Видосик в тик токе 🙇‍♀️

Вы спросите, почему «Тоша» и «Антон», если это один и тот же человек. Потому что там, где первая фотография, — это Артоны, а на второй — уже Шастуны 🫠🫠🫠

#нелепыевидосики

Зарисовка:

«Хочу тишины. Только горы, снег и ты.»

***

Они планировали эту поездку ещё в ноябре, томным вечером, зарывшись в один плед на Антоновом диване.

— Хочу тишины. Только горы, снег и ты, — сказал тогда Арсений, целуя его в макушку.

И вот она, эта тишина, оглушительная и абсолютная, после новогоднего ада фейерверков, гостей и пустых поздравлений. Самолет, трансфер, и вот они стоят на вершине красной трассы, дыша морозной свободой.

Снег лежал идеальный, пухлый, как сахарная вата. Солнце, яркое и зимнее, слепило в глаза, отражаясь от бесконечной белизны. Мужчина, в чёрной, обтягивающей фигуру горнолыжке, выглядел как хозяин этих склонов. Сильный, собранный, с сосредоточенным и немного хищным взглядом из-под темных очков.

— Не отставай, малыш! — крикнул он через плечо, и, оттолкнувшись палками, полетел вниз широким, уверенным «карвингом», оставляя за собой два идеальных резаных следа.

Парень, в бирюзовой куртке, делал глубокий вдох. Он любил кататься, но ему требовалось время, чтобы войти в ритм, почувствовать лыжи. Он последовал за Поповым, стараясь повторять его траекторию. Ветер свистел в ушах, холод обжигал щеки, а внутри разливалась упоительная радость скорости и простора. Они неслись вниз, будто пара птиц, и Антон на секунду поймал себя на мысли, что абсолютно счастлив.

Но счастье было шатким.

На среднем участке, где склон делал коварный изгиб, а трассу пересекала тень от сосен, Шастун потерял концентрацию. Лыжа зацепилась за невидимый бугорок. Он почувствовал, как баланс, такая хрупкая вещь, ускользает. Попытка выровняться лишь усугубила ситуацию. Ноги поехали вразнос, палки вылетели из рук, и он с глухим «бух» врезался боком в сугроб у самой обочины трассы. Снег мгновенно забился за воротник, в рукава. Он лежал, сбив дыхание, беспомощно глядя в синее небо, чувствуя идиотскую смесь досады и облегчения, что падение было мягким.

Тень накрыла его. Арсений уже был рядом.

Он не смеялся. Его лицо выражало лишь лёгкую озабоченность и ту самую, знакомую до боли, снисходительную нежность.

— Где-то здесь зарылося моё сокровище? — его голос был густым и тёплым, как шоколад.

Антон попытался подняться, но лыжи, перекрученные, не давали.

— Не двигайся, — скомандовал тот. Он быстро отстегнул крепления на его лыжах, воткнул их рядом в снег, а затем, без лишних слов, наклонился. Его руки в чёрных перчатках обхватили парня под грудью и за бедро. Мышцы мужчины напряглись, и он одним мощным движением поднял его, будто ребенка, поставил на ноги и тут же прижал к себе, не давая пошатнуться. Снег с Шастунового капюшона осыпался на плечи им обоим.

— Цел? — спросил Попов, не отпуская.

— Цел, — пробормотал тот, уткнувшись лицом в его холодную куртку.

— Идиот, — ласково выдохнул Арсений прямо ему в волосы. Его губы коснулись виска, холодные, но мгновенно разжёгшие по коже Антона знакомый трепет. — Красивый ты у меня идиот.

Остаток дня прошёл в этом сладком, мучительном ожидании.

Каждый взгляд мужчины был обещанием. Каждое случайное прикосновение за обедом в шумном шале — обжигающим намёком.

Парень пылал изнутри.

Их домик был небольшим, бревенчатым, стоявшим чуть в стороне от основных корпусов. Внутри пахло сосной, воском и обещанием уюта. Как только дверь закрылась, отрезав их от всего мира, тишина стала густой, звенящей.

Они стояли в прихожей, с которого капала талая вода с ботинок.

Попов повернулся к Шастуну.

В его глазах уже не было снисходительности, только чистое, не замутненное ничем желание. Он шагнул вплотную, и Антон отступил, упёршись спиной в крючок с полушубком. Пальцы Арсения, ещё холодные, впились в его щеки.

— Доводил меня весь день, — прошептал он хрипло. — Такой неловкий, такой... мой.

Поцелуй был не вопросом, а захватом.

Грубым, властным, требовательным. Парень ответил с такой же яростью, впиваясь пальцами в спину мужчины, в жёсткую ткань его куртки.

Руки Попова скользнули вниз, к молнии. Замок разошёлся с резким, громким в тишине звуком.

Толстый комбез сполз с Шастуна на пол.

Арсений скинул и свою куртку.

⬇️⬇️⬇️

Дальше был танец-борьба у стены, в полумраке прихожей: свитера, термобелье, штаны на подтяжках.

Всё летело под ноги.

Дыхание сбивалось, смешивалось с короткими, прерывистыми стонами.

Мужчина, уже полуголый, сильный и рельефный в свете из-под двери, снова прижал его к стене, но теперь кожей к коже. Его ладони скользили по бокам Антона, по ребрам, к талии, а затем резко вниз, срывая с него последний барьер. Парень ахнул от внезапности и холода, но тело того, пышущее жаром, тут же прикрыло его.

— На кровать, — приказал он, но это было уже не нужно. Шастун, потеряв всякую осторожность, потянул его за собой в сторону спальни, не разжимая объятий. Они едва не упали, спотыкаясь о разбросанную одежду, смеясь сквозь поцелуи.

Спальня была залита последним алым светом. Попов уложил его на прохладный лен простыней и отступил на шаг, чтобы смотреть. Его взгляд, тяжелый и восхищенный, скользил по обнаженному телу Антона, заставляя того смущенно прикрыть глаза.

— Не смей, — приказал Арсений. — Смотри на меня.

Он опустился на колени у кровати, раздвинул его ноги и начал целовать внутреннюю поверхность бёдер. Медленно, мучительно медленно, поднимаясь выше. Тот задыхался, впиваясь пальцами в простыню.

Потом были пальцы мужчины — смазанные, неторопливые, безжалостно методичные в своём движении. Они исследовали, растягивали, готовили. Парень извивался, уткнувшись лицом в подушку, бормоча несвязные мольбы.

— Арсень... хватит... я не могу...

— Можешь, — глухо отвечал Попов, добавляя еще один палец, заставляя Шастуна выгнуться дугой. — Ты для этого создан. Чтобы принимать меня. Всего.

Он поднялся над ним, его тело было напряжено, как тетива лука. Он приподнял бёдра Антона выше, подложив под них подушку, открывая его полностью, без остатка.

— Посмотри, как ты открываешься для меня, — прошептал Арсений, и в его голосе звучало что-то вроде благоговения, смешанного с животной страстью. — Вся твоя прелесть... только моя.

И он вошёл. Не сразу, но и не медленно. Неумолимо, заполняя собой каждую частичку, раздвигая, осваивая. Парень закричал, но крик превратился в долгий, сдавленный стон, когда мужчина погрузился до конца, прижав его таз к кровати.

Дальше был ритм. Глубокий, мерный, вышибающий душу. Каждый толчок загонял Шастуна всё выше, в какую-то бессловесную, огненную пустоту.

Попов изменил угол, ритм стал хаотичным, яростным. Он одной рукой прижал запястье Антона к изголовью, другой вцепился в его бедро, оставляя синяки, которыми будет любоваться завтра. Его движения стали короче, жестче, целенаправленными. Тот почувствовал, как внутри у него все сжимается, закручивается в тугой, невыносимый узел.

— Я... сейчас...

— Да, — простонал Арсений. — Со мной. Вместе.

Последний, сокрушительный толчок, и мир взорвался белым светом, тише, но ярче любого фейерверка.

Мужчина рухнул на него, тяжелый, мокрый от пота, срывая с губ последние, нечленораздельные слова. Они лежали, сплетенные в один клубок конечностей, слушая, как бьются в унисон два бешено стучащих сердца.

За окном давно стемнело. В домике пахло сексом, кожей и счастьем. Мужчина, не выпуская его из объятий, натянул на них сбитое на пол одеяло.

— Завтра, — прошептал он уже спящему парню в волосы, — снова на склон. И снова упадешь.

Шастун, уже на грани сна, улыбнулся в его грудь.

Он уже ждал.

Ждал падения, сильных рук, что поднимут его, и этого дома, где он навсегда был раскрыт, понят и любим.

***

1/1!!
— По традиции, я этого не писала, вы этого не читали!!
— Сладких снов, тем, кто ещё не спит) 🥹❤️‍🩹❤️‍🩹

#зарисовочкиПоповаиШаста