Зарисовка:

«Хочу тишины. Только горы, снег и ты.»

***

Они планировали эту поездку ещё в ноябре, томным вечером, зарывшись в один плед на Антоновом диване.

— Хочу тишины. Только горы, снег и ты, — сказал тогда Арсений, целуя его в макушку.

И вот она, эта тишина, оглушительная и абсолютная, после новогоднего ада фейерверков, гостей и пустых поздравлений. Самолет, трансфер, и вот они стоят на вершине красной трассы, дыша морозной свободой.

Снег лежал идеальный, пухлый, как сахарная вата. Солнце, яркое и зимнее, слепило в глаза, отражаясь от бесконечной белизны. Мужчина, в чёрной, обтягивающей фигуру горнолыжке, выглядел как хозяин этих склонов. Сильный, собранный, с сосредоточенным и немного хищным взглядом из-под темных очков.

— Не отставай, малыш! — крикнул он через плечо, и, оттолкнувшись палками, полетел вниз широким, уверенным «карвингом», оставляя за собой два идеальных резаных следа.

Парень, в бирюзовой куртке, делал глубокий вдох. Он любил кататься, но ему требовалось время, чтобы войти в ритм, почувствовать лыжи. Он последовал за Поповым, стараясь повторять его траекторию. Ветер свистел в ушах, холод обжигал щеки, а внутри разливалась упоительная радость скорости и простора. Они неслись вниз, будто пара птиц, и Антон на секунду поймал себя на мысли, что абсолютно счастлив.

Но счастье было шатким.

На среднем участке, где склон делал коварный изгиб, а трассу пересекала тень от сосен, Шастун потерял концентрацию. Лыжа зацепилась за невидимый бугорок. Он почувствовал, как баланс, такая хрупкая вещь, ускользает. Попытка выровняться лишь усугубила ситуацию. Ноги поехали вразнос, палки вылетели из рук, и он с глухим «бух» врезался боком в сугроб у самой обочины трассы. Снег мгновенно забился за воротник, в рукава. Он лежал, сбив дыхание, беспомощно глядя в синее небо, чувствуя идиотскую смесь досады и облегчения, что падение было мягким.

Тень накрыла его. Арсений уже был рядом.

Он не смеялся. Его лицо выражало лишь лёгкую озабоченность и ту самую, знакомую до боли, снисходительную нежность.

— Где-то здесь зарылося моё сокровище? — его голос был густым и тёплым, как шоколад.

Антон попытался подняться, но лыжи, перекрученные, не давали.

— Не двигайся, — скомандовал тот. Он быстро отстегнул крепления на его лыжах, воткнул их рядом в снег, а затем, без лишних слов, наклонился. Его руки в чёрных перчатках обхватили парня под грудью и за бедро. Мышцы мужчины напряглись, и он одним мощным движением поднял его, будто ребенка, поставил на ноги и тут же прижал к себе, не давая пошатнуться. Снег с Шастунового капюшона осыпался на плечи им обоим.

— Цел? — спросил Попов, не отпуская.

— Цел, — пробормотал тот, уткнувшись лицом в его холодную куртку.

— Идиот, — ласково выдохнул Арсений прямо ему в волосы. Его губы коснулись виска, холодные, но мгновенно разжёгшие по коже Антона знакомый трепет. — Красивый ты у меня идиот.

Остаток дня прошёл в этом сладком, мучительном ожидании.

Каждый взгляд мужчины был обещанием. Каждое случайное прикосновение за обедом в шумном шале — обжигающим намёком.

Парень пылал изнутри.

Их домик был небольшим, бревенчатым, стоявшим чуть в стороне от основных корпусов. Внутри пахло сосной, воском и обещанием уюта. Как только дверь закрылась, отрезав их от всего мира, тишина стала густой, звенящей.

Они стояли в прихожей, с которого капала талая вода с ботинок.

Попов повернулся к Шастуну.

В его глазах уже не было снисходительности, только чистое, не замутненное ничем желание. Он шагнул вплотную, и Антон отступил, упёршись спиной в крючок с полушубком. Пальцы Арсения, ещё холодные, впились в его щеки.

— Доводил меня весь день, — прошептал он хрипло. — Такой неловкий, такой... мой.

Поцелуй был не вопросом, а захватом.

Грубым, властным, требовательным. Парень ответил с такой же яростью, впиваясь пальцами в спину мужчины, в жёсткую ткань его куртки.

Руки Попова скользнули вниз, к молнии. Замок разошёлся с резким, громким в тишине звуком.

Толстый комбез сполз с Шастуна на пол.

Арсений скинул и свою куртку.

⬇️⬇️⬇️

Дальше был танец-борьба у стены, в полумраке прихожей: свитера, термобелье, штаны на подтяжках.

Всё летело под ноги.

Дыхание сбивалось, смешивалось с короткими, прерывистыми стонами.

Мужчина, уже полуголый, сильный и рельефный в свете из-под двери, снова прижал его к стене, но теперь кожей к коже. Его ладони скользили по бокам Антона, по ребрам, к талии, а затем резко вниз, срывая с него последний барьер. Парень ахнул от внезапности и холода, но тело того, пышущее жаром, тут же прикрыло его.

— На кровать, — приказал он, но это было уже не нужно. Шастун, потеряв всякую осторожность, потянул его за собой в сторону спальни, не разжимая объятий. Они едва не упали, спотыкаясь о разбросанную одежду, смеясь сквозь поцелуи.

Спальня была залита последним алым светом. Попов уложил его на прохладный лен простыней и отступил на шаг, чтобы смотреть. Его взгляд, тяжелый и восхищенный, скользил по обнаженному телу Антона, заставляя того смущенно прикрыть глаза.

— Не смей, — приказал Арсений. — Смотри на меня.

Он опустился на колени у кровати, раздвинул его ноги и начал целовать внутреннюю поверхность бёдер. Медленно, мучительно медленно, поднимаясь выше. Тот задыхался, впиваясь пальцами в простыню.

Потом были пальцы мужчины — смазанные, неторопливые, безжалостно методичные в своём движении. Они исследовали, растягивали, готовили. Парень извивался, уткнувшись лицом в подушку, бормоча несвязные мольбы.

— Арсень... хватит... я не могу...

— Можешь, — глухо отвечал Попов, добавляя еще один палец, заставляя Шастуна выгнуться дугой. — Ты для этого создан. Чтобы принимать меня. Всего.

Он поднялся над ним, его тело было напряжено, как тетива лука. Он приподнял бёдра Антона выше, подложив под них подушку, открывая его полностью, без остатка.

— Посмотри, как ты открываешься для меня, — прошептал Арсений, и в его голосе звучало что-то вроде благоговения, смешанного с животной страстью. — Вся твоя прелесть... только моя.

И он вошёл. Не сразу, но и не медленно. Неумолимо, заполняя собой каждую частичку, раздвигая, осваивая. Парень закричал, но крик превратился в долгий, сдавленный стон, когда мужчина погрузился до конца, прижав его таз к кровати.

Дальше был ритм. Глубокий, мерный, вышибающий душу. Каждый толчок загонял Шастуна всё выше, в какую-то бессловесную, огненную пустоту.

Попов изменил угол, ритм стал хаотичным, яростным. Он одной рукой прижал запястье Антона к изголовью, другой вцепился в его бедро, оставляя синяки, которыми будет любоваться завтра. Его движения стали короче, жестче, целенаправленными. Тот почувствовал, как внутри у него все сжимается, закручивается в тугой, невыносимый узел.

— Я... сейчас...

— Да, — простонал Арсений. — Со мной. Вместе.

Последний, сокрушительный толчок, и мир взорвался белым светом, тише, но ярче любого фейерверка.

Мужчина рухнул на него, тяжелый, мокрый от пота, срывая с губ последние, нечленораздельные слова. Они лежали, сплетенные в один клубок конечностей, слушая, как бьются в унисон два бешено стучащих сердца.

За окном давно стемнело. В домике пахло сексом, кожей и счастьем. Мужчина, не выпуская его из объятий, натянул на них сбитое на пол одеяло.

— Завтра, — прошептал он уже спящему парню в волосы, — снова на склон. И снова упадешь.

Шастун, уже на грани сна, улыбнулся в его грудь.

Он уже ждал.

Ждал падения, сильных рук, что поднимут его, и этого дома, где он навсегда был раскрыт, понят и любим.

***

1/1!!
— По традиции, я этого не писала, вы этого не читали!!
— Сладких снов, тем, кто ещё не спит) 🥹❤️‍🩹❤️‍🩹

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Хочу как они — Ира, Окс! Не париться с учебой, прогуливать, целовать парней за школой... Вот так!»

***

Тени от высоких тополей во дворе школы ложились длинными и неровными, как трещины на асфальте. Звонок на урок, пронзительный и неумолимый, уже отзвенел, проглоченный зимней сыростью.

Антон стоял у забора, в кармане куртки ещё теплилась пачка, а на губах — горьковатый привкус дешёвых сигарет и смеха Иры и Оксаны. Их плечики, их взгляды, их лёгкое, бездумное существование манили, как тёплый свет из окна, мимо которого он шёл в темноте.

Девчонки, завидев вдалеке знакомую строгую фигуру в пальто, сорвались с места.

— Антош, бежим! Арсений Сергеевич! — шикнула Суркова, уже отступая к школьному крыльцу.

Но он не двинулся с места.

Что-то упрямое и усталое закипело внутри.

Бежать? Куда? На урок литературы, где он снова будет немым статистом?..

Он устал подводить себя тихо, в рамках расписания. Хотелось сделать это громко, наглядно, чтобы кто-то наконец увидел не «троечника с потенциалом», а вот этого — с сигаретой, с пустотой в голове и странной тяжестью в груди.

Мужчина подошёл неспешно. Его шаги по хрустящей листве были почти неслышны. Лицо не выражало гнева, скорее — утомлённое разочарование.

— Шастун, — начал он, и его голос, обычно такой уверенный у доски, звучал приглушённо. — Три опоздания на этой неделе. Несданное сочинение. А теперь вот это. Объяснись.

Парень молчал, глядя куда-то мимо, на оголённые ветки усыпанные снегом.

— Я понимаю, — тише сказал Попов, и в его тоне появилась неожиданная, сбивающая с толку нота. — В одиннадцатом классе кажется, что весь мир требует от тебя решений, а самому хочется... простого. Внимания. В мои годы тоже казалось, что крутость измеряется напускной смелостью. Особенно перед девушками.

И это «понимаю» стало последней каплей.

Оно было как пощёчина снисхождением.

Учитель, этот живой памятник правилам и «Евгению Онегину», смел говорить, что понимает его? Что знает, что у него внутри?

— Понимаете? — сорвался Шастун, и голос его хрипло оборвался. — Вы ничего не понимаете! Я не хочу быть понятным! Хочу как они — Ира, Окс! Не париться с учебой, прогуливать, целовать парней за школой... Вот так!

Слова висели в воздухе, грубые и нелепые. А потом случилось то, что не планировал, наверное, даже он сам. Как будто всё — и гнев, и стыд, и эта мучительная тяга к чему-то запретному, что выходило за рамки даже прогулов, — слилось в один порыв.

Он резко шагнул вперёд, схватил учителя за воротник пальто и втянул его в тень, за выступ стены. И прежде чем тот успел отреагировать, ученик прижался губами к его губам.

Это был не поцелуй, а вызов, акт саморазрушения, попытка передать через жест всю накопившуюся грязь и боль. Поцелуй был жёстким, неумелым, пахнущим табаком и отчаянием.

Он длился несколько ударов сердца. Антон оторвался, увидел абсолютно белое, непонимающее лицо Арсения Сергеевича, его широко открытые глаза. И тут же, как только адреналин отступил, его накрыла волна леденящего ужаса от содеянного.

— Моя мама думает, я очень чистоплотный, — случайно выпалил он, дико усмехаясь, чувствуя, как трясутся руки. — Но душ не расскажет, почему я моюсь так долго. Хах.

И он рванулся бежать. Прочь от этого молчаливого ужаса в глазах мужчины, прочь от себя самого.

Но шок — состояние быстротечное для того, кто привык держать класс в строгости. Ещё не сделав и трёх шагов, парень почувствовал железную хватку на своем плече. Рука Попова сомкнулась, останавливая его не силой, а неумолимой твердостью. Парень дёрнулся, но это было бесполезно. Он замер, не оборачиваясь, чувствуя, как сквозь ткань куртки жжёт прикосновение.

Хватка на плече была железной, но длилась всего мгновение.

Учитель отдернул руку, будто обжёгшись. Его лицо, обычно такое собранное, было полем битвы: бледность, две резкие складки у губ, голубые глаза, в которых смешались шок, растерянность и что-то ещё, невысказанное и тёмное.

Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию — не физическую, а ту, что теперь зияла между ними пропастью. Губы его дрогнули.

⬇️⬇️⬇️

— Ты... Это... — голос сорвался, стал тихим и скомканным. — Нельзя так. Всё не так... Это не тот способ. Чувства... они не должны быть оружием. Или грязью.

Он говорил, глядя куда-то мимо Шастуна, будто обращался к призраку в зимнем воздухе.

Фразы были обрывистыми, бессвязными, полными недоговорок:

«Иногда кажется, что ты один во всём мире понимаешь...» — он резко оборвал, сжав кулаки.

«Но это иллюзия. И разрушение. Особенно когда... особенно в таком возрасте...»

Казалось, он вот-вот скажет что-то главное, что объяснит этот сумбур, эту боль в его глазах. Но вместо этого Арсений Сергеевич резко вдохнул, выпрямился. Вся смятенность исчезла с его лица, смытая ледяной волной учительского долга. Глаза стали пустыми и острыми, как скальпель.

— На урок, Антон. Сейчас же, — прозвучало резко, отчеканено, без единой ноты колебаний. И, развернувшись на каблуках, он зашагал прочь быстрым, почти бегущим шагом, плащ развевался за ним, как чёрное знамя.

Ученик остался стоять.

Слова «на урок» прозвучали как приговор. Как щелчок, который должен вернуть всё на круги своя.

Но ничего не могло вернуться.

В ушах гудело от собственной наглости и от этого скомканного, непонятного монолога.

«Чувства... не должны быть оружием».

Что он чувствовал? Что хотел сказать?

Шок сменился вихрем паники и дикого, неудержимого любопытства.

Он не мог просто пойти на урок. Не мог оставить это так.

— Арсений Сергеевич! — сорвался он с места и бросился вдогонку.

Мужчина не оборачивался, лишь ускорил шаг. Антон догнал его, запыхавшийся, хватая за рукав плаща.

— Подождите! Что вы... что вы имели в виду? Вы что, тоже...?

Попов грубо высвободил рукав, но не остановился.

— Я имел в виду, что ты перешёл все границы. Иди в класс.

— Нет! Вы сказали про чувства! Про понимание! — парень не отставал, перебегая ему дорогу, заставляя замедлить шаг. — Это что, про вас? Вы что, как я? Это что, значит... — он не решался договорить, но глаза выдали весь немой вопрос.

Лицо учителя исказилось. В нём была мука, злость на себя, на ситуацию, на этого мальчишку, который ворвался в его строго охраняемый внутренний мир с поцелуем и теперь требовал ключи.

— Замолчи, — прошипел он. — Ты ничего не понял. И не должен понимать. Это не твоя история. Это моя ошибка.

— Какая ошибка? Ошибка в чём? — приставал Шастун, уже не думая о последствиях. Ему нужно было докопаться. Он чувствовал, что за этой резкостью скрывается что-то огромное и живое, что-то, что может изменить всё. — Почему вы так посмотрели? Почему не наорали сразу? Вы испугались? Испугались меня?

Они уже почти подошли к школьным дверям. Арсений Сергеевич резко остановился и повернулся к ученику. В его взгляде не осталось ничего, кроме ледяного, отточенного приказа.

— Всё. Конец. Один шаг за эту дверь — и ты на уроке. Или в кабинете директора. Выбирай. Больше ни слова.

Он толкнул тяжелую дверь и скрылся в полутьме коридора, не оглядываясь.

Антон замер на пороге, ощущая, как стучит сердце где-то в горле.

«Моя ошибка».

Эти слова жгли сильнее, чем любой крик. И он понял, что не пойдёт на урок.

Не сможет.

Потому что что-то между ними сломалось — или, наоборот, только что родилось — и требовало ответа.

А ответа не было.

Была только хлопнувшая дверь и ледяной приказ в пустом зимнем воздухе.

***

1/?!!
— Не думаю, что будет продолжение, но, зная вас, оно вполне может быть, хах)
— Я наконец-то вернулась — эти дни разгребала дела и проблемы. Надеюсь, теперь буду более активной, котята.
— Возможно, сегодня выйдет ещё одна глава «Второй шанс под одной крышей», так что ждите ❤️‍🩹🫂

#зарисовочкиПоповаиШаста

Видосик в тик токе 🙇‍♀️

😋😋😋

#нелепыевидосики