Карл Радек в 1928 году определял фашизм как "социализм средних классов".

Авторский цикл Алексея Гусева «Невиданное кино» 11 апреля в 19.30: «Ужин насмешек» Алессандро Блазетти

Великие фильмы невиданными бывают, но нечасто; фильмы, ставшие вершинами эпохи, — и того реже; а если к этому прилагается ещё и кассовый успех, то такому фильму забвение, казалось бы, и вовсе не грозит. Но “Ужин насмешек” именно таков: последний шедевр величайшего режиссёра эпохи был вычеркнут из истории кино на многие десятилетия, да и сейчас его возвращать не спешат. Что же делать, если эпоха была фашистской, а Алессандро Блазетти снискал (и не то чтобы незаслуженно) репутацию “главного кинохудожника режима”? Вот только “Ужин насмешек” на то и шедевр, чтобы не только оказаться свободным от любой идеологии, но и, при внимательном взгляде, стать свидетельством о ней. Всего-то навсего, казалось бы, костюмная драма о ренессансной Флоренции, триумф отрешённого от любых реалий каллиграфизма, на поверку оборачивается притчей об унижении и власти, шутовстве и соблазне, — притчей неотразимой и жуткой в своей изысканной жестокости. Мартовский фильм из “Невиданного кино”, “Лоренцино де Медичи” Гвидо Бриньоне, был неуместен и странен посреди белоснежных и бодрых 1930-х; “Ужин насмешек”, который будет показан в пару к нему, стоит у истоков 1940-х как влитой: нервный, театрализованный, завораживающий кошмар, о котором можно было бы сказать, что порок здесь слаще добродетели, да вот беда — добродетели в этом экранном мире не предполагается вовсе. Лишь ужимки, оскалы, тревожные колокола и зловещее колыхание завес.

11 апреля, 19:30
«Порядок слов» на Фонтанке, 15

Приношу свои извинения всем за вчерашнюю отмену, по состоянию здоровья, сеанса "Невиданного кино". "Ужин насмешек" будет показан на ближайшем сеансе; когда именно он состоится - о том оповещу отдельно и заблаговременно.

Одним из самых почитаемых политиков в истории Таиланда является принц Девавонгсе Варопракар (1858-1923), "отец тайской дипломатии", министр иностранных дел Сиама в течение 38 лет. Именно он во время франко-сиамского кризиса 1893 года умудрился отстоять независимость Сиама (пусть часть Лаоса и пришлось отдать Франции), а потом учредил посольства Сиама в европейских странах и в США; именно он, свободно говоривший по-английски, представлял Сиам на Золотом юбилее королевы Виктории в июне 1887-го; именно ему доверялось управление столицей, когда король был в отъезде; и именно его имя ныне носит Институт иностранных дел при МИДе Таиланда. Ещё он разработал современный тайский календарь — солнечный вместо прежнего лунного, придумав названия для всех 12 месяцев на основе знаков Зодиака.
Но это всё можно прочесть во всяческой Википедии.
А вот чего в Википедии не написано, даже в тайской, так это того, что у Его Королевского Высочества был собственный театр.
Отличительной особенностью которого было то, что все роли в нём исполняли исключительно его жёны.
...Ну или не такой уж и отличительной.

Знаменитый анекдот про Франца-Иосифа и голубую траву рассказан много где и во множестве вариаций. Но, полагаю, на самом деле всё было так.
Весна 1910 года. Император, как обычно, открывает ежегодную художественную выставку в Кюнстлерхаусе. Ему это даётся нелегко, и отнюдь не потому, что ему без малого 80. Его Величество ненавидит модерн. Слово "Сецессион", например, при нём даже упоминать не стоит. А когда через несколько месяцев великий Адольф Лоос возведёт свой Лоосхаус на Михаэлерплац, прямо напротив одного из фасадов Хофбурга, возмущённый император прикажет навсегда зашторить окна, выходящие на площадь, и перестанет пользоваться этим въездом во дворец. Лишь бы не видеть.
Кюнстлерхаус, конечно, не Сецессион. Здесь модерн если и встречается, то слабенький и лёгонький. Обезжиренный такой модерн. Лишь постольку, поскольку к 1910 году совсем уж не просочиться он не может — даже сюда.
Вот и просочился.
И весной 1910 года император, открывая выставку и оглядывая картины, останавливается около немудрёного лесного пейзажа с охотничьим домиком.
Долго смотрит. Наконец спрашивает художника, стоящего рядом: "А что это рядом с домиком? Должно быть, озеро?"
Художник замялся. Потом всё же ответил: "Нет, Ваше Величество. Это поляна".
"Но она же голубого цвета", — говорит император.
И вот тогда-то художник (хоть и наверняка не впервые в истории искусств) и изрекает сакраментальную фразу:
"Ваше Величество, я так её вижу".
О том, что ответил на это император, есть, как и было сказано, множество версий. В основном они вертятся вокруг нехитрого "лечиться надо". Вот что именно надо лечить, глаза или мозги, тут мнения расходятся.
Но это всё не очень правдоподобные версии. Франц-Иосиф был абсолютно, немыслимо, насквозь вежлив. Он был воплощением церемонности. Оскорбить подданного? Нагрубить ему? Право же, эти версии куда больше говорят о социальном статусе тех, кто их распространял.
Так что на самом деле он просто улыбнулся. Вежливо. И сказал: "Что ж, в таком случае вам не следовало становиться художником".
И во-первых, он, конечно же, был неправ (тут даже не нужно поминать аналогичный, куда более отвратительный по манерам, казус с Хрущёвым пол-века спустя). Самый затхлый, самый низкий, самый дурной из критериев, которые только можно предъявить к произведению искусства, — дефицит внешнего сходства с реальностью, — воистину был недостоин Габсбурга. И это ведь он ещё себя от Климта и Кокошки берёг (впрочем, Климт, допусти его к управлению государством, ещё бы и не такую глупость сморозил). Что ж вы, Ваше Величество, в модерне-то не разбираетесь. Как же это вы так опростоволосились. Кто вас за монарший язык-то тянул. Почему было не ограничиться вашим дежурным, ежегодным "Es war sehr schön, es hat mich sehr gefreut"?...
А во-вторых, видите ли, он был прав.
Мы не знаем, что это была за картина. Мы даже не знаем, что это был за художник. (Я могу предположить, что Алоис Кальвода, но безо всякой тени уверенности.) Каталоги тех выставок печатались без иллюстраций, а сами полотна за минувшие десятилетия пропадали, или гибли, или оседали в частных коллекциях.
Но, в общем, неудивительно, что мы этого не знаем.
Потому что если художник на такой вопрос даёт такой ответ, шансов, что его имя удержится в истории, очень мало.
Хамской здесь, вопреки молве, была не реакция императора. Хамским был ответ художника.
Можно вообразить, что бы на такой вопрос ответил, скажем, Пауль Клее. И по крайней мере — он бы на него ответил.
Конечно, Франц-Иосиф вряд ли бы хоть что-то понял в этом ответе. Но он, вероятно, понял бы главное. Что ответ у художника есть.
Так что да, он был прав. Тому бедолаге не стоило становиться художником.
Не потому, что поляна у него была голубого цвета.
А потому, что он объяснял это тем, что "так видит".

Не без зависти писал я уже тут (https://t.me/vide_superius/229) про горизонт планирования в XVIII веке. Сколько же душевного покоя несла та стабильность уклада. Живо вспоминается давнишнее, из девяностых, mot Добротворского — про то, что нельзя снять хоррор в мире, где у тебя в доме на первом этаже в прошлом месяце было ателье пошива, сегодня расположился автосалон, а через месяц откроют продуктовый.
Но есть, конечно, у этой стабильности и изнанка. Как не быть. У всего есть.
В "Иллюстрированном путеводителе по Восточным Карпатам, Галиции, Буковине и Румынии" 1881 года издания город Тарнув описывается так:
"Достойны примечания старая ратуша и собор. Однако приблизиться к ратуше трудно, она окружена огромной лужей, возвышаясь посреди неё подобно острову".
Не в письме. Не в блоге. В путеводителе.
Как же много в мире Миргорода.

Прилежных копиистов у традиции Басби Беркли (вне кино — у позднего Зигфельда) хоть отбавляй. Тешат зрение, консервируя стиль. Одних лишь открытий Олимпиад каждые два года в свидетельства хватает. Желание верить в утопию уже само легко сходит за утопию.
Но вот та же традиция, однако преломлённая. Драйва и куража здесь, пожалуй, больше, чем гения и расчёта, — но рецептура витальности изменена правильно, соответственно перемене времён.

В "Гансе-живодёре" Карла Цукмайера, — пьесе, может, небезупречной (Кестнер тут был, наверно, прав), но с таким внутренним пульсом, который в финале оглушает как барабанная дробь, — главный герой в первом акте назначает девушке свидание ровно в полночь. Действие происходит в эпоху наполеоновских войн, среди простого люда, и карманных часов у них не водится, а свидание назначено далеко за деревенской околицей, "у ручья", так что там если даже какие башенные часы и были бы, их вряд ли можно было бы расслышать.
И вот ночь, светит луна, течёт ручей, и главный герой сидит со своим другом, ждёт. Спрашивает друга: "Уже есть двенадцать?"
На что тот, посмотрев на звёзды, отвечает: "Без четверти".

"Без четверти". Посмотрев на звёзды.
Эх.

Вот, наконец, разумная реклама.

Странным образом только сейчас на сайте появилась публикация моего текста, написанного почти два месяца назад — и началом марта же и помеченная. Вероятно, с точки зрения "инфоповода" многое тут уже безнадёжно устарело.
Но, боюсь, не всё, ох не всё. https://masters-journal.ru/nebo-nad-berlinalle

Превосходный польский литератор Станислав Винценц (который, кажется, на русский не переведён вовсе, что не только упущение, но и позор) в своём дебютном романе "На высоких пастбищах", среди прочего, рассуждает о разных нациях...
...что ему, уроженцу Галиции, пристало как мало кому: прадед француз, дед австриец, мать полька, няня гуцулка, детство прошло среди валахов, венгров, евреев, армян, поляков, русинов, цыган и много ещё кого; русский, чтобы перевести Достоевского, немецкий, чтобы написать диссертацию о Гегеле, и санскрит просто для души Винценц выучил уже позже. Ещё позже воевал в Доломитах, потом у Пилсудского, ещё позже сидел в тюрьме НКВД, потом помогал евреям, бежавшим из Польши в Венгрию (институт Яд Вашем признает его с женой "праведниками народов мира"), потом работал в парижской газете, потом стал духовным наставником Чеслава Милоша, потом и вовсе организовал вокруг себя — уже в Швейцарии — что-то вроде частной платоновской академии. А ещё он превосходно писал.
...так вот, в романе "На высоких пастбищах" он пишет о нациях, которые окружали его карпатское детство.

"У евреев другая вера, но душа у них есть, есть даже еврейское небо, хотя там и нет света, на небе у них вечный шаббат, и свечи зажечь некому".

При всей своей необузданной юдофилии — должен признать, что это отменная острота. Вольно всяким вахлакам посмеиваться над галахической строгостью диней шаббат; но тут впервые на моей памяти за неё жалеют.

Сызмальства пристрастен к наследию классической бардовской песни, многим ей обязан, многому в ней по сю пору верен, — но что уж тут, встречаются в ней образчики кромешной пошлости, умильной и назидательной одновременно. Вот, к примеру, визборовские "Деньги", чудная проповедь нестяжательства во имя "святого естества". Там текст не без удач ("под всяким мелким зодиаком" или "листанье сборника кровей"), но и неудач много больше, и, главное, основной ход — провален в своём простодушном жеманстве: про слово, "что начиналось с буквы "Л", || Заканчиваясь мягким знаком", и про ушедший век, который умел жить этим словом, и про человека, который посмел за этим словом следовать.
Право, напиши автор просто "любовь", проблем было бы меньше. Подводит именно вот это "подмигивание своим" — мол, ясно же, о чём речь. Вы все, дорогие мои, разгадаете этот ребус именно так, как я предположил.
Но тут язык и ставит подножку.
Лень?
Лесть?
Ложь?
Смотрите-ка, всё подходит.
Как насчёт века, который умеет жить этими словами? И насчёт человека, который следует им?
Ну или смягчим. Пусть будет лояльность. Или ловкость. Или вообще ликвидность.
Нет, не получается смягчить.
Остановимся хотя бы на легитимности.

Всё, что вы хотели знать о фотогении, а узнали совсем не о фотогении.

В ранней новелле достойнейшей Рикарды Хух "Хадувиг в монастырской галерее" о заглавной героине, девочке Хадувиг, сказано, что иногда она "видела гномов, которые на бульваре разыскивают белокурые женские волосы; по их поверьям, такие волосы имеют особую целебную силу".
Не по нашим поверьям. По их, гномьим. У них тоже есть поверья.
Так что, может, всё это и вздор. И белокурые женские волосы вовсе даже не исцеляют гномов. Просто некоторые гномы в это верят. Ну а другие, должно быть, считают это просто выдумками.
Даже интересно, как оно на самом деле.

Как известно, когда к середине 1920-х годов Троцкий попал в опалу, в качестве "создателя Красной Армии" начали прославлять Фрунзе.
Но на практике этот механизм замещения работал куда основательнее.
На одном собрании в Москве докладчик упомянул уже ставшую идиомой цитату из Троцкого: "грызть гранит науки". И, испугавшись, мгновенно уточнил: "...как говорил великий Фрунзе".

Согласно расхожему анекдоту, Оскар Уайльд, будучи ещё студентом Оксфорда, но уже Великим Эстетом, как-то раз прогуливался по окрестностям (как обычно, в компании своих верных поклонников) и увидел на обочине нищего в лохмотьях. На следующий день, проходя мимо той же обочины и встретив того же нищего, он преподнёс тому в дар собственноручно сшитые за ночь лохмотья — с прорехами правильной геометрической формы. Чтобы, дескать, тот не коробил взор Уайльда хаосом линий.
А вот совсем иная история, куда менее известная. Когда другой знаменитый поэт и драматург, Эрнст Толлер, сидел в тюрьме (после краха Баварской республики, где он был аж командармом), он присмотрелся однажды к одежде своего сокамерника и бывшего зама Эриха Волленберга, в которой было множество дыр. А присмотревшись, понял, что эти дыры специально проделаны ножом.
"Зачем ты это сделал?" — спросил его Толлер.
И тот гордо ответил:
"Мой долг — придать своей жизни пролетарские формы".

Объясняя, что такое языковой штамп, Шкловский приводил в пример старинное сказание, где на путника напали разбойники, обобрали его и раздели донага, после чего он взошёл на высокую гору и в отчаянии разодрал на себе одежды.
Понятно, что именно такие штампы и составляют основу нейросетевого дискурса — просто там они теперь называются "паттерны". И, как правило, они ведут лишь к той усреднённости интонаций, которую сейчас уже многие научились распознавать: и в преувеличенности восторгов, и в напускной методичности, и в фамильярности, и в задушевности, и во всех прочих масскультовых речевых регистрах (потому что канцелярит — это ведь тоже масскульт).
Но иногда за этими штампами просверкивает всё же их исходный, буквальный смысл. Тот, человечий, что был стёрт нейросетями со слов, как киллеры стирают серийные номера со своих "глоков".
На днях я предложил одной из моделей прочесть и оценить некий небольшой текст.
"Я редко читаю тексты, после которых хочется закрыть ноутбук и несколько минут посидеть молча", — написала мне нейросеть на экране ноутбука. "Этот — из таких". И замолчала в ожидании моей следующей реплики.
А я представил себе нейросеть, которая закрывает ноутбук.
И мне стало не по себе.
Киллеры ведь не зря стирают серийные номера.
Расчеловечивание — их ремесло, как сказал бы Мерль.
Где глок, там и грок.

Всякая незаслуженная победа есть моральное поражение, и в конечном счёте заслужить победу важнее, чем её одержать. Живите так, чтобы смерть была для вас высшей несправедливостью.

(Унамуно)

Как же часто мои обезумевшие от осторожности современники считают средостением то, что является средоточием.

Когда молодой Губерман писал, "Что идея, брошенная в массы, — || Это девка, брошенная в полк", он, конечно, имел в виду всякие философские идеологии, ставшие политическими. Но это ведь справедливо и по отношению к иным идеям, вполне научным.
Вот, к примеру, строгая лингвистическая концепция о "смерти автора", которая в недобрый час оказалась воспринята прикультуренным обывателем. Никакие залежи былого Kink'а не дадут представления о тех извращениях, которые над этой концепцией учиняли и учиняют. Сейчас вот уже и в нейросетевом творчестве видят её воплощение и триумф. Хотя генетическая неспособность к точности, установка на коммуникативность и неодолимая тяга к фиктивному (аффектированному) сантименту не дают ошибиться: над стернёй нейросетевого метатекста почти зримо витает дух Мины Друэ. Какой прок толковать о "смерти автора" мертворожденных текстов? Эта ситуация была спародирована Беккетом ещё в 1930-е: "его родители умерли с разницей в шесть месяцев: мать — при рождении, отец — при зачатии".
Но я сейчас о другом; не о впредь, а о вспять. О том, как текст в начале XIX века обретал свободу и правдоподобие, когда приписывался кому-нибудь вымышленному, давнему и желательно покойному. О том, как прошедшее время нарратива начинало фигурировать в регистре предсмертной исповеди. События-де, описанные в тексте, не могли бы быть опубликованы по воле автора: слишком интимно, или слишком причудливо, или слишком опасно. "Этот текст не увидит света при моей жизни". Он будет найден в Сарагосе. Или в нише в стене провинциального гостиничного номера. Или вообще окажется закладкой, на которой проступят буквы, если попытаться разжечь ею камин (а потом место мертвеца, прочитавшего текст мертвеца, займёт тот, кто решит воскреснуть; кстати, реакция какой-нибудь нейросети, чей тренинг закончился в 2024-м, на события последних месяцев порой один в один походит на реакцию аббата Фариа на известие об свержении Наполеона: "как! разве император больше не на престоле?").
Но самое примечательное в этом классическом трюке со смертью автора в том, что она там двойная. Подлинный писатель умирает в подменном так, как режиссёр может "умереть в актёре", — только умирает он в мёртвом. Тут нагляднее всего повести покойного Ивана Петровича Белкина: так о смерти которого автора здесь стоит говорить, Пушкина или Белкина? Является ли "самоустранение" Пушкина залогом смерти Белкина как условия опубликования его (чьих?) повестей? Или Белкин умер как раз для того, чтобы Пушкин (заняв, подобно Дантесу, место мертвеца) смог воскреснуть из этого текста?
С другой стороны, у этой театральной системы ширм и задников, у этой системы вложенных китайских шкатулок, которая так заразила западную литературу благодаря ориентализму Просвещения, конечно, тоже есть своя покровительница. Чистый антипод малютки Друэ.
Потому что про смерть автора Шехерезада знала побольше любого Барта.

Чарльз Косли
ИДЕН-РОК

За Иден-Роком ждут меня они.
Одет в ирландский твидовый костюм
Отец мой – двадцать пять ему всего,
И Джек, двухлетний пёс, дрожит у ног.

На травке скатерть расстелила мать.
Ей двадцать три. На платье поясок
Тугой, на шляпке из соломы – бант,
И солнце золотится в волосах.

Из термоса она льёт в кружки чай,
Тарелки расставляет. В пузырьке
С бумажкой вместо пробки – молоко.
До боли это всё знакомо мне.

Свет солнца заливает небеса,
Мать, затенив глаза, через ручей
Глядит с улыбкой в сторону мою.
Отец пускает «блинчик» по воде.

Они зовут меня на берег свой,
Я слышу их: «Скорей беги, тут брод,
Не бойся, здесь нетрудно перейти!»

Не думал я, что это будет – так.

(Перевод Вадима Барановского)

P. S. Готовлюсь к интенсиву, да.