Зарисовка:

«Подойти сюда. Пока наше... произведение искусства готовится.»

***

Кухня пахла дрожжами, томатами и свежим базиликом. За окном медленно светало, окрашивая снег в сиреневые тона, а на столе уже выросла целая пицца — основа будущего новогоднего завтрака.

Антон, сосредоточенно нахмурив брови, выводил на томатном соусе кетчупом замысловатые завитушки. Снеговик с хитрой улыбкой и в шарфе уже красовался в левом углу.

— И этот — это ты, — пробормотал он себе под нос, прилепляя второй, более строгий снеговик с крошечными маслинами-глазками. Над ними уже было выведено «Merry», а снизу — «Christmas».

Теплые, наглые руки обхватили его сзади за талию, губы прижались к шее под мочкой уха — точке, от которой у парня сразу же пошли мурашки.

— Отстань, Арсень, — буркнул он, пытаясь сохранить строгость, но его голос дал трещину. — Видишь, я занят. Почти готово.

— Я тоже занят, — прошептал Арсений в его кожу, перемещая поцелуи к ключице. Его руки скользнули под футболку Шастуна, ладони, горячие и шершавые, провели по животу. — У меня тут важное дело. Утреннее. Неотложное.

Тот фыркнул, пытаясь вырваться, но движение было чисто символическим.

Он знал эту игру.

Знал, чем она обычно заканчивается.

— Духовку надо разогревать. И начинку доположить. Смотри, не хватает оливок у твоего снеговика.

— У моего снеговика есть кое-что получше оливок, — мужчина прижался к нему всем телом, оставляя сомнений в своих намерениях. — И он хочет этим поделиться. Прямо сейчас.

Антон аккуратно, посыпал пиццу сыром, словно свежим снегом.

— Сейчас, секунду. Надо только в духовку отправить.

Он ловко увернулся от цепких рук, взял противень и, как щит, прикрывшись им, двинулся к духовке.

Дверца захлопнулась с торжествующим щелчком.

Парень выставил таймер на двадцать минут и обернулся, обречённо вздохнув.

Попов уже сидел на краю кухонного стола, сдвинув в сторону миски и приправы. В его глазах горел тот самый огонь — дерзкий, властный и обещающий бесконечное удовольствие.

Он поманил парня пальцем.

— Подойди сюда. Пока наше... произведение искусства готовится.

И Шастун подошёл. Потому что сопротивляться было бесполезно и, если честно, не хотелось.

Арсений стянул с него футболку, его поцелуи были требовательными, голодными, сметающими все возражения. Он уложил Антона на прохладную столешницу, отправив нож на пол с грохотом.

— Арсень... стол... холодно...

— Согрею.

Одежда оказалась помехой, которую мужчина устранил с пугающей эффективностью.

Его наспех смазанные пальцы смазкой, готовили парня быстро, но не грубо — он знал каждую реакцию его тела, каждый вздох и стон. Тот закинул руки ему на шею, запрокинул голову, глядя в потолок, и сдался.

Сдался полностью.

Когда Попов вошёл в него, медленно, заполняя до краев, Шастун выдохнул его имя, обвив ногами его спину.

Ритм был яростным, властным, будто сносящим все преграды.

Стол скрипел в такт, стеклянные бутылочки позвякивали.

Антон летел, цепляясь за мощные плечи Арсения, теряя границы между «слишком» и «дай еще».

Он кончил первым, с тихим всхлипом, разомкнув губы в беззвучном крике. Мужчина, почувствовав спазмы внутри него, ускорился, и через несколько мощных толчков его настиг оргазм. Он тяжело рухнул на парня, прижимая его к столу, их дыхание сплелось в едином хаотичном ритме.

Тишину нарушило только их тяжелое сопение.

Он лениво поцеловал Шастуна в плечо.

— Вот видишь, лучше любой пиццы...

Антон хотел что-то ответить, но в этот момент Попов приподнял голову и смущенно принюхался.

— Чёрт... Антош, ты чувствуешь?

— Что? — парень был слишком расслаблен, чтобы что-то чувствовать.

— Запах гари.

⬇️⬇️

Ледяная волна ужаса пронзила Шастуна

Он резко оттолкнул от себя Арсения и сполз со стола, на ходу натягивая спортивные штаны.

Из-за дверцы духовки валил едкий серый дым.

— Нет-нет-нет-нет!

Он распахнул дверцу.

На их праздничный завтрак, на двух снеговиков и «Merry Christmas» было больно смотреть. Обгоревший угольный диск, покрытый черными пузырями сыра, испускал предсмертный дым.

Тишина повисла густая, как этот дым.

Мужчина неуверенно подошёл сзади.

— Э... ну, может, еще съедобно по краям?...

Антон медленно развернулся.

В его руке, будто самонаводящаяся ракета, оказалась деревянная лопатка для пиццы. И прежде чем Попов успел отпрыгнуть, она со всего размаха шлёпнула его по голой заднице.

— Ай! Ой! Шастун!

— Молчи! — голос Шастуна дрожал от праведного гнева. — Это ты во всем виноват! Ты и твои «неотложные утренние дела»!

Лопатка снова опустилась, уже на другое место.

— Я два часа возился с тестом! Резал ингредиенты! Рисовал этих несчастных снеговиков!

— Я прости! Я куплю новую пиццу! Десять пицц! — Арсений прыгал по кухне, пытаясь прикрыться табуреткой.

— Нет! — Антон указал на него лопаткой, как мечом. Точка невозврата была пройдена. — Ты. Сам. Все. Переделаешь. С нуля. Прямо сейчас. И я буду стоять над душой и следить, чтобы ты ни на что не отвлекался.

Тот, потирая ушибленное место, посмотрел на обугленные остатки их романтического завтрака, потом на разгневанного парня с пламенеющими щеками и лопаткой-скипетром в руке.

И вдруг он ухмыльнулся.

Эта ухмылка обещала новую партию неприятностей.

Но позже.

— Ладно, шеф, — покорно сказал он, подходя к раковине мыть руки. — Учи. Покажи, как там этих твоих снеговиков лепить. Только... обещать не буду, что не отвлекусь.

Шастун фыркнул, но в уголках его губ дрогнула сдерживаемая улыбка.

Подготовления к Новому году начиналось с дыма, гари и голого виноватого мужчины у раковины.

Но, чёрт возьми, это было их.

И это было только начало.

***

1/1!!
— Сладких и спокойных снов, котята ❤️‍🩹🫂
— Думаю завтра будет две или три зарисовочки, одна с Ваней, другая горячая с Артонамы/Шастунами, и если будет время, то ещё какая-нибудь 🙈🙈🙈

#зарисовочкиПоповаиШаста

Результаты конкурса:

Победители:
1. 🫧 (@milikssii)
2. Даша (@umpro_kot)

Проверить результаты

Зарисовка:

«Для парадного ужина. Вернее, завтрака. Обеда. Неважно!»

***

Арсений стоял у стола, посыпанного мукой, с видом приговоренного к высшей мере кулинарной ответственности. Антон, прислонившись к холодильнику и скрестив руки, наблюдал за ним с непроницаемым лицом командира.

— Ну что, шеф? С чего начнем? — мужчина виновато улыбнулся, растерянно разглядывая миску с мукой.

— С того, что ты вымыл руки, — сухо заметил парень. — И муку просеивай. Не жалко. Тесто должно дышать.

Тот фыркнул, и кряхтя, принялся за работу.

Его большие, привыкшие к другим инструментам руки, казались неуклюжими с ситом, но он старался.

Шастун, не выдержав, вздохнул и подошёл ближе.

— Давай сюда. Вот так. Лёгкими движениями. Видишь?

Он взял руки Попова в свои, направляя их. Их пальцы сплелись в белой муке.

Арсений притих на мгновение, ощущая тепло и знакомую шероховатость пальцев Антона.

— Так лучше? — прошептал он ему в волосы.

— Лучше. Не отвлекайся.

В этот момент на кухню ворвался вихрь в виде пятнадцатилетнего Вани с огромным рюкзаком за спиной.

— Привет, я дома! Что тут у вас... — Он замер на пороге, осматривая сцену: отца Арсения, стоящего сзади папы Антона, их руки в муке, и легкий, но явный запах гари в воздухе. Его взгляд упал на открытую духовку и противень с чёрным диском внутри. Лицо мальчика озарилось пониманием и немым восторгом. — Опять? Серьезно? Опять «неотложные утренние дела» всё испортили?

— Ваня! — строго сказал Шастун, отстраняясь от Попова и смахивая муку с рук. — Никаких дел. Производственная травма. Папа учится исправлять ошибки.

— Под моим чутким руководством, — добавил мужчина, гордо выпрямившись и тут же уронив комок теста на пол.

Сын фыркнул, сбросил рюкзак и подошёл к раковине.

— Ясно-ясно. Ну что, спасать ситуацию? Я голодный как волк.

— Присоединяйся, сынок, — Арсений облегченно вздохнул, увидев в Ване потенциального союзника. — Только встань между мной и твоим отцом с деревянной палкой.

Тот, умыв руки, втиснулся между ними у стола.

Работа закипела по-новому.

Мужчина, под диктовку Антона, раскатывал тесто, которое получалось то овальным, то в виде материка. Мальчик, хихикая, взялся за соус.

— Пап, у тебя тут снеговик, как после атомной зимы, — комментировал он, орудуя ложкой с томатной пастой. — Давай я. У нас на ИЗО сейчас тема «Натюрморт», я почти Пикассо.

Парень отступил на роль наблюдателя, его строгость таяла с каждой минутой.

Он смотрел, как его муж, могучий и неловкий, старательно распределяет сыр, как сын, высунув кончик языка от усердия, выводит кетчупом на красном фоне двух новых снеговиков. Один, пошире, с перцем-пуговицами. Другой, постройнее, с маслинами-глазами и хитрой улыбкой из стружки моркови.

— А это кто? — спросил Попов, тыча мокрым от теста пальцем в стройного снеговика.

— Это ты, когда пытаешься сделать вид, что не виноват, — безжалостно парировал Ваня.

— А этот бугай?

— Это папа Антон, когда ловит тебя на месте преступления.

Шастун рассмеялся, и это был такой искренний, теплый звук, что Арсений и сын обернулись и улыбнулись ему в ответ.

Работа спорилась под смех и подшучивания.

Мужчина под Ванькиным руководством нарезал оливки кольцами, Антон мелко рвал базилик, и его терпкий аромат наконец перебил призрак гари. Они вместе, втроем, перенесли пиццу на противень — аккуратно, как хрупкое сокровище.

— Ну, главный по духовке, — мальчик с преувеличенным почтением протянул отцу прихватки. — Твоя очередь искупить вину. Только давай без креатива в этот раз.

Попов, сделав серьезное лицо, торжественно установил таймер, трижды перепроверил температуру и задвинул противень.

Он стоял перед духовкой, будто от этого зависела судьба вселенной.

Прошло пятнадцать долгих, наполненных смехом и разговорами о школе минут.

Наконец раздался звонок.

⬇️⬇️⬇️

Арсений, под ободряющие возгласы семьи, извлёк на свет золотисто-румяное, пузырящееся, благоухающее чудо.

— У-у-у! — выдохнул сын. — Это шедевр!

Пока пицца остывала, они накрыли на стол.

Мужчина неожиданно исчез и вернулся с бутылкой гранатового сока и тремя бокалами.

— Для парадного ужина. Вернее, завтрака. Обеда. Неважно!

Когда они сели, наступила торжественная тишина.

Первый кусок, по общему решению, достался сыну. Он откусил, зажмурился и сделал одобрительный жест большим пальцем.

— Бомба! Папа Арсений, ты гений. Папа Антон, ты строгий, но справедливый учитель.

Попов смотрел на Шастуна через стол.

Его глаза, еще недавно полные озорного огня, теперь светились чем-то глубоким и спокойным — нежностью, благодарностью, любовью. Антон поймал этот взгляд и улыбнулся ему той сдержанной, теплой улыбкой, которую Арсений обожал.

— Спасибо, — тихо сказал мужчина, и это «спасибо» значило больше, чем просто благодарность за помощь с тестом.

Пицца исчезала с тарелок с угрожающей скоростью.

Они болтали, шутили, Ваня рассказывал школьные новости.

Было тепло, уютно и по-настоящему по-семейному.

Когда мальчик, насытившись, отправился в свою комнату делать уроки, заявив, что ему нужно «переварить не только пиццу, но и вашу немыслимую романтику», на кухне воцарилась тихая, довольная усталость.

Попов встал, чтобы убрать со стола. Проходя мимо мужа, он остановился, положил руку ему на плечо и встал на носочки.

Его губы коснулись виска Шастуна — мягко, неслышно, без требований и страсти, просто как тихое «я здесь».

Антон прикрыл глаза, наклоняясь в это прикосновение, и провёл ладонью по его руке.

Потом Арсений выпрямился, взял его тарелку и свою и понёс к раковине. Тот остался сидеть, глядя на его спину, слушая, как льётся вода и звенят тарелки.

За окном давно рассвело, снег сиял белым, а не сиреневым. На столе лежали крошки и одно забытое маслиночное колечко. И кухня пахла уже не дрожжами и томатами, а счастьем — простым, сытым и таким прочным, что никакая подгоревшая пицца была не страшна.

Потому что главное они испекли идеально: этот день, эту жизнь, эту любовь.

И съесть это было нельзя.

Это было навсегда.

***

1/1!!
— Кстати, а у вас есть новогодние настроение??) У меня с такими зарисовочками уже появляется ❄️❤️‍🩹

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«...то встретим Новый год с тем, что есть. И будем счастливы.»

***

Антон остался дома один — если, конечно, можно было назвать одиночеством кухню, в которой одновременно кипели кастрюли, тикали часы и в голове бесконечно прокручивался список дел.

Он поставил таймер, потом сразу же перепроверил его, потом ещё раз взглянул на часы.

— Четыре часа... уже меньше, — пробормотал он себе под нос, доставая доску и нож. — Почему я вообще решил, что это хорошая идея — всё делать в последний день?...

Картошка была уже сварена и остывала на подоконнике рядом с мандаринами. Парень чистил её слишком резко, кожура падала на стол, пальцы скользили, и он злился — на время, на нож, на себя.

Арсений ушёл «буквально на десять минут» — за горошком, который они внезапно обнаружили отсутствующим.

Шастун помнил, как тот накинул пальто, поцеловал его в висок и сказал:

«Я быстро».

С тех пор прошло, по ощущениям Антона, лет сорок.

Он нарезал колбасу, потом огурцы, потом снова проверил телефон. Нет сообщений.

— Ну конечно, — фыркнул он. — Магазин, наверное, решил устроить экскурсию.

Часы на стене громко щёлкнули, меняя минуту, и парню показалось, что этот звук издевается.

Он уже перемешивал первую миску оливье, когда услышал, как в замке поворачивается ключ. Сердце дёрнулось — от облегчения и раздражения одновременно.

— Ты где был так долго?! — крикнул Шастун, даже не оборачиваясь. — Мы же не успеем! Я говорил, что надо было раньше всё купить!

Мужчина вошёл на кухню с холодным румянцем на щеках и пакетом в руке. Снег осыпался с воротника, как будто он принёс зиму прямо в квартиру.

— Я же говорил, что быстро, — спокойно ответил он. — Там очередь была. И ещё бабушка передо мной считала мелочь.

— Очередь, бабушка, — парень вздохнул, энергично мешая салат. — Конечно. А у нас до Нового года уже меньше четырёх часов!

Попов поставил пакет на стол, снял пальто, не торопясь. Его спокойствие раздражало и одновременно... успокаивало, хоть Шастун и не хотел этого признавать.

— Антош, — сказал он мягко, подходя ближе. — Ты уже почти всё сделал.

— Почти — это не всё, — буркнул тот. — Ещё селёдка, ещё закуски, ещё сервировка, а вдруг гости... хотя у нас нет гостей... но вдруг мы просто не успеем нормально встретить.

Арсений обнял его со спины, аккуратно, чтобы не мешать ножу. Подбородок лёг на плечо, дыхание тёплое, спокойное.

— Мы уже нормально встречаем, — тихо сказал он. — Вот прямо сейчас.

Антон замер. Нож опустился на доску. Он закрыл глаза и позволил себе секунду не бежать, не считать, не паниковать.

— Ты всегда так говоришь, — пробормотал он.

— Потому что ты всегда переживаешь, — усмехнулся мужчина. — А кто-то же должен быть спокойным в этой семье.

— В этой... — парень фыркнул, но улыбнулся. — Ладно. Тогда ты чистишь яйца, а я дорежу огурцы. И если мы не успеем...

— ...то встретим Новый год с тем, что есть, — закончил тот. — И будем счастливы.

За окном снег ложился плотнее, часы продолжали отсчёт, а кухня наполнялась смехом, запахами и ощущением, что времени — ровно столько, сколько нужно, когда рядом тот, кто умеет ждать.

***

1/1!!
— Ещё чуть-чуть осталось к Новому году, и уже ближе к нему, как раз — будет горячая зарисовочка 😉❤️‍🩹❤️‍🩹

#зарисовочкиПоповаиШаста

Зарисовка:

«Сегодня было только для нас. Спокойной ночи, Антош. С Новым годом.»

***

Хлопок шампанского прозвучал одиноко в тишине просторной гостиной. Антон вздрогнул, даже не успев убрать палец с края телефона, где только что горел дисплей с надписью «Дима». Голос в трубке был искренне сожалеющим, виноватым, но от этого не становилось легче.

— Ты же понимаешь, Шаст, пробка на Ленинском стоит уже два часа, мы физически не успеваем... — доносилось из динамика.

— Да-да, понимаю, — парень выдавил из себя, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Важные дела. Пробки. Всё понимаю. Просто думал, что Новый год... Ну, ладно. Счастливо.

Он бросил телефон на диван, не дослушав заверений о «первом января с утра обязательно». Глаза неожиданно затуманились предательской влагой. Весь этот день, вся эта подготовка — мандарины, салат «Оливье», подарки, купленные с мыслью о веселой четверке, — всё стало казаться ненужным маскарадом.

Сильные, теплые руки легли ему на плечи сзади, а губы коснулись виска.

— Эй, — тихо сказал Арсений, его глубокий, спокойный голос разлился по комнате, растворяя ледяную кромку обиды. — Я тебя слышал.

— Это же Новый год, Арсеня, — Шастун обернулся, и по его щеке скатилась предательская слеза. — Мы же всегда вместе, вчетвером. А теперь... мы вдвоём.

— Мы вдвоём, — повторил тот, не отпуская его плеч. Его голубые глаза, обычно насмешливые, сейчас были полны такой нежности, что Антону захотелось спрятаться в ней с головой. — И это не «просто вдвоем». Это ты и я. А они приедут завтра, утром. С похмельем и подарками. И мы будем смеяться над сегодняшними пробками. Поверь.

Он притянул парня к себе, обнял так крепко, что тому стало легче дышать. Запах мужчины — свежий душ, едва уловимая древесная туалетная вода и просто тепло — был самым родным запахом на свете.

— Но я уже настроился на шум, на их глупые тосты...

— А у нас будут свои тосты. Тихие. Только наши. — Попов провел пальцем по его щеке, смахивая слезу. — Иди сюда. Поможешь мне дожать эти проклятые канапе?

И пошло-поехало.

Не вчетвером, а вдвоём.

Они накрывали на стол, смеясь над криво нарезанным сыром. Включали пластинку с джазом вместо привычного громкого попа. Танцевали медленный танец посреди комнаты, пока на экране телевизора суетился кто-то в блёстках.

Антон постепенно отпускал обиду, чувствуя, как его замещает что-то другое — теплое, интимное и очень-очень желанное. Взгляд Арсения стал темнее, притягательнее. Он не просто смотрел — он ощупывал того взглядом.

Когда на экране появился знакомый кремлевский циферблат, они уже лежали на огромном диване, завернувшись в один плед.

Парень прижался лбом к груди мужчины, слушая ровный стук его сердца.

— Десять... девять... восемь... — считал президент.

Попов приподнял его голову, заглянул в глаза.

— Пусть этот год будет нашим, — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в голосе из телевизора. — Только нашим во всём.

— Три... два... один!

Губы встретились точно под звук боя курантов. Это был не быстрый новогодний поцелуй. Это было медленное, сладкое обещание. Арсений целовал его глубоко, властно, но с такой бесконечной нежностью, что у Антона подкосились ноги еще тогда, когда он сидел. Язык мужчины исследовал, дразнил, забирая себе каждый вздох.

— С Новым годом, мой мальчик, — прошептал Попов, отрываясь, и Шастун почувствовал, как по его коже пробежали мурашки от этого низкого, хриплого шёпота.

Он позволил Арсению вести себя. В спальне горел только свет гирлянды, обвивавшей изголовье кровати, рассыпая по стенам и их телам мягкие разноцветные блики.

Он раздевал его медленно, с почти ритуальной бережностью.

Каждый снятый предмет одежды сопровождался поцелуем в новое место: ключицу, грудную клетку, живот, внутреннюю сторону запястья. Антон дрожал под его прикосновениями, тихо стонал, чувствуя, как все его тело превращается в одну сплошную эрогенную зону, томящееся ожиданием.

Когда они оказались оба обнаженными, мужчина остановился, просто глядя. Его взгляд был таким откровенно восхищенным, что парень покраснел.

⬇️⬇️⬇️