Зарисовка:

«Представляешь, если бы мы, ну, были геями. И типа, в отношениях.»

***

Конец пары по матстатистике тянулся мучительно долго. Солнечный пыльный луч, прорезавший полутёмную аудиторию, упёрся ровно в середину конспекта Антона, превращая формулы в золотистую абстракцию. На последней парте царило свое, дремотное королевство. Преподаватель у доски бормотал о доверительных интервалах, а его голос был похож на отдаленное жужжание шмеля.

— Представляешь, — шипел Арсений, развалившись на стуле и рисуя в тетради каракули, похожие то ли на дракона, то ли на пьяного ежа, — если бы мы, ну, были геями. И типа встречались.

Тот, с трудом оторвав взгляд от солнечного пятна, хмыкнул. Мысль была абсурдной, как и всё, что обычно рождалось в их дружеских паузах.

Но скука — великий двигатель абсурда.

— Ну, давай, прорабатывай гипотезу, — лениво согласился Шастун, прикрыв тетрадь. — Ты бы, наверное, был ёбнутым парнем. Ревнивый. Вечно забываешь всё.

— Зато я романтичный ублюдок, — Попов выпятил губу, изображая обидчивую невинность. — Я бы писал тебе стихи. Ну, типа: «Твой доверительный интервал – мой единственный кьюти пир*». Красота.

— Ужасно. Я бы тебя бросил после первого же такого двустишия, — засмеялся парень. — А вот я был бы идеальным бойфрендом. Всегда напомнил бы про годовщину. И готовил.

— Ты? Готовил? Я помню твои макароны с вареньем на третьем курсе. Это было военное преступление, — фыркнул Арсений. Его глаза блеснули азартом. Игра захватила. — Ладно, по-чесноку. Мы бы, наверное, жили в однушке на окраине. У нас был бы старый диван, который скрипит.

— И кот. Обязательно толстый рыжий кот, который ненавидит нас обоих, — добавил Антон, уже втягиваясь. Ему нравилось это — строить воздушные замки из «а что если». Это было тепло, безопасно и смешно. — Ругались бы из-за того, кто последний взял зарядку.

— А мирились бы... — тот задумался, и его взгляд, обычно насмешливый и резкий, вдруг стал каким-то незнакомым, притихшим. Он повернулся к Шастуну, отсекая их от всего мира: от бормотания препода, от шороха страниц, от солнечного луча. — Мирились бы вот так.

И он поцеловал его.

Это было не похоже на шутку. Не было ни вызова, ни похабного подмигивания, ни дурацкого звука «чмок». Это было просто движение, тихое и решительное. Его губы, чуть шершавые от ветра, коснулись губ парня — неловко, но на удивление мягко.

Мир в аудитории не перевернулся.

Не грянул гром.

Лектор все так же монотонно говорил о дисперсии. Но для Антона всё замерло.

Мысль, которая должна была кричать «чё за хуйня, отъебись!», затерялась где-то на подступах, смытая волной абсолютного, оглушительного спокойствия.

Шутка кончилась. А это — нет.

Это было настоящее.

И вместо того чтобы отпрянуть, его тело отреагировало само, повинуясь какому-то древнему, неосознанному знаку.

⬇️⬇️⬇️

Он не отстранился.

Он прикоснулся.

Приластился.

Его плечо непроизвольно подано вперёд, к Попову, а голова — чуть наклонилась, найдя более удобный, более глубокий угол. Его собственная рука, лежавшая на парте, дрогнула.

Это длилось секунду, две, пять — вечность, выпавшую из потока времени.

Арсений отошёл первым.

Не резко, а медленно, как будто всплывая со дна. Его глаза были широко открыты, в них не осталось и тени игры — только чистое, незащищенное удивление.

Он смотрел на парня, как впервые. На его губах блестел след.

Шастун молчал. В горле стоял ком. В ушах гудело.

Он видел, как качнулась грудь Попова под тёмной футболкой, делая первый после поцелуя вдох.

Он чувствовал на своих губах тепло, которого там не должно было быть.

И самое странное — не чувствовал желания его стереть.

Они смотрели друг на друга, а вокруг них медленно ожидал мир.

Студенты начали шуршать, собирая вещи — пары закончилась. Преподаватель потянулся за журналом.

— Бля... — хрипло начал Арсений, но голос сорвался. — Антон, я...

Антон ничего не сказал. Он просто собрал свои тетради дрожащими руками, встал и, не глядя на друга(?), направился к выходу.

Но на полпути к двери он обернулся. Тот всё ещё сидел за последней партой, застывший, с тетрадью с каракулями и лицом, на котором читалась целая вселенная сомнений.

Их взгляды врезались снова.

И в этом взгляде уже не было ни шуток про геев, ни доверительных интервалов. Была только новая, хрупкая и пиздец какой важная реальность, которая рухнула между ними, как обвал. И тишина после неё была такой густой, что в ней можно было потеряться.

А потом уголок рта Попова дрогнул.

Не в усмешке. Скорее, в вопросе.

И Шастун, сам не зная зачем, кивнул.

Почти невидимо. Но достаточно.

Достаточно, чтобы тот выдохнул. Чтобы его плечи расправились. Чтобы в его взгляде промелькнула не наглая, а какая-то шаткая, но надежда.

Парень развернулся и вышел в коридор, где уже гомонили люди.

Он прижал пальцы к своим губам. Они всё еще горели. И где-то глубоко внутри, под грудой «это пиздец» и «что теперь делать», пробивался маленький, наглый росток.

Похожий на облегчение.

Похожий на начало.

***

1/2!!
‼️ Следующая часть!! ‼️

— «Твой доверительный интервал — мой единственный кьюти пир»* — это шутливая фраза-комплимент с математическим подтекстом. По смыслу она означает: «ты — единственный человек, в котором я уверен». Словосочетание кьюти пир происходит от английского cutie pie и переводится как «милашка», «лапочка», «очень милый человек».

— Во-первых, извините, что так мало постов — я совсем расслабилась из-за праздников и никак не могу собраться. А во-вторых, мне эта работа что-то не зашла: писала её на полном расслабоне и не думаю, что у неё будет продолжение.)
— Сладких и спокойных снов, котята ❤️‍🩹🫂

#зарисовочкиПоповаиШаста