Международные конфликты часто идут сразу в нескольких измерениях. Например, Холодная война шла в экономическом, военно-промышленном, информационно-психологическом и других измерениях. Вот и текущий глобальный конфликт, за которым мы имеем счастье наблюдать, не отличается.

Каких-то измерений у войны может и не быть, но чтобы не было информационно-психологического — это фантастика. Оно обязательно есть. То есть, одной из "территорий", одним из "объектов", за которые борются стороны, является наша психика.

Почему я говорю об "информационно-психологическом" измерении: потому что за психику воюют информацией. Цель сторон конфликта — "захватить" вашу психику: проще говоря, чтобы вы заняли сторону. И, желательно, активно. Ну а средство — это всегда информация.

Цель — формирование или изменение у вас ощущения "свой-чужой": на чьей вы стороне внутренне, какой стороне вы сочувствуете и желаете победы. Делается это информацией: видео, войсами, сториз, постами, новостями, статьями — всем-всем-всем.

Но контент — это форма, а содержание — это всегда история. Так вот будут воевать за вашу психику: станут рассказывать вам истории. :)

Кто-то будет делать это эффективнее — формируя настоящее иммерсивное шоу: используя соцсети, вовлекая ваших любимых познавательных/развлекательных блогеров итд. (Не обязательно ангажируя финансово — обычно просто через давление среды.) А кто-то — кондово и неубедительно, потому что до сих пор умеет только в линейное телевизионное повествование.

Всё это, конечно, и в мирное время происходит. Но в военное -- ставки выше, эмоции сильнее -- так что смотреть на вещи без иллюзий становится ещё сложнее. Поэтому все мы становимся уязвимы для боевого сторителлинга.

Что можно с этим сделать? Как смягчить эту уязвимость -- хотя б отчасти?

1. Страх повышает внушаемость.

Если вы чувствуете, что от какой-то новости вас "повело": вы почувствовали волнение, мандраж итд -- сделайте две вещи. Во-первых, немедленно закройте ленту. Сделайте перерыв, восстановите глюкозу: выпейте чаю с сахаром или что-то такое. И уже после перерыва -- проверяйте информацию.

Перерыв -- хотя бы полчаса. А в идеале, если новость пришла утром -- проверяйте вечером. Если новость пришла вечером -- проверяйте утром. В лес она не убежит, плюс, может, появится новая информация по этому случаю. Это требует выдержки, но со временем войдет в привычку.

Почему так: информация об опасности запускает специальное поисковое поведение. Мы ищем максимум информации об угрозе, причем больше верим подтверждениям, чем опровержениям. Поэтому если побежать проверять сразу -- вы просто не поверите никаким опровержениям, какими бы железобетонными они не были. И если эта новость -- фейк, поздравляю: вы его заглотили.

2. Особо опасен в этом смысле шок-контент, 18+ и тому подобное. Убитые, раненые, пленные, всякий трэш, звонки матери с телефона убитого бойца. Кто бы вам такое ни показывал -- скорее всего, он играет с вашими чувствами. Любое сильное чувство -- включая гнев, негодование, возмущение -- гипногенно, т.е. резко повышает внушаемость.

3. На новостной адреналин можно подсесть. Возможно, это уже произошло. Тогда придется потерпеть какое-то время, а потом ограничить потребление. Будет сложно, но оно того стоит.

4. Не смотрите слишком радостные новости. Обе стороны работают не только по чужим, но и "по своим", подкармливая их позитивной, обнадеживающей информацией. Скорее всего, она неверна. Когда вы это обнаружите, наступит разочарование и апатия. Оно вам надо?

5. Официальные источники (любые) склонны к умолчанию, но сравнительно редко прямо сообщают ложь. Вот эвфемизмы, умолчания, игнорирование неудобной информации -- это их тема. А это -- нет. Не потому что они такие честные, а потому что репутационные издержки от сообщения ложной информации достаточно велики. Зачем идти на этот риск? Дезу можно запустить через какого-нибудь эксперта или новостной сайт.

6. Информация из первых рук -- ценная штука, но редкая. Как правило, под нее маскируется информация из вторых или третьих рук. Настоящей информацией из первых рук можно считать только информацию о том, в чем человек сам участвовал. Например, если врач скорой помощи САМ ездил на вызов и видел то-то и то-то, это информация из первых рук. Если ему рассказал коллега с другой смены -- это не из первых рук. Пересказывая вам случай, он может об этом не упомянуть. Но это уже информация из вторых рук -- то есть, по сути, просто слухи.

7. Фото и видео. Любой визуальный контент, который вы получаете, кем-то курируется. То есть, фильтруется, подается, комментируется. Тот, кто снимает, выбирает, что снимать. Тот, кто выкладывает, выбирает, с какими словами запостить видео. И, главное, постить ли его вообще -- или нет. Нужно держать это в уме: отбор визуальных свидетельств -- повсеместен, фабрикация -- тоже встречается.

8. Даже в доверенные источники может залететь фейк. Особенно в военное время. Пока разберутся, что это -- иногда проходят сутки, двое, или больше. Поэтому -- см. пункт 1.

Вот и всё, наверное. Вот, как мне кажется, что нужно иметь в виду -- ну и не забыть сформулировать вопрос: что конкретно я пытаюсь выяснить?

P.S. Что из этого всего можно вынести? Поступающая фактическая информация обильна, но ненадежна. Во многом придется просто смириться с неполнотой своего знания. Время многое покажет, но не сразу — и только тем, кому до этого будет дело . :)

А пока придется во многом опираться на логику — и тренироваться мыслить даже вот в таких условиях.

В 1922 году американский коллекционер Джордж Плимптон купил у другого коллекционера древнюю клинописную табличку. Табличке примерно четыре тысячи лет, она происходит из города Ларса. На ней в три столбика записаны числа одной известной математической последовательности: пифагоровы тройки.

Мы не знаем, что заставило писца из Ларсы записать эти числа на табличке, а его начальника – дать ему такое задание. Пифагоровы тройки – это дальний предок теоремы Пифагора: a^2 + b^2 = с^2. Если, когда строишь треугольник, числа пифагоровой тройки взять за длины сторон, треугольник будет прямоугольный. Иногда получаются красивые комбинации, когда все длины сторон – целые числа, например: 3*3 + 4*4 = 5*5. Эти комбинации – и есть пифагоровы тройки.

Эти соотношения использовались при строительстве: в месопотамских постройках встречаются треугольники, построенные по пифагоровым тройкам. Вероятно, текст на табличке из Ларсы (она получила название Plimpton 322) – это или отрывок задачника, или справочное пособие.

Похожие размышления есть в китайских древних текстах. Оформлены они по-разному: вавилоняне выписывали числа, а китайцы рисовали чертеж, который предположительно был графической иллюстрацией теоремы.

Словом, ясно: математика – вещь невероятно древняя. Существует она давно и, видимо, зародилась независимо в нескольких местах. Но эта древняя прото-математика очень сильно отличалась от математики современной.

Древняя математика – в виде прикладных расчетов, каких-то эмпирических правил и людей, которые знают правила – существует страшно давно. Отличает её от современной – и даже античной, греческой математики – одна простая вещь: отсутствие идеи строгого доказательства.

Есть и другие древние математические тексты. Это и Московский математический папирус, и папирус Ринда. Но эти тексты тоже не содержат доказательств: только задачи и решения.

Вавилонские таблички датируются вторым тысячелетием до нашей эры. Также и древнеегипетские задачники. Выходит, древняя математика существовала себе спокойно тысячи лет – а потом возникло некое событие – некий разрыв непрерывности – когда на авансцену математики вышло доказательство.

Этот момент, конечно, связан с Древней Грецией и греческими именами: Пифагора, Евклида и других. Но что его вызвало? Почему именно в это время? Почему именно это место?

Я осмелюсь предположить, что способствовали «возвышению Доказательства» совсем не математические причины. И попробую об этом рассказать – поверьте, это очень интересная история.

Эмпирическая математика древности была делом практическим. Строитель пытается вычислить пропорции; пастух считает по головам стадо; астролог пытается вычислить момент затмения; землемер вычисляет, где нужно проводить межу. Источники практической ценности очень разные (эстетический эффект; впечатлить правителя; не потерять овечку) – но кое-что их объединяет. Такие занятия требуют рабочих эмпирических правил, позволяющих выполнять задачу – и часто ставят перед математиком новые проблемы – но строгого доказательства требуют редко.

Практику, чем бы он ни занимался, нужен рабочий инструмент, позволяющий решить задачу. Не обязательно идеально – но достаточно быстро и достаточно хорошо. Отсюда, видимо, вытекает иллюстративная или справочная природа древних пособий: вам либо рисуют чертеж и предлагаю убедиться наглядно, либо просто приводят нужные сведения, как в справочнике.

Насколько это отличается от современной математики? Пытливый читатель может прийти на экзамен в родном ВУЗе и предложить преподавателю, вместо доказательства теоремы, убедиться на частных случаях: посмотрите, теорема работает. Вам, вероятно, представится случай обогатить свой словарный запас новыми интересными выражениями – но оценку хорошую вам вряд ли поставят. Потому что вы должны продемонстрировать способность правильно рассуждать – это признается самым главным, и сам механизм экзамена выражает собой это требование.

Итак, наглядность – больше не аргумент. Ни в математике, ни в других дисциплинах, которые претендуют на статус «научных», «научно обоснованных», evidence-based. Что же произошло?

А произошла простая вещь: математика из ремесленного инструмента стала аристократическим досугом.

Примерно между 600-м и 300-м годом до нашей эры где-то в пространстве от Сицилии до Анталии возникла, сложилась и завоевала популярность принципиально новая форма досуга: философия.

Что стоит в центре этой формы? Люди, имеющие свободное время, добровольно посвящают его рассмотрению какого-то вопроса. Например, «что такое любовь» (Пир), «как устроен космос» (Теэтэт), «как пишутся хорошие речи» (Федр), «что будет после смерти» (Федон).

Причем, во-первых, они не стремятся к какой-то конкретной практической цели. Во-вторых, они делают это с удовольствием – и во многом, для удовольствия. В-третьих, они добровольно готовы посвящать ей время – много времени. Столько, сколько понадобится.

Тот же Сократ регулярно говорит что-то вроде «слава богу, имярек, что мы с тобой не вынуждены работать – так что у нас есть досуг, чтобы разобраться с этим вопросом». Свободные граждане свободно проводят время – при этом соперничают, спорят, флиртуют, шутят итд – относясь собственно к философии с разной степенью серьёзности.

«Начала» Евклида в арабском переводе.

Когда садишься писать после долгого перерыва, тут уж одно из двух: либо чистый лист быстро втягивает тебя в знакомую воронку, либо – наоборот, чувствуешь себя как собака после генеральной уборки: все знакомые запахи стёрты, всё вокруг то же самое — но всё равно не то.

Я за собой давно заметил: что мне кажется важным, я могу делать только хорошо, либо никак. Этому неврозу я обязан карьерой, крепким браком и плохим сном, так что в целом я не в обиде. Но всё же — каждый раз удивляюсь, когда отличный, продуманный план, по которому просто нельзя сделать плохо, оборачивается тем, что через два-три месяца — нет ничего. Ни хорошего, ни плохого.

Когда-то я думал, что преодолел перфекционизм — когда перестал пытаться делать идеально и стал стремиться делать просто добротно. Это и впрямь было большое облегчение.

Художник! Не бойся совершенства. Ты его не достигнешь. Прими ограниченность своих способностей, и умений, и опыта. Прими и перестань выделываться — а просто делай то, что делаешь, хорошо. Но не тут-то было.

Всё равно главный враг творчества — твои собственные ожидания от себя — глядят из-за плеча скучными глазами.

И хорошо, когда не они одни.

Кьеркегор писал когда-то:

…не признавая над собой никакой силы, [человек] лишается внутренней серьёзности и может … создать лишь её видимость, когда посвящает своим опытам самые честолюбивые заботы. Но это обманчивая серьёзность: подобно тому огню, который похитил у богов Прометей, здесь у Бога похищают мысль, с которой он на нас глядит, ибо в ней и заключена серьёзность.

Кьеркегор писал давно, поэтому то, что сегодня мы называем «самореализация» он описывал кудрявой фразой «посвящать своим опытам самые честолюбивые заботы». А весомость, осмысленность действий и жизни он называет «серьёзность» (ну, или это переводчик так понял).

Мне кажется, здесь, в этом отрывке, есть что-то очень ценное, безумно точное, а именно – эта мысль о взгляде.

Если кратко: всё, что мы делаем, приобретает для нас весомость только в глазах Другого. Мы живем и несём в себе чужие взгляды, взгляды Других — взгляды, с которыми мы столкнулись, и которые нас обожгли. Которые коснулись того, чего обычно ничто не касается, и пробудили нас хотя бы на мгновение. И оставили след, впечатление. Словом, какие-то из них отпечатываются, «застревают» в нас. И с какого-то момента это не они на нас смотрят — это уже мы так на себя смотрим.

В этом смысле, у человека нет самооценки — есть только овнутрённый, почему-то проникший внутрь взгляд других. В поле которого взвешивается всё, что ты делаешь, всё, что с тобой происходит.

В этом смысле Бог — идеальный пример. И как собирательный образ, и как реальность — если допустить такую мысль — он всегда смотрит на тебя, ты живёшь в его взгляде. Волей-неволей, каждое твоё действие взвешивается перед его взглядом.

...звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

И когда мы пытаемся отнять у него эту роль — и начать сами давать оценку своим действиям — всё повисает в воздухе. Как хитрый койот из диснеевских мультиков, мы выскакиваем за край обрыва и молотим лапками в воздухе — пока не заметим, что висим в пустоте. Потому что вне взгляда Другого всё одинаково: 1000 каток в доту ничем не лучше и не хуже докторской диссертации, отвага не отличается от трусости, мудрость от глупости, талант от бездарности, глубина от пошлости, милосердие от жестокости. И совершенно непонятно, зачем жить — кроме, конечно, прямой стимуляции центров удовольствия. Но этого не советует Минздрав.

И, наверное, поэтому так многие верят в некую "высшую силу", когда полноценная религиозность — с посещением служб, соблюдением постов, таинствами и теологией — находится в упадке. Без этого всего вполне можно обойтись. А вот без этого взгляда, которым можно уравновесить невыносимую лёгкость бытия, — прожить действительно трудно.

В последнее время думаю о том, чтобы восстановить этот канал. Хотя времени конечно не хватает -- ну, как всегда -- но вообще говоря иногда почитать удаётся. И вот я подумал: а может, восстановить этот блог? Уже не замахиваясь на большие исследования, а скорее в режиме набросков, заметок на полях. Самое интересное именно там и происходит. :)

У меня есть маленькая странность.

Когда я хожу в спортзал -- каждый раз пишу жене: "Так, я сходил в зал. Столько минут того-то, столько минут того, итд. Очень качественно убился."

И так каждый раз. Как будто маленький отчет, какая-то фиксация факта.

На днях рассказывал об этом одной знакомой, и она сказала: "Вообще, это правильно -- хвалить себя за любое достижение."

И тут у меня прям перемкнуло: подождите! Подождите.

Тут есть один нюанс. :) Хвалить себя -- это как-то странно. Хвалят что? Хвалят ребёнка или собаку: good boy! Но это реплика всегда как бы сверху вниз: я тебя оцениваю, я тебя хвалю -- как будто ты вещь какая-то, предмет оценки. Словом, онтологически я несоизмеримо выше тебя: я субъект -- а ты объект. Я выношу суждения -- о тебе. Даже если суждение очень положительное, всё равно онтологическое неравенство закрепляется.

Поэтому в отношениях с детьми похвалы -- это не самая полезная штука. А хороший комплимент всегда направлен как бы чуть-чуть мимо человека: классные туфли!

А тут, прикиньте: "хвалить себя -- это правильно". Нет, это уж совсем ни в какие ворота! Какое-то раздвоение личности: я сам и онтологически выше себя, и ниже -- так получается? Я сам себе хвалитель, т.е., онтологически высшая инстанция, -- и хвалимое. Да что за чёрт! Сюр какой-то. Нет, не этого просит душа. :)

А чего хочет душа? А душа... Блин, ну конечно: праздника. Праздника просит душа!

Слово звучало идеально. Абсолютно на своём месте. Я чувствовал: да, это оно. Я праздную -- и не важно, что я пошел в зал второй раз за месяц. Всё равно. Но почему именно такая форма? Зачем мне писать эти эсэмэски? И почему их -- самих по себе -- вполне достаточно?

Ведь для правильного ощущения мне, в сущности, больше ничего не было нужно. Ни гирлянд, ни тортов, ни похвальных речей. Можно, конечно, сожрать что-нибудь вкусное -- но это не обязательно...

И тут я подумал: праздник нельзя отметить в одиночестве. Вспомнил, как это уныло, когда на праздник -- на ДР или Новый год -- никто не собрался, никто не пришел. У всех дела... Ну писец теперь. Тоска, уныние, декаданс. И с другой стороны -- если кто-то пришел -- да хотя бы кто-то один! -- как хорошо можно опраздновать!

В общем, праздник -- не праздник, если празднуешь один. :)

Кажется, в этом и есть сущность праздника: праздник -- это разделенная радость.

Где она есть -- там веет праздником. Даже если формально никакого праздника сейчас не должно быть. Где её нет, нет и праздника, -- хоть ты тресни. Хоть весь обмотайся гирляндами, хоть утыкай всё флажками, хоть взорви петарду в оливье.

Поэтому мне и нужно отправлять эти отчёты, эти вести о своих результатах другим. Но не всем подряд -- а тем, для кого они тоже важны.

Потому что они могут разделить со мной мою радость.

А вот, кстати, посмотрите, какой рассказ Шукшина -- того самого, который "Праздника хочет душа!"

Удивительный рассказ -- весёлый и страшный -- настоящий шедевр, по-моему.

https://www.youtube.com/watch?v=i33HXBQ5TPo&list=PLhks332K_CBPysmQ2GZ1CijaRG5vVRlw_&index=3

Учитель сказал:

— Благородный муж думает о морали и долге, а мелкий человек – о вещах и удобствах. Поэтому благородный муж имеет единочаятелей, а мелкий человек имеет роскошь.

Эта цитата из Конфуция -- вымышленная, кстати :) -- натолкнула меня на одну мысль. А именно: о неустранимой внутренней связи между "убеждениями" и "пред-убеждениями".

В английском языке есть занятное слово "bias", которое, как вы наверное знаете, означает некое искажение, которое накладывают на суждения человека его субъективные идеи и представления, чаяния и страхи -- словом, содержание его внутреннего мира.

В русском языке аналога ему как будто нет. "Предвзятость" и "предубеждение"-- имеют однозначный негативный оттенок; "пристрастие" и "предпочтение" предполагают наличие конкретного объекта предпочтения; "сдвиг" и "перекос" -- отсылают скорее к физическим состояниям, а "отклонение" -- скорее к отклонению результатов от какого-то заданного значения, чем к какой-либо установке исследователя. "Склонность" скорее значит черту характера, чем какие-либо когнитивные искажения. Неплохо подходит слово "уклон" -- но оно вызывает отчетливые исторические ассоциации: "правый уклон", "левый уклон", "борьба с уклонами"...

Ближе всего слово "тенденциозность". Оно в самом деле именно про установки, находящиеся в уме человека, влияющие на его мышление (задающие ему некую тенденцию) и порождающие некие перекосы в выводах. Но всё-таки это слово редкое, и обычно, когда мы имеем в виду что-то такое -- мы говорим о "предвзятости" или "предубеждениях".

И вот что интересно: если у человека есть убеждения -- это характеризует его с положительной стороны. А если у него пред-убеждения -- с негативной. Хотя и то, и другое -- это существующие априори (т.е. до конкретного решения), идеи-представления и ориентации: надежды, опасения, симпатии, антипатии. Но как тогда получается, что "убеждения" -- это хорошо, а "предубеждения" -- плохо?

Очевидный ответ в том, что убеждения -- всегда "за" что-то, а предубеждения -- всегда против кого-то (или чего-то). Убеждения как правило состоят либо в приверженности некоему социальному проекту (например, коммунистические убеждения, либеральные убеждения); или же означают уверенность в ценности каких-то стандартов поведения (тогда говорят о порядочности, или принципах).

Несмотря на всю разницу между тем и другим, в конечном счете речь идёт о разных способах достижения общего блага: в одном случае результатом является общество, в котором будет лучше жить; в другом случае -- доверие между людьми (которое разрушают непорядочные действия), -- а в доверии, опять же, живется бесспорно лучше. Но лучше не кому-то лично, а всем, всем вместе.

Иными словами, во-первых, убеждения конструктивны. Они всегда за что-то. И, второе, они предполагают существование в мире абсолютной ценности: чего-то, что хорошо не только для кого-то лично -- но хорошо для всех, что в принципе является благом.

(Кстати, платоновская идея "блага" -- странная в том, что само благо никак не описывается, зато долго обсуждается: как это важно, чтобы у человека была идея блага -- видится с этой точки гораздо яснее. Представьте себе человека, у которого нет этой идеи. Как он себя ведёт? Он просто делает то, что в его личных интересах: это оппортунист, эгоист, карьерист и так далее. С другой стороны -- а что остаётся делать со своей жизнью, если этого компаса внутри нет?)

Предубеждения же всегда направлены против. Предубеждения -- это уверенность в негативных свойствах тех или иных людей или явлений, в их опасности, вредности, враждебности.

Убеждения подталкивают человека к "просоциальному" поведению -- к работе на общие цели, общее благо, общее благополучие. Предубеждения -- к действиям негативным, оборонительным или даже враждебным: они по-хорошему не понимают. They are the people history has warned us about.

Но у этой картины есть обратная сторона. О ней -- в следующей части.

Однако, причем здесь благородный муж?

"Благородный муж" в конфуцианской традиции — это, с одной стороны, благородный человек в прямом смысле слова: аристократ. Но, помимо классовой принадлежности, в конфуцианстве "благородный муж" — это этический идеал. И, если попытаться сформулировать его на языке европейской философии — это человек, несущий в себе овнутрённые идеи блага (ценности).

Благородный муж думает о морали и долге — но не потому, что не потому что он такой внушаемый — а потому, что у него внутри почему-то есть и воспроизводится нечто довольно удивительное: странное чувство, что в жизни есть что-то по-настоящему ценное, важное, даже великое — и оно в каком-то смысле оправдывает жизнь — даже со всем тленом, абсурдом, чернухой и проч.

Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит...
Но, видит Бог, есть музыка над нами
Дрожит вокзал от пенья аонид

Конфуцианство ставит себе задачу массового производства таких людей — видя в этом средство радикально улучшить мир. Картина в своей заострённости, конечно, утопическая, — но и не такая далёкая от жизни, как может показаться. В конце концов, известный трек Касты про "вещи на порядок выше" проникнут ровно тем же пафосом.

Иными словами — переводя уже на язык Делёза и Гваттари — если у людей вообще просто производятся внутри желания — то у благородного мужа производится, наряду со всем прочим, желание достичь некой великой великой цели: эта цель, это достижение и есть "ценности" кантианцев и "благо" Платона .

Отсюда, если вдуматься, следует не совсем очевидный вывод: человек, имеющий убеждения — т.е. конструктивную веру в то, что, придерживаясь тех или иных принципов/целей, можно существенно улучшить жизнь — это, если отбросить некоторые детали и конкретные представления о благе, неотделимые от китайской традиции, — это и есть "благородный муж". А с другой стороны, человек, который "ни во что не верит" — это и есть сяо жэнь, "мелкий человек".

Остаётся последнее: кто такие "единочаятели", которых имеет благородный муж, и не имеет "мелкий человек"?

К цитате прилагается сноска:

В подлиннике Х. ван Зайчика здесь употреблен весьма древний китайский политико-филосовский термин «тунчжи». В современном китайском он применяется в качестве обращения одного члена компартии к другому и переводится на русский язык как «товарищ». (...) китайское «тунчжи» обозначает людей, имеющих одинаковые стремления, идеалы, чаяния.

Общие ценности порождают схожие надежды, которые мы можем разделить с другими: если мы одинаково понимаем что в жизни "на порядок выше" — у нас есть шансы на совместное путешествие, общий путь.

Обратная сторона этой истины в том, что там, где есть единочаятели, — есть и "не-единочаятели": люди, которые не разделяют наших представлений о ценности. И насколько убеждения стирают границы с теми, кто близок нам по духу, — настолько же фатально они разделяют нас с теми, для кого наш идеал — чужой. И они не собираются с нами отправляться в путь — наоборот, они считают этот проект даже вредным.

Это ранит. Причем всегда довольно сильно. И здесь — под давлением дискомфорта, внутреннего конфликта — начинается хитрая алхимия смыслов. Сначала мы ищем недостатки в аргументации — и, рано или поздно, находим. Но тогда почему эти люди, в целом нам симпатичные, её поддерживают? Возможно, им не хватает каких-то знаний, или образования в целом. Может быть, у них есть какие-то предрассудки, или они находятся под влиянием чего-то или кого-то: друзей, родственников, пропаганды. А может быть, с ними по-настоящему что-то не так — т.е., попросту говоря, они плохие люди.

И вуаля: золото превратилось в свинец. Наши светлые конструктивные убеждения породили у нас негативные предубеждения против других людей — причём, вполне возможно, мы даже этого не заметили.

Словом, мне теперь кажется, что убеждения порождают предубеждения. Не то чтобы это было совсем неизбежно, но одно тянет за собой другое.

Такова, как говорится, природа ума.

Вдогонку к предыдущим двум постам. В комментах писали: а что собственно такое убеждения? Зачем нам вообще эта категория?

В чем разница между убеждениями и знаниями, например? Есть вещи, в которых мы не совсем уверены (гипотезы, догадки) и вещи, в которых мы уверены (знания). Зачем нам ещё одно слово? Только запутаемся же.

Хорошее замечание, в принципе. Но есть нюанс: убеждения — это не знания. И не догадки. Убеждения — это сущности уровня смыслов.

Здесь мне снова придется надеть "умную шляпу" и пояснить за новую категорию, которую я втащил в разговор.

Гипотеза становится знанием, когда она проверена экспериментом, — а точнее, согласно какой-то методологии, которую мы считаем надежной. Тогда догадка превращается в знание, общая формула которого такова: "дела обстоят так-то и так-то".

Знание — это всегда карта, схема. Про Ричарда Фейнмана рассказывали анекдот, как он пришел в университетскую библиотеку и попросил дать ему карту кошки. Когда библиотекарь изумился и сказал, что это называется "анатомический атлас", Фейнман пробурчал что-то в духе: "Атлас-фигатлас... Напридумывали себе умных слов. Карта — она и есть карта".

Но карты — это карты, а люди — это люди. Делёз и Гваттари жёстко, но в общем не без некоторых оснований назвали человека "желающей машиной". Машина или нет — это вопрос, но сложно спорить с тем, что человек почти всегда есть нечто желающее. Ему свойственно хотеть, а когда он чего-то хочет — свойственно к этому стремиться.

Если нет желания, даже самая точная карта ничего не даёт. При сильном желании даже отсутствие карты не мешает — иногда непонятно как — но достигать желаемого.

То есть, желания очень реальны. Сильно желающих людей невозможно остановить, не желающих — невозможно растолкать. И ни-че-го ты не сделаешь, пока они не захотят...

Менеджмент, продажи, образование, политика, психотерапия, воспитание детей и ещё огромная куча всего строится (и не может не строиться) на соотнесении своих действий с желаниями (чужими и своими) — и на умении, тем или иным способом, их изменять.

Таким образом, у человека внутри есть и карты, и желания.

Но что такое смыслы? Смыслы — это связки между знаниями ("дела обстоят так-то и так-то") и желаниями. Смысл возникает в момент, когда карта стыкуется с желанием — щёлк! — и у нас возникает идея.

Например, я знаю (или думаю, что знаю) что-то о женщинах, и я хочу нравиться женщинам. Сразу возникают смыслы! Смысл пойти в спортзал, смысл прикупить хороший костюм, смысл сделать хорошую стрижку, смысл найти хорошую работу.

Ну я пойду и сделаю. Не смогу не сделать — вот что самое главное! :)

Смыслы реальны, так же как реальны знания, и гипотезы, и желания. Просто это другой онтологический уровень. У них существуют физические корреляты, конечно (каскады нейронов в мозгу, биохимические реакции) — но "засечь" их по ним будет сложно.

Игнорировать уровень смыслов — значит гарантированно пропускать, наверное, самое главное, что направляет/детерминирует человеческое поведение.

Смыслы бывают маленькими, а бывают и глобальными — когда глобальная карта мира ("мир устроен так-то и так-то") соединяется с каким-то достаточно постоянным желанием. Именно на этом уровне возникают принципы и убеждения, о которых я писал.

Когда смысл принимает форму социального проекта ("давайте сделаем то-то и то-то, тогда мы все станем лучше/счастливее/свободнее жить") — получаются убеждения. Когда смысл принимает форму норм личного поведения ("не делай другим то, чего не хотел бы себе") — получаются принципы. Когда смысл принимает форму религиозной доктрины ("за жизнью земной будет жизнь вечная, так что главное — это к ней подготовиться, а не вот это всё") — получается вера.

Всё это не просто знания о том, что дела обстоят так-то и так-то. Без желания эти знания — всё равно что отцепленный вагон.

А мы с тобой, Сергей, технари — технарями и останемся. И от серьёзной гуманитарной науки, которая всё это раскопала, мы далеки. Но суслик-то есть, хоть мы его и не видим иногда :)

Кстати, с позиции всего сказанного становится особенно ясен смысл сакраментальной фразы: "Ну хорошо, вот сделаем мы то-то и то-то, а смысл???"

Когда мы меланхолично вопрошаем: а смысл? — речь идёт именно об этом самом. Мы как бы показываем на карту: вот, мы пойдём вот так, потом вот так, и окажемся вот здесь. А есть ли там что-то, чего нам действительно хочется? Вопрос риторический, можно не отвечать. Мы скромно, но твёрдо отказываемся тратить драгоценные, в нелегкой борьбе доставшиеся нам калории на то, чтобы эдак вот мотаться по всем ста семнадцати уровням известного бытия — и непонятно, честно говоря, зачем.

Не так давно, спустившись с перевала Каракай, мы с собратьями по походу обсуждали интересное. Перевал был последний, поэтому обсуждение шло под вкусную чачу в бутылках из-под бонаквы и турецкий кент из очень особой заначки.

И вот какой возник у нас вопрос: зачем, собственно, люди ходят в горы? Даже когда уже знают, что это трудно, мокро, а иногда даже опасно?

Прагматические соображения тут не работают. Возьмем, например, престиж. Это веско, конечно. Ради него люди много чего делают, так-то. Но люди, с которыми ты общаешься дома и на работе -- вовсе не те, с кем ты идёшь в поход. Перед кем там набирать очки? Кого очаровывать? Кому там пускать пыль в глаза? Сусликам?

В сущности, с биологической точки зрения всё это страшная глупость: тратить калории, время, деньги -- и на что? На что, спрашиваю я вас? На то, чтобы добраться из точки А в точку Б самым долгим и неудобным способом! Нет, есть пути и посложнее, конечно. То есть, и в этом какой-то компромисс. Оно и понятно: ведь люди, которые ходят в горные походы -- не мазохисты: они тоже любят тепло и комфорт. Хотя с первого взгляда, конечно, не скажешь.

Вот горячий душ например. Спустились мы, значит, доехали до Пятигорска. Стоило мне заселиться в санаторий "Искра", на углу Анисимова и Карла Маркса, -- что тут началось! Муравьиной тропой потянулись ко мне братья-однопоходники и сёстры-однопоходницы. Телефон зазвонил секретным рингтонами, в дверь раздались конспиративные стуки. "Слушай, говорят, у тебя тут помыться можно... Ты не против?"

То есть уходили в горы мы явно не от презрения к комфорту. Но зачем, зачем тогда?

И почему нам там, в горах, было так хорошо?

При всей наивной простоте вопроса -- ответа на него, по-моему, нет ни у кого.

Возможно, нам просто нужно иногда разлучаться с любимыми. Набирать дистанцию. Даже если они сделаны из жести и резины, а их внутренний мир подключен напрямую к сети водоканала. Даже в этом случае.

А уж во всех остальных -- и подавно.

Не так давно я был на одном профессиональном мероприятии. Обсуждали образование: физику, математику, инженерку — в общем, наш любимый STEM. И вот, между лафитом и клико, возник у нас небольшой заруб — о сути инженерной профессии.

Один из участников сейшена сформулировал вопрос: мол, как вы считаете, коллеги, что самое главное в работе инженера? Должна же быть какая-то самая основная мыслительная операция, вокруг которой всё крутится — и если мы её выделим, мы лучше поймём, чему нужно учить инженеров.

Если честно, у меня к такой постановке вопроса есть два нарекания. Во-первых, с чего мы взяли, что здесь можно выделить что-то одно? Один, самый главный фактор? Это совсем не гарантировано. Во-вторых, с чего мы взяли, что это именно мыслительная операция? Тоже совсем не факт. Может быть, у инженеров родинка какая-то волшебная есть — вот например в мортал-комбате последнем у всех настоящих бойцов было специальное родимое пятно. А инженера чем хуже, скажите мне, пожалуйста?

Однако, несмотря на это всё, сам вопрос мне нравится. Ибо, даже если ответа на него нет, он приятно стимулирует мозг — а это само по себе отрадно.

Просто если уж его ставить, то нужно добавить: что в ней самое главное ... и в какой форме это можно выделить?

Например, в виде главной мыслительной операции — или какого-то ключевого смысла — или особой социальной практики... (Как на контрольной по высшей математике — где решение часто начиналось с фразы: "допустим, уравнение имеет решение в виде...")

Так вот.

Коллега, искавший суть инженерства в форме мыслительной операции (Александр, привет, если читаешь! :) ), не поленился сходить к практикам и задать этот вопрос.

Практики ответили, что суть деятельности инженера — в оптимизации. Он берет существующие технические решения и ищет, что в них можно улучшить/оптимизировать. Чтобы они делали то же самое, но лучше/быстрее. Либо совмещали несколько функций (как смартфон или МФУ). Либо делали вообще совсем то же самое, но зато были дешевле, надежнее, проще в использовании и ремонте.

Но это была присказка. А сказка будет впереди.

Нас этот ответ не совсем устроил.

Да, оно разумно, вроде бы. Но в эту схему совершенно не вписываются действительно новаторские изобретения, например: лампа накаливания, радио, самолёт. Можно ли сказать, что Эдисон оптимизировал свечу, когда изобретал лампочку?

Строго говоря, на это можно ответить: "Да. Просто Эдисон оптимизировал не свечу, а прототип лампы накаливания, который уже существовал — просто очень быстро перегорал. А тот, кто придумал его — оптимизировал газовую лампу с металлическими элементами накаливания. А от газовой лампы и до свечи уже совсем недалеко".

В общем, проследить историю изобретения через промежуточные ступени — и изгнать инженера-творца из истории техники точно так же, как Бога-творца из истории мира — проследив плавный процесс эволюции форм и найдя в нужных местах недостающее звено.

Звучит клёво? Если честно, не очень. Клёво было, когда разум изгонял из мира Бога — и всякие другие средневековые суеверия — а мы с весёлым гиканьем бежали рядом, подбадривали и одобряли. А когда он и тебя самого начинает потихоньку выжимать из реальности... Становится неуютно. Тоскливо как-то. Задумываешься о жизни в такие моменты.

Однако, это было лирическое отступление, и оно закончилось.

А по существу я имею сказать вот что. Первое: в философии техники — сам чёрт ногу сломит. Второе: при моём глубочайшем уважении к этой дисциплине, которое я только что засвидетельствовал, в жизни каждого инженера есть один простой и суровый фактор, определяющий страшно многое.

А именно — state of the art.

Состояние предметной области.

Есть области зрелые — когда вокруг тебя уже много чего уже сделано — и тогда наибольший результат даёт творческое освоение существующих идей — и синтез из них чего-то нового. Пример: радиотехника где-то с 40-х по 70-е годы, когда из неё чего только не возникло: и радиолокация, и телевидение, и ЭВМ — и самая разная профессиональная и бытовая техника (от утюга до профессиональной звукозаписи).

Есть "сверх-зрелые" — когда наука выжимает последние проценты из того, что уже придумано — а придумано примерно всё. Как, например, в наши дни аэродинамика.

А есть области новаторские — когда направление только что возникло, и вокруг нет ничего или почти ничего. И тогда востребованы инженеры-новаторы, которые находят и осуществляют совсем новые идеи.

Короче, в зависимости от state of the art, инженеру нужны разные качества — разные "основные процедуры":
- изобретение (новаторские области);
- творческий синтез (зрелые области);
- оптимизация (сверхзрелые области).

И дело здесь не в том, что какое-то одно из них является метафизически самым главным. А в том, что состояние предметной области — состояние творческого ландшафта — делает выгодными и выигрышными то одни, то другие.

На этой неделе что-то не тянет меня рассказывать истории. Кажется, нужно подзарядить свой сторимёт и почитать что-нибудь хорошее. Поэтому сегодня будет неспешных размышлений пост.

В прошлом посте я невольно коснулся одной категории, которой часто пользуюсь — категории ландшафта.

У действия всегда есть субъект — но субъект всегда действует в каком-то ландшафте. State of the art — ландшафт для инженера. Рынок и стратегия конкурентов — ландшафт для коммерческой фирмы. У государств ландшафт вообще очень сложный и многомерный: тут и возможности соседей, их союзы и конфликты, и внутренние социальные процессы, и социальные процессы за рубежом, и мировая экономика, в которую все как-то вписаны.

Ландшафт — это как бы сцена, на которой действует субъект.

Субъект — это кто угодно и что угодно, обладающее целью/волей. Субъектом может быть отдельный человек (или, если использовать биологическую рамку — “особь”), сообщество, связанное общими целями/общим делом (команда, компания друзей, клика; племя, семья или клан); социальная группа, связанная общими целями и стратегиями (как массовая политическая партия — были такие в 20м веке) или общими интересами (как социальный класс — например, дворянство в России в 17м веке).

Ландшафт всегда имеет свой характер. Он благоволит одним стратегиям, и “штрафует” за другие. Субъекты — кем и чем бы они ни были — взаимодействуют многократно и, как правило, не знают, придется ли им столкнуться ещё. Но на всякий случай думают, что придется. Это заставляет их играть осторожно: Миша, не надо, нам же с ними ещё работать.

В эволюционной биологии ещё в далёких 70-х всё это безобразие стали моделировать игрой “дилемма заключенного”. Это очень удобно, потому что в реальных ситуациях субъектов на ландшафте всегда несколько. И их поведение — их стратегии по отношению друг к другу — тоже часть ландшафта. Причём, может быть, самая важная.

Кстати, забавный факт: разведка по-английски называется “intelligence” — то есть, дословно, “разумение”. Понимание субъектов, находящихся в одном с тобой ландшафте — их целей, стратегий, установок, доступных им ресурсов, внутренних и внешних отношений — невероятно расширяет твои возможности.

Во-первых, ты можешь не предпринимать действий, которые всё равно ни к чему не приведут, т.к. добрые соседи не дадут тебе довести их до конца.

Во-вторых, ты можешь с пользой для себя вступать в союзы и кооперации — потому что достаточно хорошо понимаешь другого, и что ему нужно.

В-третьих, ты можешь правильно выбирать, когда и с кем конфликтовать. Конфликт ведь крайне редко заканчивается уничтожением противника. Обычно он заканчивается, когда одна из сторон доходит до некоего предела, за которым она не может или не хочет больше продолжать. Неправильно рассчитанная “структура приоритетов” противника может очень больно посадить на жопу. Примеров в истории огромная масса.

И в-четвертых — можно практиковать что-то вроде иглоукалывания: относительно малыми воздействиями запускать на территории противника стихийные процессы, которые давно назрели и перезрели, и только нуждаются в точке кристаллизации или в каком-то толчке — как лавина, готовая сойти при первом выстреле. Противник отвлекается на сдерживание этих лавин, тратит ресурсы, дезорганизуется. А ты в это время планомерно развиваешься — и удерживаешь стратегическую инициативу. Это высший пилотаж, но тут нужно очень глубоко понимать противника — лучше даже, чем он сам.

Зато именно это приносит максимальные результаты при долгом, стратегическом соперничестве. Поэтому, кстати, у сверхдержав XX века в почёте были разные “понимательные” дисциплины: в Америке — советология, в СССР — американистика, востоковедние, арабистика.

На дворе декабрь — а значит, мы на финишной прямой. Мы едем по ней на велосипеде, который горит. И мы горим, и всё горит, и мы в аду.

В такое время как-то ни писать, ни читать особо не с руки. Поэтому я решил взять небольшие каникулы, до Нового года примерно.

Вот когда мы доедем до финиша, сядем за стол, положим в рот первую ложку оливье, выпьем бокал берёзового сока... Тогда держитесь :)