Зарисовка:

«Первое декабря — не повод так рано вставать. Нахуй ты... так бодро?»

***

1 декабря.

Дом ещё дышал утренней тишиной, когда Арсений тихо поднялся с кровати. Он не хотел будить Антона — пусть спит. Но в нём уже горело то тёплое, предвкушающее чувство, которое всегда приходит с первым днём зимы.

Он поставил на плите чайник, включил лёгкую новогоднюю музыку тихим фоном и достал коробку с украшениями.

Парень появился минут через двадцать — волосы растрёпанные, голос хрипловатый.

— Арсеня... что ты творишь? — он протёр глаза. — Первое декабря — не повод так рано вставать. Нахуй ты... так бодро?

Мужчина обернулся и улыбнулся — мягко, но уверенно.

— Потому что я хочу, чтобы зима началась красиво. Для нас.

Он подошёл ближе, взял Шастуна за руку и слегка потянул к себе.

— И я скучал, пока ты спал.

Тот хотел было что-то буркнуть, но Попов, не давая ему ни секунды для возмущения, поднялся на носочки и поцеловал его — не робко, не украдкой, а так, как он умел: уверенно, тепло, с этим тихим, спокойным «я тебя люблю» между движениями губ.

Антон выдохнул, и всё раздражение сошло на нет.

— Ты манипулятор, — пробормотал он, уткнувшись лбом в Арсениево плечо.

— Может быть, — шепнул тот. — Но только тобой.

Арсений развернулся, вернувшись к гирляндам, и тот вдруг поймал себя на том, что смотрит, как мужчина уверенно двигается по комнате, поправляет свечи, зажигает звёзды на окнах.

Он светился — не от лампочек, а изнутри, от этой своей нежной решимости сделать дом теплым.

— Поможешь? — спросил Попов, кидая взгляд через плечо.

— Я? — парень фыркнул. — А если я скажу «нет»?

Арсений подошёл, взял его за подбородок двумя пальцами и потянул на поцелуй — уже более глубокий, более намеренный.

— Тогда я поцелую ещё раз, пока не согласишься.

Шастун сдался мгновенно — и даже не пытался скрыть улыбку.

Через час дом стал похож на мягкое зимнее укрытие для двоих: тёплые огни, мягкие подушки, плед, пахнущий корицей. Арсений включил «Гринча» и устроился рядом с Антоном так, будто это самое естественное место для него — под его рукой, ближе к груди, ближе к теплу.

Парень притянул его ещё плотнее.

— Всё это ради фильма? Или ради меня?

Мужчина тихо усмехнулся и скользнул ладонью по его груди.

— Ради нас.

Он поднял взгляд, чуть приподнялся и поцеловал Шастуна снова — спокойнее, медленнее, глубже, будто ставил точку в утреннем хаосе и начало в их зимней сказке.

И тот, глядя на эти золотистые от гирлянд глаза, понял: пусть хоть каждый год зима начинается именно так.

***

1/1!!
— Мямя, во-от такая мили зимняя зарисовочка вам для крепкого и хорошего сна, сладких снов, котята!! 🫂❤️‍🩹
— Благодарю за звёзды 🥹🙈🙈

#зарисовочкиПоповаиШаста

«— Он вот, меня после концерта уже ёбнет.»

«— Прости, я переборщил немножко...»

Эти объяснения правил кукол когда-нибудь доведут меня до гроба...
Ну, без шлепка уже никуда — это мы поняли. И про то, что «ёбнет» он правильно сказал. А вот «прости» уже поздно — всё равно Арсений его уже дома ёбнет 🙈🙈🙈

Источник!

***

...зал взрывается смехом от этого, как и сами парни. Попов мысленно материться, и проклинает Антона-сука-мать-его-всего-лишь-«коллегу», и больно улыбается, прикрывши веки.

— Вот понимаете... Он вот, меня после концерта уже ёбнет. Ну!... — парень подходит ближе к Арсению и шепчет, его губы почти вплотную прикасаются к завитку уха того. — Прости, я переборщил немножко... Ну в общем, не надо быть его по ногам!

В его голосе — искреннее, почти детское раскаяние, смешанное со знакомым ему самому трепетным предвкушением.

Он знает: «прости» уже не работает.

Механизм запущен...

🙈🔞

[Зарисовка уже в деле! 🫡🫡🫡]

[Благодарю за звёзды, котята!! 🙏🙈🙈]

Зарисовка:

«Он вот, меня после концерта уже ёбнет.»

***

Второй концерт в Нижнем Новгороде шёл по медленному течению.

Зал гудит в предвкушении. Антон стоит на сцене, и после уже пару там игор, объясняет правила любимой, очень интересной и всем известной игры — куклы.

Как по традиции, показывал он на Арсение. Всё шло, как всегда, парень обяснивает, обяснивает правила, и тут доходит до самого интересного...

— ...если вы хотите, чтобы персонаж Арсения пошёл, а скорее всего, в рамках импровизации это понадобится, куда-то персонажем пойти, вы аккуратно, ручками, переставляете, вот так вот, одну ногу... Пот... — неуклюжий, блять, Шастун, как всегда, ему удается ударится головой об что-то, а именно в согнутую руку, мужчины которою сам и согнул минутами ранее. И поднимает её вверх, чтобы ещё раз не стукнутся: — вот так одну ногу, да? Потом переставляете, вот так вот, вторую ногу. Не нужно бить по ногам, если вы будете делать вот так вот, Арсений... — Антон не рассчитав свои силы, больно шлёпает его по левой ноге. Удар вышел звонким, слишком звонким, не понарошку.

Зал взрывается смехом от этого, как и сами парни. Попов мысленно материться, и проклинает Антона-сука-мать-его-всего-лишь-«коллегу,» и больно улыбается, прикрывши веки.

— Вот понимаете... Он вот, меня после концерта уже ёбнет. Ну!... — парень подходит ближе к Арсению и шепчет, его губы почти вплотную прикасаются к завитку уха того. — Прости, я переборщил немножко... Ну в общем, не надо быть его по ногам!

В его голосе — искреннее, почти детское раскаяние, смешанное со знакомым ему самому трепетным предвкушением.

Он знает: «прости» уже не работает.

Механизм запущен.

И он знает другое. Слово «ёбнет» он сказал правильно, точно, по существу. А вот это шёпотное «прости» — лишь формальность. Ритуал перед другим, более важным ритуалом...

***

После концерта, в какой-то случайной гостиничной, которою они сняли на пару часов — «отоспаться». Но они понимают вдвоём, что спать сегодня им не удастся.

Мужчина не говорит ничего. Он медленно снимает кольцо, кладёт его на комод, чтобы не мешалось. Его движения точны, экономичны. Он подходит, и его взгляд — приказ. Шастун, уже без тени клоунады, опускает глаза и покорно ложится на широкою и белоснежную кровать.

На живот.

Сразу.

Без церемоний.

Джинсы и нижнее белье опускаются до колен.

Первые шлепки обрушивались на кожу не просто так — это был чёткий, жёсткий суд, отмерявший вину. Каждый удар был пунктом обвинения: пренебрежение репетицией, дерзость на сцене, этот взгляд, полный вызова. Тот вздрагивал всем телом, его пальцы судорожно сжимали угол кровати. Кожа на бёдрах и ягодицах, сначала белая и прохладная, заливалась алым румянцем, жгучим и живым. Он стискивал зубы, не издавая ни звука, но его дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые, шумные вздохи.

— Доигрался, малыш, да?

Тот только сжато и почти не видно — кивнул, соглашаясь.

Попов видел это, чувствовал под ладонью, как дрожит каждый мускул. Он знал это тело как музыкант ноты, своего самого сложного произведения — знал, где боль перетекала в глухой, терпкий жар, где тонкое терпение Антона давало трещину, уступая место чему-то бездонному, тёмному и жадному.

Когда кожа стала горячей и гладкой, почти глянцевой от прилива крови.

Арсений резко сменил тактику.

Его движения потеряли отстранённую методичность, в них появилась сосредоточенная, хищная нежность. Он крепко положил широкую ладонь парню на поясницу, прижимая, пригвождая к месту, заставив ощутить непререкаемость момента. Его другая рука, пальцы, смазанные густым, прохладным лубрикантом, нашла цель самого входа — тугого, сопротивляющегося, воплощавшего всё это минутное непослушание.

⬇️⬇️⬇️

— Дыши, милый, — низко, почти беззвучно, проинструктировал мужчина.

И парень резко, с судорожным всхлипом, вдохнул. В этот миг палец Попова, влажный, решительный и неумолимый, вошёл внутрь. Не с нежностью, а с властной прямотой, без намёка на просьбу. Это не было больно — это было внезапным, абсолютным захватом.

Он двигал им методично, с непререкаемой властью — не круговыми движениями утешения, а короткими, уверенными, раздвигающими толчками, будто разминая слишком тугую ткань, которую нужно немедленно перекроить под себя. Попов чувствовал под подушечкой пальца горячую, бархатистую внутреннюю сопротивляемость, которая с каждым движением таяла, превращаясь в податливую, обжигающую влагу.

Затем появился второй палец.

Шастун громко застонал, когда пространство внутри него было грубо, наспех раздвинуто. Именно «наспех» — не в смысле небрежности, а в смысле нетерпения, отказа от лишних церемоний.

Тот не ублажал, он подчинял и открывал.

Его пальцы, работая в унисон, растягивали, расширяли, устраняли последние следы дистанции и возможного непослушания. Это было физическое воплощение фразы «прими меня».

Антон обмяк всем телом, его стон, вырвавшийся наружу, был чистым, без примесей. Каждое движение пальцев внутри него было обещанием и угрозой одновременно, подготовкой, которая сама по себе уже была формой доминирования.

— Всё? — тихо спросил Арсений, и его голос был низким, густым, как плотная бархатная темнота за окном. В нём не было вопроса, только констатация.

Антон мог только кивнуть, закусив до боли свою опухшую губу, чувствуя, как внутри него пульсирует пустота, оставленная убранными пальцами.

Тогда мужчина вошёл в него без предупреждения, одним глубоким, безжалостным движением, заполняя собой всё то пространство, что только что с такой властной поспешностью подготовил.

Это было грубо, почти жестоко.

Это было именно то, на что они оба настраивались с того самого мгновения на сцене, когда их глаза встретились в немом поединке. Антон не просто стонал, он кричал, его пальцы впивались в постельное бельё, которое, упс, надо будет перестелить, как-то потом.

Каждый толчок, каждый уход и возврат теперь был отголоском того шлепка «куклой», доведённым до логического, яростного, животного конца. Попов доминировал полностью, безраздельно, а Шастун тонул в этом, летел вниз с обрыва, сжимая бедра Арсения ногами, уже не моля, а требуя продолжения — больше, жёстче, до самого конца, до полного уничтожения границ между болью, наказанием и экстазом.

Потом будет тишина, прерываемая тяжёлым, хриплым дыханием. Будет нежная, почти робкая рука мужчины на вспотевшей, горячей спине Антона. Будет тихое «спасибо», сказанное в темноту, где нет ни сцены, ни ролей.

Но это — потом.

***

...а пока что идёт концерт.

Парень улыбается залу, будто бы, держа в руках «куклу» Арсения. Он только что извинился. И он уже ждёт той минуты, когда извинения будут не нужны. Когда правил игры будет всего два: отдаться и получить. И этот тайный отсчёт уже пошёл у него в крови, жгучий и сладкий, как отпечаток ладони на коже.

Попов смотрит в глаза Шастуна, и всё понимает. И тихонько хихикает, когда тот пытается как-то прикрыть нарастающее возбуждение.

— «Арсений-мать-его-сексуальный-садист-Попов.» — думает Антон напоследок, и встряхивает головой, чтобы вернутся в реальный мир, а не фантазии, которые скоро будут реальностью.

***

1/1!!
— Пум, пум, пум... Горячая зарисовочка на ночь, будто не, чтобы крепко и спокойно уснуть, а скорее наоборот. 🙈🙈🙈
— А я всё равно желаю вам сладких снов, котята ❤️‍🩹🫂
— И да, простите, за то, что не активна последнее время, была немного больная, а сейчас уже более менее, поэтому возвращаюсь делать больше контента 🫡🫡🤭
— Спасибо большое за звёзды!!! 🙈🙏🙏

#зарисовочкиПоповаиШаста