И тогда Арсений вошёл.

Медленно, давая ткани приспособиться, но не останавливаясь. Единый, долгий, непрерывный толчок, пока он не погрузился полностью, не почувствовал, как горячая плотность тела Антона обхватила его, приняла. Он замер на мгновение, глотая воздух, чувствуя, как по его спине пробегает судорога наслаждения. Под ним парень выгнулся в немом крике, его глаза закатились, рот приоткрылся в беззвучном стоне, прежде чем голос вернулся к нему, хриплый и сломанный.

— Да... вот так... Боже, вот так...

Мужчина начал двигаться.

Сначала с размеренным, почти ленивым ритмом, глубоко и основательно, выискивая тот угол, ту точку, от которой тот терял дар речи и начинал просто дрожать, издавая обрывочные, животные звуки. Он нашел её почти сразу — Шастун взвыл, вцепившись ему в плечи так, что останутся следы, и его бёдра сами по себе пошли навстречу каждому толчку.

Ритм ускорялся, сбивался, становился яростным. Тела, слипшиеся от пота, бились друг о друга в древнем, неистовом такте. Звуки наполняли комнату: хлюпающий, влажный звук соединения, прерывистые стоны Антона, хриплое, тяжелое дыхание Попова, глухие удары тел о матрас. Арсений сжимал бёдра того так крепко, что на утро останутся синяки, но тому, казалось, это нравилось — это было доказательство, отметина, якорь в этом море ощущений.

В какой-то момент мужчина потянулся к тумбочке, не прекращая движений, и схватил один из полупустых бокалов с коньяком. Он сделал большой глоток, а затем наклонился и влил остатки в полуоткрытый рот парня. Тот поперхнулся, янтарная жидкость потекла по его подбородку и шее, смешиваясь с потом. Попов слизал её, его язык был шершавым и горячим на коже парня.

— Ты... пьяница, — выдохнул Шастун, но его голос сорвался на визг, когда тот с новой силой вогнал в него себя, изменив угол.

— А ты... любишь это, — отрезал Попов, его слова тоже были сломанными, выдавленными сквозь стиснутые зубы.

Они уже не целовались. Они дышали друг в друга, их лбы соприкасались, глаза были закрыты или закачены от наслаждения. Арсений чувствовал, как нарастает знакомое, неумолимое давление внизу живота. Он знал, что Антон близок к разрядке — тело под ним напряглось до предела, каждый мускул дрожал, как натянутая струна.

— Со мной, — приказал он хрипло. — Сейчас.

Его собственный рывок стал последней каплей.

Парень крикнул — коротко, громко, без стыда, — и его тело затряслось в мощной, долгой судороге разряда. Спазмы внутри были невероятно сильными, и это свело мужчину с ума. Он вскрикнул, зарычав, и уткнулся лицом в шею Шастуна, погружаясь в него в последних, резких, глубоких толчках, пока волны оргазма не накрыли его с головой, белые и ослепляющие, стирая всё, кроме ощущения этого тела, этого мгновения, этого соединения.

Он рухнул на него всем весом, и они лежали так, беспомощные, задыхающиеся, их сердца бились в унисон, отчаянно молотя в груди.

Запах секса, пота, дорогого коньяка и дорогих простыней витал в воздухе, густой и насыщенный.

Всё это время за огромным окном тихо мигали новогодние огни, отмечая отсчет последних часов уходящего года.

Но внутри номера 502 время, казалось, остановилось, застыв в пространстве между двумя телами, двумя бокалами и одним, общим, ускользающим мгновением полного, абсолютного соединения.

Это и был их праздник.

Их Новый год.

***

1/1!!
— Простите, что так поздно выложила пост — старалась успеть к двенадцати, но, увы, не получилось. Сегодня была не дома, отдыхала, так сказать: как-никак у меня каникулы, которые, к сожалению, скоро закончатся (((
— Сладких снов, котята ❤️‍🩹🫂

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Представляешь, если бы мы, ну, были геями. И типа, в отношениях.»

***

Конец пары по матстатистике тянулся мучительно долго. Солнечный пыльный луч, прорезавший полутёмную аудиторию, упёрся ровно в середину конспекта Антона, превращая формулы в золотистую абстракцию. На последней парте царило свое, дремотное королевство. Преподаватель у доски бормотал о доверительных интервалах, а его голос был похож на отдаленное жужжание шмеля.

— Представляешь, — шипел Арсений, развалившись на стуле и рисуя в тетради каракули, похожие то ли на дракона, то ли на пьяного ежа, — если бы мы, ну, были геями. И типа встречались.

Тот, с трудом оторвав взгляд от солнечного пятна, хмыкнул. Мысль была абсурдной, как и всё, что обычно рождалось в их дружеских паузах.

Но скука — великий двигатель абсурда.

— Ну, давай, прорабатывай гипотезу, — лениво согласился Шастун, прикрыв тетрадь. — Ты бы, наверное, был ёбнутым парнем. Ревнивый. Вечно забываешь всё.

— Зато я романтичный ублюдок, — Попов выпятил губу, изображая обидчивую невинность. — Я бы писал тебе стихи. Ну, типа: «Твой доверительный интервал – мой единственный кьюти пир*». Красота.

— Ужасно. Я бы тебя бросил после первого же такого двустишия, — засмеялся парень. — А вот я был бы идеальным бойфрендом. Всегда напомнил бы про годовщину. И готовил.

— Ты? Готовил? Я помню твои макароны с вареньем на третьем курсе. Это было военное преступление, — фыркнул Арсений. Его глаза блеснули азартом. Игра захватила. — Ладно, по-чесноку. Мы бы, наверное, жили в однушке на окраине. У нас был бы старый диван, который скрипит.

— И кот. Обязательно толстый рыжий кот, который ненавидит нас обоих, — добавил Антон, уже втягиваясь. Ему нравилось это — строить воздушные замки из «а что если». Это было тепло, безопасно и смешно. — Ругались бы из-за того, кто последний взял зарядку.

— А мирились бы... — тот задумался, и его взгляд, обычно насмешливый и резкий, вдруг стал каким-то незнакомым, притихшим. Он повернулся к Шастуну, отсекая их от всего мира: от бормотания препода, от шороха страниц, от солнечного луча. — Мирились бы вот так.

И он поцеловал его.

Это было не похоже на шутку. Не было ни вызова, ни похабного подмигивания, ни дурацкого звука «чмок». Это было просто движение, тихое и решительное. Его губы, чуть шершавые от ветра, коснулись губ парня — неловко, но на удивление мягко.

Мир в аудитории не перевернулся.

Не грянул гром.

Лектор все так же монотонно говорил о дисперсии. Но для Антона всё замерло.

Мысль, которая должна была кричать «чё за хуйня, отъебись!», затерялась где-то на подступах, смытая волной абсолютного, оглушительного спокойствия.

Шутка кончилась. А это — нет.

Это было настоящее.

И вместо того чтобы отпрянуть, его тело отреагировало само, повинуясь какому-то древнему, неосознанному знаку.

⬇️⬇️⬇️