учителя», он нашёл упоминание. Короткое:
«Спасибо Арсению Сергеевичу Попову за то, что открыл мир литературы».
И ниже, в ответе какого-то анонима, строчка, от которой кровь ударила в виски:
«Жаль, что он ушёл из прежней гимназии после того скандала. Но там, говорят, была не его вина. Подростки, знаете ли, бывают жестоки».
«Скандал».
«Не его вина».
«Подростки».
Ученик закрыл телефон, чувствуя, как мир сужается до этих намёков. Он вспомнил, как мужчина иногда, совсем не к месту, говорил на уроках о цене одиночества, о масках, которые люди носят годами. Говорил так, будто читал по секрету из какой-то другой, потаённой книги.
На следующий день в школе царило неловкое напряжение.
Антон пришёл к первому уроку, приготовившись ко всему: к вызову к директору, к насмешкам, к молве.
Но ничего не произошло.
Урок литературы вела завуч, сухо объявив, что Арсений Сергеевич внезапно заболел. На парня никто не смотрел косо. Девчонки щебетали о чем-то своём. Казалось, его отчаянный, грязный поцелуй растворился в зимнем воздухе, не оставив и следа.
Именно это молчание было самым невыносимым.
Через три дня учитель вернулся.
Он вошёл в класс бледный, подтянутый, с ещё более непроницаемым лицом. Глаза скользили по рядам, ни на ком не задерживаясь. В том числе и на Шастуне.
Он вёл урок безупречно, четко, холодно. Между ним и классом выросла ледяная стена. Ученик сидел, сгорбившись, и чувствовал, как каждый его нерв натянут как струна. Он ловил каждый жест, каждую интонацию, ища трещину, намёк...
...но не было ничего. Только профессиональная, безличная правильность.
После звонка Антон, не раздумывая, подошёл к учительскому столу. Ребята шумно высыпали в коридор.
⬇️⬇️⬇️
💋47❤🔥6🙏6☃1
— Арсений Сергеевич, мне нужно поговорить.
Мужчина не взглянул на него, собирая бумаги.
— По учебным вопросам — в учебное время, Антон. У меня сейчас мало времени.
— Это не по учебным, — прошептал тот, наклоняясь ближе. — Вы знаете, о чем.
Попов замер. Его пальцы чуть сжали папку. Наконец он поднял глаза. В них не было ни гнева, ни страха. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Нет. Ничего не знаю. И ты — тоже. Забудь. Это единственный разумный выход для нас обоих.
— Я не могу! — вырвалось у парня. — Я нашёл... я слышал про другую школу. Про скандал.
Лицо учителя стало совершенно каменным. Он резко встал.
— Слухи, сплетни, домыслы. Ты хочешь разрушить и свою жизнь, и мою? Понравится тебе быть центром такой истории? «Ученик и учитель»? — Он произнес эти слова с таким ледяным презрением, что Шастуна отшатнуло. — Иди, Антон. Живи своей жизнью. Ищи свои... плечики. И оставь меня в покое.
Он вышел из класса быстрым шагом. Ученик остался стоять у пустого стола, чувствуя себя униженным и маленьким.
Может, он и правда всё выдумал?
Может, этот взгляд был лишь шоком, а слова — просто попыткой урезонить сумасшедшего ученика?
Отчаяние толкало его на глупости.
Он стал дежурить после уроков у учительской, караулить Арсения Сергеевича у выхода. Писал смс на найденный в журнале номер — длинные, сумбурные сообщения с извинениями, вопросами, требованиями. В ответ — гробовое молчание.
Всё изменилось в дождливый четверг.
Антон, промокший и злой, в очередной раз промахнулся и не застал мужчину. Решив срезать путь домой через старый, заброшенный школьный стадион, он вдруг увидел знакомую фигуру.
Попов сидел под навесом трибун, на ржавой скамейке, и смотрел на залитое дождем поле.
В руках у него дымилась сигарета. Парень никогда не видел его курящим.
Он подошёл, шлёпая по лужам. Учитель не обернулся, но напряжение в его спине выдало, что он заметил приближение.
— Я сказал, оставь меня в покое.
— Я не могу, — повторил Шастун, садясь на дальний конец скамейки. Дождь стучал по железному козырьку, создавая уединенный, отрезанный от мира шатер. — Я с ума схожу. Я... я извиняюсь. За тот поцелуй. Это было отвратительно. Я хотел... не знаю, что я хотел.
Тот молча курил. Потом тихо, почти беззвучно, сказал:
— Ты хотел, чтобы тебя увидели. Настоящего. Даже если этот настоящий — гадкий и злой.
— А вы? — рискнул ученик. — Вы увидели?
Долгая пауза. Казалось, Арсений Сергеевич растворится в серой пелене дождя.
— Я увидел себя. Много лет назад. Такого же запутавшегося, злого на весь мир мальчишку, который думал, что вседозволенность и жестокость — это свобода.
— Что... что с ним случилось? С тем мальчишкой?
— Он совершил ошибку, — голос мужчины был ровным и безжизненным. — Влюбился. В того, кого нельзя было любить. И решил, что его чувства дают ему право... на всё. Была история. Скандал. Человека, которого он... которому он открылся, сломали. Карьера, репутация. А мальчишка, убедившись, что мир жесток, просто ушел. Сменил город, школу, запер свои чувства на десять замков и решил посвятить жизнь книгам. Они не предают. Им можно говорить о любви и страсти, не боясь последствий.
Антон замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это признание, добытое из тьмы под стук дождя.
— Почему вы тогда, на той неделе, сказали, что понимаете?
Попов горько усмехнулся, потушил окурок.
⬇️⬇️⬇️
Мужчина не взглянул на него, собирая бумаги.
— По учебным вопросам — в учебное время, Антон. У меня сейчас мало времени.
— Это не по учебным, — прошептал тот, наклоняясь ближе. — Вы знаете, о чем.
Попов замер. Его пальцы чуть сжали папку. Наконец он поднял глаза. В них не было ни гнева, ни страха. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Нет. Ничего не знаю. И ты — тоже. Забудь. Это единственный разумный выход для нас обоих.
— Я не могу! — вырвалось у парня. — Я нашёл... я слышал про другую школу. Про скандал.
Лицо учителя стало совершенно каменным. Он резко встал.
— Слухи, сплетни, домыслы. Ты хочешь разрушить и свою жизнь, и мою? Понравится тебе быть центром такой истории? «Ученик и учитель»? — Он произнес эти слова с таким ледяным презрением, что Шастуна отшатнуло. — Иди, Антон. Живи своей жизнью. Ищи свои... плечики. И оставь меня в покое.
Он вышел из класса быстрым шагом. Ученик остался стоять у пустого стола, чувствуя себя униженным и маленьким.
Может, он и правда всё выдумал?
Может, этот взгляд был лишь шоком, а слова — просто попыткой урезонить сумасшедшего ученика?
Отчаяние толкало его на глупости.
Он стал дежурить после уроков у учительской, караулить Арсения Сергеевича у выхода. Писал смс на найденный в журнале номер — длинные, сумбурные сообщения с извинениями, вопросами, требованиями. В ответ — гробовое молчание.
Всё изменилось в дождливый четверг.
Антон, промокший и злой, в очередной раз промахнулся и не застал мужчину. Решив срезать путь домой через старый, заброшенный школьный стадион, он вдруг увидел знакомую фигуру.
Попов сидел под навесом трибун, на ржавой скамейке, и смотрел на залитое дождем поле.
В руках у него дымилась сигарета. Парень никогда не видел его курящим.
Он подошёл, шлёпая по лужам. Учитель не обернулся, но напряжение в его спине выдало, что он заметил приближение.
— Я сказал, оставь меня в покое.
— Я не могу, — повторил Шастун, садясь на дальний конец скамейки. Дождь стучал по железному козырьку, создавая уединенный, отрезанный от мира шатер. — Я с ума схожу. Я... я извиняюсь. За тот поцелуй. Это было отвратительно. Я хотел... не знаю, что я хотел.
Тот молча курил. Потом тихо, почти беззвучно, сказал:
— Ты хотел, чтобы тебя увидели. Настоящего. Даже если этот настоящий — гадкий и злой.
— А вы? — рискнул ученик. — Вы увидели?
Долгая пауза. Казалось, Арсений Сергеевич растворится в серой пелене дождя.
— Я увидел себя. Много лет назад. Такого же запутавшегося, злого на весь мир мальчишку, который думал, что вседозволенность и жестокость — это свобода.
— Что... что с ним случилось? С тем мальчишкой?
— Он совершил ошибку, — голос мужчины был ровным и безжизненным. — Влюбился. В того, кого нельзя было любить. И решил, что его чувства дают ему право... на всё. Была история. Скандал. Человека, которого он... которому он открылся, сломали. Карьера, репутация. А мальчишка, убедившись, что мир жесток, просто ушел. Сменил город, школу, запер свои чувства на десять замков и решил посвятить жизнь книгам. Они не предают. Им можно говорить о любви и страсти, не боясь последствий.
Антон замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это признание, добытое из тьмы под стук дождя.
— Почему вы тогда, на той неделе, сказали, что понимаете?
Попов горько усмехнулся, потушил окурок.
⬇️⬇️⬇️
☃41❤🔥17💋13🙏1
— Потому что я увидел в тебе ту же жажду разрушения. Тот же крик души, который хочет не любви, а подтверждения своего существования через боль. И мне стало страшно. И за тебя. И... за себя. Потому что этот крик отозвался во мне. Эхом. Которое я давно заглушил.
Он повернулся и посмотрел прямо на парня. Не как учитель на ученика, а как один одинокий человек на другого.
— Ты добился своего, Антон. Ты заставил кого-то увидеть. Но то, что он увидел — в тебе и в себе — приносит не облегчение, а только боль и новый груз. Твой поцелуй был не чувством. Он был гранатой. И ты рванул чеку, не думая, кого осколками заденет.
— А что было бы... если бы это была не граната? — еле слышно спросил Шастун. — Если бы это было... просто чувство?
Учитель встал. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Тогда это была бы ещё большая трагедия. Потому что у таких чувств в нашем мире, в наших обстоятельствах, нет будущего. Только пепелище. Я прошёл через это. Я не позволю, чтобы через это прошёл ты. И я не позволю себе забыть снова, кто я и где я. С понедельника я написал заявление об уходе.
Ученик вскочил.
— Что? Нет! Из-за меня?
— Из-за нас обоих. Из-за ситуации, которую мы допустили. Я не могу больше здесь работать. И ты не сможешь учиться, видя во мне не учителя, а... свою ошибку. Или свою странную надежду.
— Это несправедливо! — крикнул Антон, и в голосе его снова задрожали слезы бессилия. — Вы говорите о чувствах как о грязи и разрушении! А если они настоящие?
— Настоящие чувства не рождаются из желания сделать больно! — резко оборвал его Арсений Сергеевич, и в его глазах вспыхнул тот самый, давний огонь отчаяния. — Настоящие чувства берегут, а не ломают! Нет. Я ухожу. И тебе, Антон, нужно искать помощь. Не в сигаретах, не в девочках, не в провокациях. А в себе. Найди того, кому ты хочешь сказать «я есть» не через пощечину миру, а через... понимание. И пусть это будет кто-то твоего возраста. Кто-то, с кем у тебя может быть будущее.
Он застегнул плащ и вышел из-под навеса в дождь, не оглядываясь.
На этот раз парень не побежал за ним. Он стоял и смотрел, как фигура растворяется в серой пелене, понимая, что это и есть конец. Не громкий скандал, а вот это — тихое, беззвучное растворение.
Мужчина действительно ушёл.
В понедельник в классе снова была завуч. Говорили, он уехал из города.
Шастун остался.
Сначала была пустота, горькое чувство вины и странной, неоправданной потери. Потом — долгое, мучительное взросление.
Он не сразу «нашёл себя».
Были еще и прогулы, и конфликты. Но тот разговор под дождем, это признание в собственной слабости, эта жертва — уход — стали для него точкой отсчета.
Он понял, что своей «гранатой» он ранил не того, кого хотел.
Он хотел ранить мир, а попал в единственного человека, который мог его понять. И этот человек взял вину на себя и ушёл, чтобы оградить их обоих от ещё большей пропасти.
Иногда, годы спустя, уже учась в университете и встречаясь с первыми по-настоящему взрослыми чувствами, Шастун вспоминал того мальчишку у школьного забора.
И того учителя в плаще.
Он понимал, что никакой любви там не было. Была лишь страшная, исковерканная тоска по связи, по пониманию, вывернутая наизнанку яростью и страхом. И он с грустью думал о том, что иногда, чтобы донести свою боль до другого, недостаточно крика или поцелуя-вызова.
Иногда нужно молчание и готовность принять последствия.
И у него, того мальчишки, этой готовности не было. А у учителя — была.
И он надеялся, что где-то там, в другом городе, человек в плаще, наконец, нашёл свой мир, в котором можно любить книги, не боясь, что за строкой о любви кто-то увидит тень его старой, давней и такой неправильной с точки зрения всего мира боли...
***
2.1/2.2!!
— Но вы не грустите — будет бонус к этой истории, где у них всё будет хорошо, так что ждите!! 🫂
И простите за такую грустятину((
— Знаете, я люблю вас безумно сильно 🥹🥹🙏 Спасибо, что терпите мои пропадания.
Это написано на эмоциях — так сейчас у меня на душе, но скоро всё будет хорошо.
— Люблю, целую и крепко обнимаю вас, котята ❤️🩹
Может, сегодня будет ещё что-нибудь)
#зарисовочкиПоповаиШаста
Он повернулся и посмотрел прямо на парня. Не как учитель на ученика, а как один одинокий человек на другого.
— Ты добился своего, Антон. Ты заставил кого-то увидеть. Но то, что он увидел — в тебе и в себе — приносит не облегчение, а только боль и новый груз. Твой поцелуй был не чувством. Он был гранатой. И ты рванул чеку, не думая, кого осколками заденет.
— А что было бы... если бы это была не граната? — еле слышно спросил Шастун. — Если бы это было... просто чувство?
Учитель встал. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Тогда это была бы ещё большая трагедия. Потому что у таких чувств в нашем мире, в наших обстоятельствах, нет будущего. Только пепелище. Я прошёл через это. Я не позволю, чтобы через это прошёл ты. И я не позволю себе забыть снова, кто я и где я. С понедельника я написал заявление об уходе.
Ученик вскочил.
— Что? Нет! Из-за меня?
— Из-за нас обоих. Из-за ситуации, которую мы допустили. Я не могу больше здесь работать. И ты не сможешь учиться, видя во мне не учителя, а... свою ошибку. Или свою странную надежду.
— Это несправедливо! — крикнул Антон, и в голосе его снова задрожали слезы бессилия. — Вы говорите о чувствах как о грязи и разрушении! А если они настоящие?
— Настоящие чувства не рождаются из желания сделать больно! — резко оборвал его Арсений Сергеевич, и в его глазах вспыхнул тот самый, давний огонь отчаяния. — Настоящие чувства берегут, а не ломают! Нет. Я ухожу. И тебе, Антон, нужно искать помощь. Не в сигаретах, не в девочках, не в провокациях. А в себе. Найди того, кому ты хочешь сказать «я есть» не через пощечину миру, а через... понимание. И пусть это будет кто-то твоего возраста. Кто-то, с кем у тебя может быть будущее.
Он застегнул плащ и вышел из-под навеса в дождь, не оглядываясь.
На этот раз парень не побежал за ним. Он стоял и смотрел, как фигура растворяется в серой пелене, понимая, что это и есть конец. Не громкий скандал, а вот это — тихое, беззвучное растворение.
Мужчина действительно ушёл.
В понедельник в классе снова была завуч. Говорили, он уехал из города.
Шастун остался.
Сначала была пустота, горькое чувство вины и странной, неоправданной потери. Потом — долгое, мучительное взросление.
Он не сразу «нашёл себя».
Были еще и прогулы, и конфликты. Но тот разговор под дождем, это признание в собственной слабости, эта жертва — уход — стали для него точкой отсчета.
Он понял, что своей «гранатой» он ранил не того, кого хотел.
Он хотел ранить мир, а попал в единственного человека, который мог его понять. И этот человек взял вину на себя и ушёл, чтобы оградить их обоих от ещё большей пропасти.
Иногда, годы спустя, уже учась в университете и встречаясь с первыми по-настоящему взрослыми чувствами, Шастун вспоминал того мальчишку у школьного забора.
И того учителя в плаще.
Он понимал, что никакой любви там не было. Была лишь страшная, исковерканная тоска по связи, по пониманию, вывернутая наизнанку яростью и страхом. И он с грустью думал о том, что иногда, чтобы донести свою боль до другого, недостаточно крика или поцелуя-вызова.
Иногда нужно молчание и готовность принять последствия.
И у него, того мальчишки, этой готовности не было. А у учителя — была.
И он надеялся, что где-то там, в другом городе, человек в плаще, наконец, нашёл свой мир, в котором можно любить книги, не боясь, что за строкой о любви кто-то увидит тень его старой, давней и такой неправильной с точки зрения всего мира боли...
***
2.1/2.2!!
— Но вы не грустите — будет бонус к этой истории, где у них всё будет хорошо, так что ждите!! 🫂
И простите за такую грустятину((
— Знаете, я люблю вас безумно сильно 🥹🥹🙏 Спасибо, что терпите мои пропадания.
Это написано на эмоциях — так сейчас у меня на душе, но скоро всё будет хорошо.
— Люблю, целую и крепко обнимаю вас, котята ❤️🩹
Может, сегодня будет ещё что-нибудь)
#зарисовочкиПоповаиШаста
5💔62❤🔥17💘15☃3
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Видосик в тик токе 🙇♀️
2016 типо :D
Честно, не ебу, чья это идея — в рекомендациях увидела похожее с другого фд.)
Хочу сказать, что позавчера ровно год моему тик ток аккаунту, и я безумно рада, что вступила в этот прекрасный фэндом. Всех люблю!! ❤️🩹🫂
#нелепыевидосики
2016 типо :D
Честно, не ебу, чья это идея — в рекомендациях увидела похожее с другого фд.)
Хочу сказать, что позавчера ровно год моему тик ток аккаунту, и я безумно рада, что вступила в этот прекрасный фэндом. Всех люблю!! ❤️🩹🫂
#нелепыевидосики
❤🔥33🍓6☃2💋1
«Мы не кричим.
Мы просто есть.»
Мне надо что-то добавлять?
Всё, что я хотела сказать, я сказала в стихе.
У меня всё. 🫠🫠🫠🫠🫠
🏳️🌈🏳️🌈🏳️🌈
#творенияАрсения
Мы просто есть.»
Мы — между взглядом и дыханием,
между «нельзя» и «всё равно».
Нас не учили быть правильными,
но мы научились быть собой.
Мы держим ладони не напоказ,
не ради споров, не ради флагов.
Просто потому что
любовь — это любовь,
даже если мир делает вид,
что не видит.
Удивлённый взгляд —
будто впервые понял,
что существование
не требует разрешения.
Футболка с надписью «#ЭтоМоё» —
и правда, это наше:
чувства, люди, тепло.
Фон — как будто шум города,
где нас много,
но мы идём тихо.
Не из страха —
из уверенности.
Мы не требуем места.
Мы его уже занимаем.
В кадре, в жизни,
друг у друга.
Мы не кричим.
Мы просто есть.
И этого достаточно.
Мне надо что-то добавлять?
Всё, что я хотела сказать, я сказала в стихе.
У меня всё. 🫠🫠🫠🫠🫠
🏳️🌈🏳️🌈🏳️🌈
#творенияАрсения
3💘43❤🔥8🍓6☃1💋1
Зарисовка:
«Хочу как они — Ира, Окс! Не париться с учебой, прогуливать, целовать парней за школой... Вот так!»
***
Он стоял на пороге, залитый холодным светом зимнего дня и горячим стыдом. Дверь перед ним была тяжелой, деревянной, символом всего правильного и неотвратимого, что ждало внутри: урок, дисциплина, приговор.
Антон не сдвинулся с места.
Не потому что ослушался. А потому, что последние слова Арсения Сергеевича — «моя ошибка» — прозвучали не как отповедь, а как признание. Как ключ, брошенный к его ногам. И он, нагнувшись за ним в своем падении, теперь не мог просто перешагнуть через эту пропасть недоговоренностей.
Он толкнул дверь.
Темный, пустой в этот час коридор поглотил его. Вдали, у окна в учительскую, замерла одинокая фигура в плаще, смотрящая в зарешеченное окно на школьный двор.
— Арсений Сергеевич.
Мужчина вздрогнул, но не обернулся. Плечи его были напряжены.
— Я сказал, конец, Антон. Уходи.
— Какая ошибка? — голос парня звучал тихо, но настойчиво, эхом отражаясь от стен. Он шагнул ближе. — Ваша? Моя? В чем мы ошиблись?
— Во всем! — резко обернулся Попов. Его глаза горели, но это был уже не лёд, а сдерживаемый огонь. — Ты ошибся, решив, что такой жест что-то решит. Я ошибся, позволив тебе... позволив себе...
— Позволив себе что? — Шастун был уже в шаге от него. Дистанция, которую учитель так старательно восстанавливал, снова исчезла. — Позволив себе понять меня? Или почувствовать что-то? Что-то кроме гнева?
Он видел, как сжались челюсти Арсения Сергеевича, как дрогнула тонкая кожица у виска.
— Не играй с огнем, мальчик. Ты не знаешь, о чем говоришь.
— А вы знаете! — настаивал ученик. — Вы знаете, и поэтому убегаете. Почему? Потому что страшно? Потому что нельзя? Потому что вы — учитель, а я — троечник с сигаретой? Может, за всеми этими «нельзя» просто прячется «не смей»?
Тот отвернулся, снова глядя в окно. Но теперь его спина не была непроницаемой стеной. Она выдавала дрожь, усталость, борьбу.
— Ты представляешь, что будет, если... — он не закончил.
— Я представляю, что будет, если ничего не будет, — прошептал Антон, уже совсем близко.
Он больше не боялся.
Страх сгорел в адреналине погони и в этом странном, новом понимании.
— Вы уйдете. Я останусь. И мы оба будем до конца жизни помнить этот паршивый поцелуй у забора как что-то грязное и неправильное. А он был... он был не таким. Он был криком. Моим. Но, кажется, его услышали не так, как я ожидал.
Попов медленно повернул голову. Их взгляды встретились. И в этот миг не было ни начальства, ни подчинения, ни правил. Были два человека, застигнутых врасплох обнаженной, неудобной правдой, витающей между ними.
— Как ты ожидал? — голос Попова был хриплым, лишенным всякой учительской интонации.
— Я не знаю, — честно признался парень. — Но не молчание. Не этот лёд. Не уход.
Он видел, как что-то сломалось в строгом лице напротив. Как пала последняя внутренняя преграда. Учитель зажмурился, будто от боли.
— Боже, что же мы делаем...
Это был не вопрос.
Это была капитуляция.
И тогда Шастун, уже не думая о последствиях, не пытаясь быть дерзким или вызывающим, просто положил руку ему на грудь, на складки пальто, прямо над сердцем. Оно билось часто и глухо, как набат.
— Мы перестаем делать ошибку, — сказал ученик. — Мы делаем что-то другое.
Он потянул его к себе. На этот раз — не рывком, не в порыве разрушения, а медленно, давая время отстраниться, оттолкнуть, остановить.
⬇️⬇️⬇️
«Хочу как они — Ира, Окс! Не париться с учебой, прогуливать, целовать парней за школой... Вот так!»
***
Он стоял на пороге, залитый холодным светом зимнего дня и горячим стыдом. Дверь перед ним была тяжелой, деревянной, символом всего правильного и неотвратимого, что ждало внутри: урок, дисциплина, приговор.
Антон не сдвинулся с места.
Не потому что ослушался. А потому, что последние слова Арсения Сергеевича — «моя ошибка» — прозвучали не как отповедь, а как признание. Как ключ, брошенный к его ногам. И он, нагнувшись за ним в своем падении, теперь не мог просто перешагнуть через эту пропасть недоговоренностей.
Он толкнул дверь.
Темный, пустой в этот час коридор поглотил его. Вдали, у окна в учительскую, замерла одинокая фигура в плаще, смотрящая в зарешеченное окно на школьный двор.
— Арсений Сергеевич.
Мужчина вздрогнул, но не обернулся. Плечи его были напряжены.
— Я сказал, конец, Антон. Уходи.
— Какая ошибка? — голос парня звучал тихо, но настойчиво, эхом отражаясь от стен. Он шагнул ближе. — Ваша? Моя? В чем мы ошиблись?
— Во всем! — резко обернулся Попов. Его глаза горели, но это был уже не лёд, а сдерживаемый огонь. — Ты ошибся, решив, что такой жест что-то решит. Я ошибся, позволив тебе... позволив себе...
— Позволив себе что? — Шастун был уже в шаге от него. Дистанция, которую учитель так старательно восстанавливал, снова исчезла. — Позволив себе понять меня? Или почувствовать что-то? Что-то кроме гнева?
Он видел, как сжались челюсти Арсения Сергеевича, как дрогнула тонкая кожица у виска.
— Не играй с огнем, мальчик. Ты не знаешь, о чем говоришь.
— А вы знаете! — настаивал ученик. — Вы знаете, и поэтому убегаете. Почему? Потому что страшно? Потому что нельзя? Потому что вы — учитель, а я — троечник с сигаретой? Может, за всеми этими «нельзя» просто прячется «не смей»?
Тот отвернулся, снова глядя в окно. Но теперь его спина не была непроницаемой стеной. Она выдавала дрожь, усталость, борьбу.
— Ты представляешь, что будет, если... — он не закончил.
— Я представляю, что будет, если ничего не будет, — прошептал Антон, уже совсем близко.
Он больше не боялся.
Страх сгорел в адреналине погони и в этом странном, новом понимании.
— Вы уйдете. Я останусь. И мы оба будем до конца жизни помнить этот паршивый поцелуй у забора как что-то грязное и неправильное. А он был... он был не таким. Он был криком. Моим. Но, кажется, его услышали не так, как я ожидал.
Попов медленно повернул голову. Их взгляды встретились. И в этот миг не было ни начальства, ни подчинения, ни правил. Были два человека, застигнутых врасплох обнаженной, неудобной правдой, витающей между ними.
— Как ты ожидал? — голос Попова был хриплым, лишенным всякой учительской интонации.
— Я не знаю, — честно признался парень. — Но не молчание. Не этот лёд. Не уход.
Он видел, как что-то сломалось в строгом лице напротив. Как пала последняя внутренняя преграда. Учитель зажмурился, будто от боли.
— Боже, что же мы делаем...
Это был не вопрос.
Это была капитуляция.
И тогда Шастун, уже не думая о последствиях, не пытаясь быть дерзким или вызывающим, просто положил руку ему на грудь, на складки пальто, прямо над сердцем. Оно билось часто и глухо, как набат.
— Мы перестаем делать ошибку, — сказал ученик. — Мы делаем что-то другое.
Он потянул его к себе. На этот раз — не рывком, не в порыве разрушения, а медленно, давая время отстраниться, оттолкнуть, остановить.
⬇️⬇️⬇️
🙏42❤🔥15💘14☃3💋1