Сколько практического смысла в этом списке? Немного. В телефонных номерах — и вовсе, пожалуй, лишь один: в пометке “benutzt”. То есть “позвать к телефону”. Нет собственной линии. К телефону позовёт владелец квартиры, или консьерж, или сосед.
В пометках о профессии смысла чуть больше. Лени Рифеншталь — не актриса и не режиссёр, а “танцовщица”. Сеймур Небенцаль — не продюсер, а “банкир”. Макс Шрек — актёр гостеатра. Великий Карл Фройнд, в отличие от прочих своих коллег, не оператор, а всего-навсего “кинотехник”. Харлан ещё актёр, Уайльдер ещё сценарист, Костер ещё Костерлиц и сценарист. А Детлеф Зирк живёт у жены, Лидии Бринкен.
Ещё чуть больше смысла в тех, кого здесь нет, — кто настолько известен, что его имя в телефонные книги включать не надо. Ни Краусса, ни Яннингса, ни Фейдта, ни Даговер, ни Диссля, ни Рихтера, ни Пиля, ни Хельм, ни Бассермана, ни Вегенера, ни Кляйн-Рогге, — ни, если говорить о новоиспечённых, Фрича, Харви или Рюмана. Ни Пабста, ни Ланга. Из звёзд первой величины — лишь честнейший Гёцке и добротнейший Георге. Ну и ещё Рифеншталь. Но она, как мы помним, танцовщица.
Больше же всего смысла в адресах. Мне не хватит ни усидчивости, ни времени разметить эти адреса по тогдашней карте города, а нейросети до этого уровня вроде бы ещё не добрались (по крайней мере, доступные мне). Но и без наглядной схемы видно многое. Буш и Гнасс, соседи по “Колонии художников”, выстроенному профсоюзом “красному кварталу”. Саган и Лион, соседки по тихой Рюдесхаймер-плац. Великий Хунте, живущий в элитном посёлке вилл, примыкающем к UFA, и Гёцке, живущий далеко за городом, в лесистом Вольтерсдорфе. Агнес Штрауб на Трабенерштрассе, Рублёвке Веймарской республики, и Небенцаль в Тиргартенфиртеле — квартале самых старых денег страны. Харлан и Кёрбер (ещё нет никакой Зёдербаум), актёрская супружеская пара, живущая вместе, но значащаяся в справочнике по отдельности (benutzt — Кёрбер). Трио художников “Калигари”, обитающее в Целендорфе и Ланквице, тихих зелёных районах для респектабельных жильцов (то-то им там было спокойно). Генрих Георге, у которого адрес в Шарлоттенбурге, а телефон — на Ванзее, в вилле у озера. Живущие неподалёку друг от друга трёхгрошовый Вайль и вечная простушка-провинциалка Парло — в Вестенде, с его роскошными домами. Эпицентр состоятельной богемы на “новом Западе” (Вильмерсдорф, Шарлоттенбург, вокруг Курфюрстендам) — здесь и Хмара, и Айснер, и Гранах, и Фанк с Рифеншталь. Спальный семейный Лихтерфельде, где бок о бок обитают три величайших визионера: Фриц Арно Вагнер, Карл Хоффман и Макс Офюльс. Жильцы рабочей окраинной застройки — нынешний автор “Куле Вампе” Дудов и будущий автор “Берлинской баллады” Штеммле. Да и много там ещё, если вчитываться.
И конечно, было бы наивно искать многие из этих домов сегодня, 94 года спустя. Во-первых, до 1929 года в Берлине была “нумерация подковой” — номера идут по порядку по одной стороне улицы, а затем “разворачиваются” и продолжают идти по противоположной; к 1932-му перенумеровали ещё не всё. Во-вторых — перепланирование города, из-за которого улицы укорачивались или удлинялись, и нумерация менялась. Ну и в-третьих — война же, и даже если дом под этим же номером всё ещё стоит на этой же улице на том же месте — это может быть совсем другой дом. Насколько я понимаю, дома Вайля, Штрауб, Хунте, “красная колония” и дом Рёрига и Херльта во Фриденау — сохранились. А Тиргартенфиртель с виллой Небенцаля, Бисмаркштрассе с домом Георге и юг Фридрихштрассе со студией Фишингера были перепаханы бомбардировками настолько, что там сейчас не то что дома — ландшафт другой.
Но у кого есть охота и доступ к местности — доброй охоты.

Однажды, в начале 1890-х, один британский майор, служивший в Индии (неподалёку от Пуны), принимал гостей. И не заметил, как в бунгало вползла кобра и обвилась вокруг его ноги. А когда заметил, то попросил гостей не двигаться, слуге же приказал разогреть молока. Когда молоко согрелось, слуга налил его в миску и поставил на пол неподалёку от ноги хозяина. Змея увидела молоко, соскользнула с ноги, поползла к миске, и слуга отрубил ей голову. Все наконец-то смогли двигаться. Кроме майора, который так и остался сидеть неподвижно. За то время, пока согревалось молоко, он сошёл с ума.

МЯСО С КАРТОШКОЙ
Сколь бы уверенной поступью ни шагала глобализация по современному миру, есть ещё старомодные, консервативные области, в которых национальные различия вряд ли когда-либо сотрутся. Например, книготорговля. Или театр. Или же — еда. Речь даже не о национальной кухне. Сама манера ресторанного обслуживания говорит о каждой стране не меньше, чем произведения местных классиков или сельские праздники. Пожалуй, даже больше. Дело не только в том, что говорят официанты клиентам, тут разница порой невелика; дело в мимике, интонации, взгляде, жесте. Которые столь тесно связаны с местной традицией, а потому столь определённы и недвусмысленны, что перевести их в текст не составляет никакого труда.
Итак: человек заходит в ресторан средней руки (не роскошный, но и не забегаловка) и хочет заказать что-нибудь немудрёное. Дабы не увязать в тонкостях кулинарной лексики и свести наш рассказ к модели, представим, что он хочет мяса с картошкой.

1. Провинциальный город в Англии.
К столику не спеша приближается официант.
Официант. Что будете заказывать, сэр?
Посетитель. Я бы, пожалуй, хотел попросить мяса…
О. Очень хорошо, сэр. Если позволите заметить, сейчас не так много людей заказывают мясо. А тем, кто заказывает, не всегда удаётся попасть в место, где по достоинству оценят их выбор. Однако, должен сказать, вы пришли именно туда, куда следовало: у нас всегда со вниманием относятся к тем, кто заказывает мясо. Что, без сомнения, делает честь вашей проницательности. Я лично прослежу за тем, чтобы блюдо соответствовало вашему вкусу. Вы можете на меня положиться, сэр.
П. И к мясу я бы, наверно, хотел ещё картошки.
О. Прекрасно, сэр. Ваш выбор выдаёт в вас подлинного знатока. Заказывать картошку к мясу, без сомнения, является одной из самых благородных традиций, которая, как ни горестно это говорить, сэр, в последние годы находится в явном небрежении. Я горд тем, что именно мне довелось встретить вас в нашем ресторане. Осмелюсь заметить, что в моём лице вы видите человека, который, в меру своих скромных сил, выступает, в своём роде, хранителем тех славных старинных обычаев, среди коих обед из мяса с картошкой по праву занимал почётное место. Мне выпала честь некогда прислуживать за столом седьмому герцогу Элджуорту, вскоре после его возвращения из Хартума, где он был тяжело ранен, спасая полковое знамя от туземных варварских орд, — и, как вы, разумеется, сами можете понять, сэр, его светлость никогда не изменяли мясу с картошкой. Я рад, что на склоне лет мне вновь довелось увидеть человека столь изысканных наклонностей в еде, как у вас, сэр. Если позволите так выразиться, вы здесь среди своих, сэр. Я немедленно распоряжусь, чтобы ваш заказ был выполнен самым подобающим образом. Вы не пожалеете, что зашли к нам, сэр.
Официант величаво удаляется. Через 20 минут приносит чрезвычайно просто приготовленный заказ; чрезвычайно просто — и безупречно.

2. Провинциальный город на юге Франции.
К столику наконец-то подбегает официант.
О. Вы что-нибудь уже решили, мсье?
П. Я бы, пожалуй, хотел попросить мяса…
О. Мяса? Как это интересно, мсье! Как это необычно! Мяса! Вы, наверно, нездешний, не так ли, мсье? Боже мой! ну надо же! Мсье, какой захватывающий вечер!..
П. И к мясу я бы, наверно, хотел ещё картошки.
О. Подождите-подождите, я запишу… картошки? К мясу — картошки? Какое любопытное сочетание! Мне ещё никогда не доводилось подавать картошку к мясу! да что там — мне и слышать о таком не доводилось! Я и помыслить не мог… к мясу — картошку… а знаете, мсье, что-то в этом есть. Я сейчас мысленно воображаю себе это сочетание вкусов… мясо — и картошка, картошка — и мясо… ого, похоже, это действительно может иметь смысл! Я сейчас, если позволите, запишу это в блокнотик, чтобы не забыть. Надо вечером рассказать папе и Мари. То-то они удивятся! мясо — с картошкой! Какая же чудесная у меня работа, сколько нового тут можно узнать! Мсье, как мне повезло… у меня такое ощущение, что я участвую в каком-то судьбоносном эксперименте, — именно так, мсье, судьбоносном, — который в корне изменит всю мою жизнь. Я поспешу на кухню, мне ещё надо объяснить шеф-повару, что именно ему предстоит сделать. Вы удивительный человек, мсье. Удивительный.
Официант спешно семенит на кухню. Через 30 минут приносит заказ, в котором и к картошке, и к мясу добавлено по пять разных трав, чьё сочетание почти забивает вкус блюда — но это, пожалуй, и вправду удивительное сочетание.

3. Еврейский ресторан в крупном польском городе.
Официант сидит в сторонке на колченогом, но крепком табурете и обстоятельно читает газету. Через 15 минут, убедившись, что посетитель никуда не собирается уходить, складывает газету, поднимается с табурета и неспешно идёт к столику. Без всякого блокнота в руке.
О. Я вас слушаю.
П. Я бы, пожалуй, хотел попросить мя…
Официант поворачивается и так же неспешно направляется к кухне.
П. Если можно, мяса…
О. (не оборачиваясь) Да-да, я уже понял. Вы хотите мяса.
П. И к нему, пожалуйста…
О. (не оборачиваясь, не останавливаясь) Да, конечно. Само собой. Что ещё тут можно было ожидать, я вас спрашиваю.
П. А потом, на десерт, мне бы…
О. (не оборачиваясь, уже дойдя до кухни) Яцек, всё как обычно. (направляясь к своему табурету) Зачем было меня поднимать? Они все хотят одного и того же. Каждый думает о себе, что он особенный и сейчас меня удивит. И как он, интересно, собирается меня удивить? Что нового он мне хочет сообщить про это меню? Что он там такого нашёл, что так забеспокоился?
Официант забирается на табурет и вновь разворачивает газету. Через 10 минут он снова слезает с табурета, доходит до кухни, из которой как раз подают заказ, и приносит мясо с картошкой. А затем — именно тот десерт, который пытался было заказать посетитель.

4. Город в центральной Венгрии.
Важным, но быстрым шагом, с горделиво откинутой головой, к столику подходит официант.
О. Что вы выбрали?
П. Я бы, пожалуй, хотел попросить мяса.
О. Разумеется. Я принесу вам мяса. Это будет хорошее мясо.
П. И к мясу я бы, наверно, хотел ещё картошки…
О. Мне это понятно. Мясо и картошка. Я знаю, о чём вы. У меня тоже было два случая в жизни, когда я хотел мяса с картошкой. Я никогда не забуду эти моменты. Я никому никогда о них не говорил. Я и сейчас вспомнил о них лишь потому, что понимаю, каково вам. Я ни о чём вас не спрашиваю. Мясо и картошка, вы сказали? Это говорит о многом. Вы не будете разочарованы. Вы получите мясо и картошку. И не будем больше об этом.
Всё той же важной и быстрой походкой, по которой решительно ни о чём нельзя догадаться, официант удаляется. Через 15 минут он приносит вам блюдо, после которого вы понимаете, что мясо без паприки — это вовсе и не мясо, а так.

5. Город в северной Италии.
Скорым шагом, полным достоинства, к столику подходит официант. Он носит костюм так, будто тот свежевыглажен. В чёлке и на висках пробивается интересная седина. Мгновенным движением, ещё ни о чём не спрашивая, заменяет скатерть, ставя на чистую огромную бутыль с оливковым маслом и корзинку с хлебом.
О. Вы уже сделали свой выбор, синьор?
П. Я бы, пожалуй, хотел попросить мяса.
О. Мяса? Что ж, очень хорошо. Значит, мясо.
П. И к мясу я бы, наверно, хотел ещё картошки…
О. О нет, синьор.
П. Что «о нет»?
О. Картошка к мясу не подходит.
П. Но я бы хотел…
О. Вы бы не хотели.
П. Но, может быть…
О. Не может. Мясо не бывает с картошкой.
П. А если всё-таки…
О. В моём ресторане так не принято, синьор. Я не смогу себя уважать, если поддамся соблазну и подам вам мясо с картошкой. Фи! Наша семья владеет этим рестораном уже пять поколений. Я бы почувствовал, что предал своего отца, и деда, и прадеда, и своего прапрадеда, знаменитого Чезаре Франкобиджи, который основал здесь ресторан ещё при короле Викторе Эммануиле, если бы не исправил вашу несомненную оплошность. Мой сын, который принесёт вам заказ и которого я воспитываю как достойного продолжателя нашей фамильной традиции, не понял бы меня, если бы ему пришлось нести в руке тарелку с мясом и картошкой через ресторан, который когда-нибудь будет принадлежать ему. Это подорвало бы его веру в наше ремесло.
П. Но что же мне тогда делать?..
О. Я бы настоятельно посоветовал вам взять к мясу ньокки со спаржей. Поверьте, именно так и следует есть мясо. Любой другой способ, наверно, может сгодиться за пределами Италии, — во Франции, в Германии или откуда вы там приехали, — но здесь знают толк в еде, и потому — только ньокки со спаржей. Тут не может быть никаких сомнений, синьор.
П. Ну хорошо. И, пожалуйста, ещё вино…
О. «Монтекастелло» позапрошлого года, синьор.
П. А если…
О. Любой другой вариант невозможен. Вы сами будете не рады, если захотите настоять на своём. Но вы же не враг себе. Вы же хотите узнать, из чего на самом деле должен состоять хороший ужин? Позвольте мне принести вам мясо с ньокки со спаржей и пол-литра «Монтекастелло», и вы это узнаете. И, уверяю, навсегда забудете свои прежние заблуждения.
П. Ну хорошо…
О. Превосходный выбор, синьор. Скоро вам всё принесут.
Удовлетворённо удаляется. Через 20 минут приносят заказ. И знаете что? Он был прав.

Чем дольше я пребываю в причудливом губчатом мире ИИ-фильтров (куда более причудливом, чем мнится их разработчикам), тем чаще вспоминаю тезис французского социолога Жана-Поля Валабреги: "Цензура карает разом и донора, и реципиента; как пишущего, так и читающего. Если в уголовном праве ни один закон не наказывает и преступника, и его жертву, то для цензуры нет разделения на виновных и жертв. [...] Если взглянуть на неё с той точки обзора, в которой находится цензор, мы увидим, что цензура обращена к своего рода предполагаемой всеобщей виновности".

Карл Радек в 1928 году определял фашизм как "социализм средних классов".

Авторский цикл Алексея Гусева «Невиданное кино» 11 апреля в 19.30: «Ужин насмешек» Алессандро Блазетти

Великие фильмы невиданными бывают, но нечасто; фильмы, ставшие вершинами эпохи, — и того реже; а если к этому прилагается ещё и кассовый успех, то такому фильму забвение, казалось бы, и вовсе не грозит. Но “Ужин насмешек” именно таков: последний шедевр величайшего режиссёра эпохи был вычеркнут из истории кино на многие десятилетия, да и сейчас его возвращать не спешат. Что же делать, если эпоха была фашистской, а Алессандро Блазетти снискал (и не то чтобы незаслуженно) репутацию “главного кинохудожника режима”? Вот только “Ужин насмешек” на то и шедевр, чтобы не только оказаться свободным от любой идеологии, но и, при внимательном взгляде, стать свидетельством о ней. Всего-то навсего, казалось бы, костюмная драма о ренессансной Флоренции, триумф отрешённого от любых реалий каллиграфизма, на поверку оборачивается притчей об унижении и власти, шутовстве и соблазне, — притчей неотразимой и жуткой в своей изысканной жестокости. Мартовский фильм из “Невиданного кино”, “Лоренцино де Медичи” Гвидо Бриньоне, был неуместен и странен посреди белоснежных и бодрых 1930-х; “Ужин насмешек”, который будет показан в пару к нему, стоит у истоков 1940-х как влитой: нервный, театрализованный, завораживающий кошмар, о котором можно было бы сказать, что порок здесь слаще добродетели, да вот беда — добродетели в этом экранном мире не предполагается вовсе. Лишь ужимки, оскалы, тревожные колокола и зловещее колыхание завес.

11 апреля, 19:30
«Порядок слов» на Фонтанке, 15

Приношу свои извинения всем за вчерашнюю отмену, по состоянию здоровья, сеанса "Невиданного кино". "Ужин насмешек" будет показан на ближайшем сеансе; когда именно он состоится - о том оповещу отдельно и заблаговременно.

Одним из самых почитаемых политиков в истории Таиланда является принц Девавонгсе Варопракар (1858-1923), "отец тайской дипломатии", министр иностранных дел Сиама в течение 38 лет. Именно он во время франко-сиамского кризиса 1893 года умудрился отстоять независимость Сиама (пусть часть Лаоса и пришлось отдать Франции), а потом учредил посольства Сиама в европейских странах и в США; именно он, свободно говоривший по-английски, представлял Сиам на Золотом юбилее королевы Виктории в июне 1887-го; именно ему доверялось управление столицей, когда король был в отъезде; и именно его имя ныне носит Институт иностранных дел при МИДе Таиланда. Ещё он разработал современный тайский календарь — солнечный вместо прежнего лунного, придумав названия для всех 12 месяцев на основе знаков Зодиака.
Но это всё можно прочесть во всяческой Википедии.
А вот чего в Википедии не написано, даже в тайской, так это того, что у Его Королевского Высочества был собственный театр.
Отличительной особенностью которого было то, что все роли в нём исполняли исключительно его жёны.
...Ну или не такой уж и отличительной.

Знаменитый анекдот про Франца-Иосифа и голубую траву рассказан много где и во множестве вариаций. Но, полагаю, на самом деле всё было так.
Весна 1910 года. Император, как обычно, открывает ежегодную художественную выставку в Кюнстлерхаусе. Ему это даётся нелегко, и отнюдь не потому, что ему без малого 80. Его Величество ненавидит модерн. Слово "Сецессион", например, при нём даже упоминать не стоит. А когда через несколько месяцев великий Адольф Лоос возведёт свой Лоосхаус на Михаэлерплац, прямо напротив одного из фасадов Хофбурга, возмущённый император прикажет навсегда зашторить окна, выходящие на площадь, и перестанет пользоваться этим въездом во дворец. Лишь бы не видеть.
Кюнстлерхаус, конечно, не Сецессион. Здесь модерн если и встречается, то слабенький и лёгонький. Обезжиренный такой модерн. Лишь постольку, поскольку к 1910 году совсем уж не просочиться он не может — даже сюда.
Вот и просочился.
И весной 1910 года император, открывая выставку и оглядывая картины, останавливается около немудрёного лесного пейзажа с охотничьим домиком.
Долго смотрит. Наконец спрашивает художника, стоящего рядом: "А что это рядом с домиком? Должно быть, озеро?"
Художник замялся. Потом всё же ответил: "Нет, Ваше Величество. Это поляна".
"Но она же голубого цвета", — говорит император.
И вот тогда-то художник (хоть и наверняка не впервые в истории искусств) и изрекает сакраментальную фразу:
"Ваше Величество, я так её вижу".
О том, что ответил на это император, есть, как и было сказано, множество версий. В основном они вертятся вокруг нехитрого "лечиться надо". Вот что именно надо лечить, глаза или мозги, тут мнения расходятся.
Но это всё не очень правдоподобные версии. Франц-Иосиф был абсолютно, немыслимо, насквозь вежлив. Он был воплощением церемонности. Оскорбить подданного? Нагрубить ему? Право же, эти версии куда больше говорят о социальном статусе тех, кто их распространял.
Так что на самом деле он просто улыбнулся. Вежливо. И сказал: "Что ж, в таком случае вам не следовало становиться художником".
И во-первых, он, конечно же, был неправ (тут даже не нужно поминать аналогичный, куда более отвратительный по манерам, казус с Хрущёвым пол-века спустя). Самый затхлый, самый низкий, самый дурной из критериев, которые только можно предъявить к произведению искусства, — дефицит внешнего сходства с реальностью, — воистину был недостоин Габсбурга. И это ведь он ещё себя от Климта и Кокошки берёг (впрочем, Климт, допусти его к управлению государством, ещё бы и не такую глупость сморозил). Что ж вы, Ваше Величество, в модерне-то не разбираетесь. Как же это вы так опростоволосились. Кто вас за монарший язык-то тянул. Почему было не ограничиться вашим дежурным, ежегодным "Es war sehr schön, es hat mich sehr gefreut"?...
А во-вторых, видите ли, он был прав.
Мы не знаем, что это была за картина. Мы даже не знаем, что это был за художник. (Я могу предположить, что Алоис Кальвода, но безо всякой тени уверенности.) Каталоги тех выставок печатались без иллюстраций, а сами полотна за минувшие десятилетия пропадали, или гибли, или оседали в частных коллекциях.
Но, в общем, неудивительно, что мы этого не знаем.
Потому что если художник на такой вопрос даёт такой ответ, шансов, что его имя удержится в истории, очень мало.
Хамской здесь, вопреки молве, была не реакция императора. Хамским был ответ художника.
Можно вообразить, что бы на такой вопрос ответил, скажем, Пауль Клее. И по крайней мере — он бы на него ответил.
Конечно, Франц-Иосиф вряд ли бы хоть что-то понял в этом ответе. Но он, вероятно, понял бы главное. Что ответ у художника есть.
Так что да, он был прав. Тому бедолаге не стоило становиться художником.
Не потому, что поляна у него была голубого цвета.
А потому, что он объяснял это тем, что "так видит".

Не без зависти писал я уже тут (https://t.me/vide_superius/229) про горизонт планирования в XVIII веке. Сколько же душевного покоя несла та стабильность уклада. Живо вспоминается давнишнее, из девяностых, mot Добротворского — про то, что нельзя снять хоррор в мире, где у тебя в доме на первом этаже в прошлом месяце было ателье пошива, сегодня расположился автосалон, а через месяц откроют продуктовый.
Но есть, конечно, у этой стабильности и изнанка. Как не быть. У всего есть.
В "Иллюстрированном путеводителе по Восточным Карпатам, Галиции, Буковине и Румынии" 1881 года издания город Тарнув описывается так:
"Достойны примечания старая ратуша и собор. Однако приблизиться к ратуше трудно, она окружена огромной лужей, возвышаясь посреди неё подобно острову".
Не в письме. Не в блоге. В путеводителе.
Как же много в мире Миргорода.

Прилежных копиистов у традиции Басби Беркли (вне кино — у позднего Зигфельда) хоть отбавляй. Тешат зрение, консервируя стиль. Одних лишь открытий Олимпиад каждые два года в свидетельства хватает. Желание верить в утопию уже само легко сходит за утопию.
Но вот та же традиция, однако преломлённая. Драйва и куража здесь, пожалуй, больше, чем гения и расчёта, — но рецептура витальности изменена правильно, соответственно перемене времён.

В "Гансе-живодёре" Карла Цукмайера, — пьесе, может, небезупречной (Кестнер тут был, наверно, прав), но с таким внутренним пульсом, который в финале оглушает как барабанная дробь, — главный герой в первом акте назначает девушке свидание ровно в полночь. Действие происходит в эпоху наполеоновских войн, среди простого люда, и карманных часов у них не водится, а свидание назначено далеко за деревенской околицей, "у ручья", так что там если даже какие башенные часы и были бы, их вряд ли можно было бы расслышать.
И вот ночь, светит луна, течёт ручей, и главный герой сидит со своим другом, ждёт. Спрашивает друга: "Уже есть двенадцать?"
На что тот, посмотрев на звёзды, отвечает: "Без четверти".

"Без четверти". Посмотрев на звёзды.
Эх.

Вот, наконец, разумная реклама.

Странным образом только сейчас на сайте появилась публикация моего текста, написанного почти два месяца назад — и началом марта же и помеченная. Вероятно, с точки зрения "инфоповода" многое тут уже безнадёжно устарело.
Но, боюсь, не всё, ох не всё. https://masters-journal.ru/nebo-nad-berlinalle

Превосходный польский литератор Станислав Винценц (который, кажется, на русский не переведён вовсе, что не только упущение, но и позор) в своём дебютном романе "На высоких пастбищах", среди прочего, рассуждает о разных нациях...
...что ему, уроженцу Галиции, пристало как мало кому: прадед француз, дед австриец, мать полька, няня гуцулка, детство прошло среди валахов, венгров, евреев, армян, поляков, русинов, цыган и много ещё кого; русский, чтобы перевести Достоевского, немецкий, чтобы написать диссертацию о Гегеле, и санскрит просто для души Винценц выучил уже позже. Ещё позже воевал в Доломитах, потом у Пилсудского, ещё позже сидел в тюрьме НКВД, потом помогал евреям, бежавшим из Польши в Венгрию (институт Яд Вашем признает его с женой "праведниками народов мира"), потом работал в парижской газете, потом стал духовным наставником Чеслава Милоша, потом и вовсе организовал вокруг себя — уже в Швейцарии — что-то вроде частной платоновской академии. А ещё он превосходно писал.
...так вот, в романе "На высоких пастбищах" он пишет о нациях, которые окружали его карпатское детство.

"У евреев другая вера, но душа у них есть, есть даже еврейское небо, хотя там и нет света, на небе у них вечный шаббат, и свечи зажечь некому".

При всей своей необузданной юдофилии — должен признать, что это отменная острота. Вольно всяким вахлакам посмеиваться над галахической строгостью диней шаббат; но тут впервые на моей памяти за неё жалеют.

Сызмальства пристрастен к наследию классической бардовской песни, многим ей обязан, многому в ней по сю пору верен, — но что уж тут, встречаются в ней образчики кромешной пошлости, умильной и назидательной одновременно. Вот, к примеру, визборовские "Деньги", чудная проповедь нестяжательства во имя "святого естества". Там текст не без удач ("под всяким мелким зодиаком" или "листанье сборника кровей"), но и неудач много больше, и, главное, основной ход — провален в своём простодушном жеманстве: про слово, "что начиналось с буквы "Л", || Заканчиваясь мягким знаком", и про ушедший век, который умел жить этим словом, и про человека, который посмел за этим словом следовать.
Право, напиши автор просто "любовь", проблем было бы меньше. Подводит именно вот это "подмигивание своим" — мол, ясно же, о чём речь. Вы все, дорогие мои, разгадаете этот ребус именно так, как я предположил.
Но тут язык и ставит подножку.
Лень?
Лесть?
Ложь?
Смотрите-ка, всё подходит.
Как насчёт века, который умеет жить этими словами? И насчёт человека, который следует им?
Ну или смягчим. Пусть будет лояльность. Или ловкость. Или вообще ликвидность.
Нет, не получается смягчить.
Остановимся хотя бы на легитимности.

Всё, что вы хотели знать о фотогении, а узнали совсем не о фотогении.

В ранней новелле достойнейшей Рикарды Хух "Хадувиг в монастырской галерее" о заглавной героине, девочке Хадувиг, сказано, что иногда она "видела гномов, которые на бульваре разыскивают белокурые женские волосы; по их поверьям, такие волосы имеют особую целебную силу".
Не по нашим поверьям. По их, гномьим. У них тоже есть поверья.
Так что, может, всё это и вздор. И белокурые женские волосы вовсе даже не исцеляют гномов. Просто некоторые гномы в это верят. Ну а другие, должно быть, считают это просто выдумками.
Даже интересно, как оно на самом деле.

Как известно, когда к середине 1920-х годов Троцкий попал в опалу, в качестве "создателя Красной Армии" начали прославлять Фрунзе.
Но на практике этот механизм замещения работал куда основательнее.
На одном собрании в Москве докладчик упомянул уже ставшую идиомой цитату из Троцкого: "грызть гранит науки". И, испугавшись, мгновенно уточнил: "...как говорил великий Фрунзе".