Как вы знаете, недавно я пошел учиться. Мне захотелось заглянуть в мир большого образования: где программы делают настоящие профи, а студенты, подходы и инструменты -- мощны и продвинуты. Что из этого выйдет -- посмотрим. А пока у меня родилась идея нового цикла -- как раз на учебе. Называться он будет "Заметки методиста".

Он будет про образование — а точнее, про философию образования. Историю образования. Экономику образования. Про всё понемножку. В конце концов, у Достоевского были "Дневники писателя", а у нас будут "Заметки методиста".

Почему бы и нет? :)

https://teletype.in/@vgolos/Zametki_1

В английском значение "вспоминать", "припоминать" выражается словом to recall. Это неслучайное слово. Во-первых, здесь очевиден корень call, т.е. "зов", "призыв", а во-вторых — приставка re-, означающая повторение действия. Вспоминая, мы заново-призываем какие-то впечатления прошлого, призываем их будто нечто живое — для того, чтобы снова вступить с ними в контакт.

"Вы снова здесь, изменчивые тени..." — так начинается "Фауст" Гёте. Но само это событие: явление призраков родом из прошлого — это начало любого человеческого разговора. Иначе он просто не будет человеческим, личным, относящимся лично ко мне, и через это к нам — а останется энциклопедической справкой или чем-то в таком роде.

Но это только первая фаза. Вызвав из прошлого некое впечатление со всеми его тенями — или, наоборот, некую персону-тень, и с ней весь объем связанных впечатлений — нужно найти и способ прекратить общение.

Всё это вместе можно назвать recollection -- другое английское слово для "воспоминания". Recollection -- это заново-собирание прожитого опыта, который сначала вызывается из прошлого, а затем подытоживается, собирается в какой-то обозримый итог.

https://teletype.in/@vgolos/recollection

После последней серии "Глобализации зависимости" меня несколько раз спрашивали: "Значит, зависимости -- от отчуждения? Ведь правда же, когда человек никому не нужен, ему худо -- и нужно забыться, анестезия какая-то. Кстати, я слышал, об отчуждении еще Маркс писал."

Это в любом случае довольно точное замечание. Но всё-таки: "отчуждение" и "разукорененность" -- это оно и то же?

Я долго думал над этим, и, кажется, ответ -- "нет".

Отчуждение (по Марксу) и разукорененность (по Александеру) -- это совершенно разные вещи. При этом они часто имеют общую причину, и поэтому "ходят парой" -- а там поди отдели одно от другого.

Ассоциация понятна: "разукорененность", "отчуждение" или экзистенциальная "заброшенность" -- всё равно речь об одиночестве. Об отсутствии связи с кем-то/чем-то Другим, которой... Которой нам почему-то очень не хватает.

На это указывает семантика этих слов, причем указывает однозначно. Но в том-то и дело, что Маркс работал в 19м веке, и тогда слово "отчуждение" звучало чуть-чуть иначе. Полагаю, тогда образованный человек (тем более -- немец) первым делом бы вспомнил Гегеля, который был в то время просто рок-звездой от философии. Плюс, конечно, и сам Маркс Гегеля читал и даже намеревался "перевернуть с головы на ноги". (И перевернул.)

Словом, есть все основания думать, что говоря об "отчуждении" Маркс подразумевал не отчуждение людей друг от друга, а отчуждение от человека неких его критически важных свойств.

Таких свойств, которые составляют его сущность, его человечность.

Под "отчуждением" Маркс имел в виду утрату человеком контроля над какими-то своими естественными проявлениями: например, способностью трудиться или познавать.

Например, в детстве вы любили танцевать, ходили на дискотеки, концерты, танцевали у себя в комнате. И вот вы выросли и стали профессиональным танцором. Теперь вы танцуете не по желанию, а по расписанию: у вас есть расписание концертов, и вы танцуете и репетируете только то, что входит в программу.

В этом случае произошло отчуждение: отчуждено ваше умение/способность/потребность танцевать.

То, что раньше происходило спонтанно -- в чем проявлялась и могла быть испытана свобода -- оказывается вдруг подчинено каким-то внешним требованиям, правилам, условиям. Раньше вы танцевали потому что хочется, а теперь вы танцуете потому что нужно: "требуется", "приходится", "необходимо, чтобы..."

Говорить, петь, работать, думать, познавать, кататься на скейте -- отчуждено может быть что угодно.

Если человек трудится, но при этом не решает, с кем, когда, над чем и каким способом -- это отчуждение труда. Если человек познаёт, но при этом не контролирует, что он будет изучать, когда, ради чего и с кем -- это отчуждение познания.

Такая отчужденная деятельность, конечно же, перестает радовать. А больше -- кроме свободного осуществления своих встроенных человеческих способностей -- нас почти ничто и не радует.

(Единственная реальная альтернатива -- знаменитое "купи козу! а теперь продай козу!" -- но, уверен, и это надоедает.)

Правда, только ли это способности? Действительно ли речь о "способностях"?

Вы, возможно, заметили слэшики в примере про танец: умение/способность/потребность...

Что это такое, в самом деле? Что именно отчуждается, отнимается у человека?

Способность, умение? Но ведь для нас танцевать -- это не только способность. Это и стремление, и удовольствие, и умение, и привычка, и потребность. И еще, например, отдых (и в то же время -- нагрузка). Как объединить всё это в одном слове?

(начало здесь)

Как ни странно, самым точным (хотя и несколько литературным) словом здесь будет "дар". То, что отчуждается -- это всегда дар, в смысле "способности": способность трудиться, способность познавать, способность двигаться.

У человека есть различные способности: трудиться, познавать, двигаться. Но точно так же можно сказать: "счастье трудиться", "счастье познавать", "счастье двигаться". Это почти устойчивые выражения: не фразеологизмы, но некие такие клише. Они, конечно, довольно выспренные, и всё-таки в них -- интуиция языка: в языке отражается то, что мы точно знаем: свободное проявление своих естественных способностей приносит счастье. Поэтому можно сказать: "какое счастье -- думать" и "какое счастье НЕ думать", "какая радость быть вместе" и "какой кайф быть одному", "как хорошо двигаться" или "как приятно, как немыслимо сладко -- просто полежать".

Это всё можно сказать, и главное, эти фразы нам знакомы -- именно потому что это счастье реально, потому что оно случается, потому что оно есть.

Выходит, секретный соус, который из всего делает счастье -- это просто выбор: неуловимая щепотка свободы, момент решения, самоопределение, личного решения делать что-то.

Счастье возникает, когда свободно проявляется какая-то фундаментальная человеческая способность -- какой-то "дар". Это и есть неотчужденная деятельность.

Причем же здесь разукорененность?

Мы говорили вначале, что у отчуждения и разукорененности общая причина -- поэтому они часто "ходят парой". Что это за причина?

Думаю, очевидно теперь, что это разные вещи. В случае "отчуждения" по Марксу речь об отчуждении от человека одной из составляющих его человечности: какого-то дара, входящего в большой дар жить, быть человеком. В случае "разукорененности" -- об отчуждении человека от других людей.

Когда у человека нет сообщества своих, с которым он добровольно состоит в связи, характеризуемой верностью -- вот тогда человек одинок. Это и есть разукорененность.

Речь здесь не о предрассудках или религиозных предписаниях -- речь о том, что у нас есть дар: наша способность проявлять верность -- и нам нужно кому-то его отдать. Если мы его не отдаем -- мы несчастны. Мы остро чувствуем: что-то не так, чего-то не хватает. (Не хватает связи с другими людьми.) Но отдается ЭТО только взаимно -- иначе мы ощущаем предательство, "наше сердце разбивается" (неслучайная фраза: речь не о повреждении органа -- речь о состоянии: "сердце" -- это состояние) -- и мы вновь остаемся одни.

Заметьте: одиночество наступает не когда вы перестали общаться с другом, который вас предал. Одиночество начинается в момент, когда вы об этом узнали.

В общем, с разницей понятно. В чем же общая причина?

Общая причина в том, что рациональная организация жизни (и прежде всего труда) -- неотъемлемая часть Модерна -- порождает и отчуждение, и разукорененность.

Вернее, отчуждение порождает не сама рациональность, а рациональность в том виде, в котором она существует сегодня: когда организацию труда нужно всё время совершенствовать для внешней (отчужденной) цели: для того, чтобы вписаться в рынок.

Постепенно (очень не сразу) под эту цель подминаются все стороны жизни: мы живем чтобы работать, а работа построена так, чтобы наш работодатель не вылетел с рынка.

В итоге отчуждение (и разукорененность) проникают всюду. А отчуждение и разукорененность -- порождают апатию.

Это ситуация характерна для экономически развитых стран -- и таких городов как Москва. Грубо говоря, здесь можно рассчитывать на материальную устойчивость и процветание -- но только в том случае, если ты подчиняешь свою жизнь работе. Отсюда проблемы с выгоранием, проблемы с депрессиями и -- проблемы с зависимостью.

И эти психологические симптомы мы путаем с их причинами: разукорененностью -- отсутствием связи с другими людьми, и отчуждением -- отсутствием свободы в том, что мы делаем.

P.S. Друзья! Если среди вас есть кто-то, кто разбирается в философии Маркса, я буду очень рад обсудить этот пост в комментариях. Это для меня не самая простая тема -- тем более, рядом почти непроходимый Гегель. Так что заходите на огонёк -- заодно и пообщаемся. :)

P.P.S. Вас, может быть, смущает лирический тон и лексика -- кто же так определяет научное понятие? -- но это диктует сам предмет. Когда твой феномен отчасти существует в мире субъективно переживаемого, его нельзя без остатка перевести на бесстрастный научный язык -- он просто ускользнет от понимания.

Пока пишется новая часть заметки про отчуждение и зависимость, отвлекусь на другой безумно интересный сюжет.

В отличном блоге про учебу в Кембридже появилась заметка о новом интеллектуальном тренде, связанном с понятием indigenous knowledge.

Блог ведет Соня Смыслова, замечательный педдизайнер и, кстати, наш преподаватель. Вот что она пишет:

"Еще совсем недавно мы жили в эпоху победившего рационализма, в том числе (в большинстве сфер жизни) превознося научный метод ... [но] где-то там в другой части света уже подкралась контр-волна. Не уверена, что я права, но кажется сдвиг начал происходить в де-колониальной повестке – там появилось такое понятие как indigenous knowledge (дословно переводится как знание местных, имея ввиду его локальное происхождение и использование, но это, честно говоря, какой-то не до конца точный перевод). Это как бы противопоставление научной западной парадигме, которая насаживается повсеместно как единственный верный источник познания мира. А если нет, стали задаваться вопросом ученые?"

Если вы заинтересовались, очень рекомендую прочесть заметку полностью.

Что здесь можно сказать? Что здесь хочется сказать? Боже, да целую кучу всего!!

Во-первых, само несовпадение смысла с буквальным переводом показывает, что у этого понятия есть некий подтекст: оно включает смутную идею оппозиции, намеренье опротестовать саму научную парадигму, признав ЧТО-ТО в качестве разумной, допустимой, практически жизнеспособной альтернативы научному знанию. Этим оно оспаривает у науки и сами эти категории: "знание", "разум". То есть, дух понятия, его (практический) смысл основан на противостоянии монологизму научной парадигмы.

Иначе нет никаких причин "отстраиваться" от дословного перевода. В самом деле, нет никаких сомнений, что и вьетнамский рыбак, который сплетает сеть, и австралийские охотники, добывающие крокодила, и все, все, все остальные — обладают каким-то знанием. Просто оно имеет ненаучную форму. И эта идея, представьте, отлично встраивается в научный взгляд на мир.

Ведь вообще-то то, что они делают, — исключительно сложно. Если бы за этими практиками не стояло знание, они не имели бы успеха: крокодил не добывался бы, сети рвались и так далее.

Просто посадите неподготовленных людей в каноэ, дайте им веревочные петли, отправьте на болото — и посмотрите, кто из них уплывет домой сытым: они или крокодил.

Вот эта разница — и есть indigenous knowledge.

(Но этот смысл, повторю, передается дословным переводом.)

Сомнения возникают насчет практик, основанных на общении с невидимым. Вот уж что сомнительно. Кстати, скептики есть и среди самих коренных народов: известен случай одного индейца, который стал шаманом просто из любопытства — хотя никогда не верил в то, что делает.

Если вглядеться, все архаичные практики включают в себя это общение: охотник общается с духами, земледелец ориентируется на приметы и проч. Можно ли отделить одно от другого: несомненное "коренное знание" от сомнительной мистики, не опираясь скрыто на тот резон, что сами мы в духов не верим?

Конечно можно — теоретически. Чтобы выяснить истину, достаточно было бы отправляться на охоту то совершая все нужные ритуалы, то без них — и систематически фиксировать наблюдения. Там бы и выяснилось, лет через 5-10, есть от них эффект или нет.

Но такой эксперимент, во-первых, неосуществим. А во-вторых, он был бы чудовищным покушением с точки зрения людей, которых мы исследуем. Добровольно они бы на это никогда не согласились.

На этом примере становится ясен конфликт между интересами науки и интересами тех, кого она исследует. Иногда он проявляется сильнее, иногда слабее — но потенциально он есть всегда. И в отношении к нему — самая гуманная, самая симпатичная сторона тех перемен, которые обещает тренд на признание indigenous knowledge:

"...исследуемые не должны подвергаться одностороннему наблюдению, которое извлекает выгоду только для исследователей – тот, кого исследуют, должен от этого процесса тоже получить свою пользу (не обязательно в прямом смысле выгоду, а именно ценность)."

(начало в предыдущем посте)

Причем объектом исследования может оказаться не только тот или иной коренной народ или архаичное сообщество — объектами исследования можем оказаться и мы с вами. И не просто можем — ОКАЗЫВАЕМСЯ.

"...исследуемые не должны подвергаться одностороннему наблюдению, которое извлекает выгоду только для исследователей ... Последнее вообще очень волнующий меня тезис: как через исследование создавать не только конечную пользу для, например, профессионального сообщества (или вообще себя лично /корпорации, если мы говорим про пользовательские исследования в бизнесе), но и для человека, здесь и сейчас отдающего тебе данные в широком смысле этого слова."

Действительно, возьмем для примера пользовательские исследования. В широком смысле слова: и маркетинг, и UX, и другие категории. Как применяются их результаты? Если вас исследовали, то при использовании результатов в первую очередь преследуется не ваша польза — а интерес структуры, которая заказала исследование. А он вашему интересу может быть параллелен — а может и прямо противоречить.

Например, разработка максимально аддиктивных игр и социальных сетей противоречит интересам вашего ребенка — если причислять к ним хорошее образование, например. А еще такие продукты плохо сказываются на психическом здоровье: см. статью о подростковой тревожности в TIME — там довольно много про соцсети.

Разумеется, в этих продуктах всегда есть побочная польза: дети в тик-токе учатся танцевать — здорово. И, конечно, у того, что они собой вытесняют, есть свои тёмные стороны. Но ни то ни другое не отменяет рисков. Риски остаются — а вот выбора у нас нет: хотим мы или нет, новый тик-ток разработают и запустят, и сделают максимально прилипчивым. И огромную роль в его эффективности — эффективности двоякой, когда эффективно для коммерции, но вполне возможно вредно для людей — сыграют эти исследования.

Поэтому учет интересов исследуемых — это очень, очень правильно и своевременно.

Хорошо бы, правда, не ограничиваться только коренными народами: вообще-то у жителей "обычного" мира тоже не всё гладко. Но учет их интересов — хотя бы только при проведении пользовательских исследований — потребует, как минимум, отказа от коммерческой тайны. Ведь такие исследования как правило проводятся частными структурами. При необходимости, детали их дизайна и применения легко закрываются соглашениями типа NDA. И, как говорится, — уже не предъявишь.

Дальше: проведение какой-то иной программы исследований (не коммерческой, а человеко-ориентированной) — потребует ресурсов. Ресурсы придется откуда-то брать. Откуда? Очевидно, их придется перераспределять от for-profit структур и/или государства (только там ресурсы сейчас и есть) в пользу каких-то структур non-profit, отражающих интересы широких слоёв населения.

А это... Это называется "революция". :)

В этом смысле защищать представителей коренных народов оказывается проще, чем людей "обычных".

Такой вот парадокс. Однако у тренда на признание "коренного знания" есть и другие аспекты, куда более спорные. О них поговорим в следующий раз.

Сегодня должен был выйти следующий пост про отчуждение -- но я лежу с температурой и слишком хорошо к себе отношусь, чтоб усадить себя сейчас за эту задачу. :)

Вместо этого -- и в продолжение разговора про "местных" и "местное знание" -- порекомендую вам хороший фильм: ленту "10 лодок (Ten Canoes)".

Фильм очень необычный. Примечателен сразу несколькими вещами:

Во-первых, все актёры -- настоящие австралийские аборигены. Играют они тоже австралийских аборигенов. Они все члены одного конкретного сообщества, группы охотников-собирателей народности йолнгу (Yolngu), живущей в одной пластилиновой местности болотистой местности на Севере Австралии.

Во-вторых, во время съемок они активно участвовали в процессе: в таком даже вопросе как кастинг. На пленку попало очень много деталей быта, технологий, идей, отношений -- деталей прямо из каменного века (!) -- вдумайтесь только -- воспроизведенных для нас их живыми носителями.

В-третьих, история, которую рассказывает фильм -- это, грубо говоря, семейная драма. Но это -- современным языком. На самом деле, в фильме не просто снимались настоящие "местные", настоящие аборигены, только вчера покинувшие быт и обычаи каменного века -- фильм снят так, чтобы показать историю их глазами.

Вот соперничают два брата, у одного из них похищают жену, он её ищет, в него вселяется злой дух...

В общем, получилась такая трушечка, глаз не оторвать. Если вас хоть немного интересует тема -- скромно рекомендую. Думаю, вы не пожалеете.

Кстати, они неплохо играют. Вероятно, сказалось богатое использование пантомимы в речи. Похоже, умение показывать входило в функциональную грамотность каменного века. :)

Напоследок еще пара ссылок:
- передача об этом фильме со Станиславом Дробышевским (да, Дробышевский одобряет :) )
- Немыслимой красоты сайт "12 каноэ". После того, как съемки фильма кончились, другие уже кинематографисты организовали среди йолнгу что-то вроде киношколы. Они наснимали короткометражек -- и сделали для них специальный сайт. Главы так и называются: "Предки", "Болото", "Сотворение мира" и так далее. Посмотрите -- это очень интересно!

Планируя творческую работу, мы думаем о ней так же, как о любой другой. Мы пользуемся линейным предположением: чем больше у нас будет времени, тем легче будет достичь цели. Но есть что-то в творческих занятиях — возможно, связанное, с неизвестностью, незаданностью результата — что переворачивает эту логику с ног на голову.

Именно когда времени вдоволь, начинаешь замечать разные повороты, маленькие дверки и заросшие тропинки — разные roads less traveled — те, которыми ты никогда не занялся бы, и даже вовсе не заметил, если бы времени не было вдоволь. Даже минимальное внимание к ним требует сколько-то времени: что это у нас тут? — не говоря уж о том, чтобы что-то серьезно осмыслить.

В итоге, чем больше времени у тебя ЕСТЬ, тем больше времени НУЖНО, чтобы добраться из точки A в точку B. Путь — не константа, заданная внешними обстоятельствами, а функция времени -- вернее, твоего субъективного ощущения, что времени ещё много.

(вспоминается знаменитое исследование об искривлении пространства-времени в мультике про Винни-Пуха).

Поэтому наверное так трудно писать продолжения. Словно Винни-Пух, ты карабкаешься на дерево неделю, а падаешь — три.

Пост про Маркса приводит к прочтению "Капитала", пост про "местное знание" — к работам Клиффорда Гирца, посты про зависимость — к Поланьи и Эриксону. Всё это страшно увлекательно — но о предсказуемости трудозатрат и ритмичности выдачи можно забыть.

Наверное, нужно смириться: творчество — это путешествие, а не конвейер. Его можно превратить в конвейер, в производственный процесс, навязав ему требования, заданные методом сбыта — но чем дальше заходишь по этому пути, тем больше оно превращается в отчужденный труд — такой же, как любой другой.

(Правда, многие великие книги так и появились: так писали Достоевский и Диккенс, и многие другие. Диккенсу, правда, это дорого стоило: то, что в молодости было даром, чудом слова — постепенно стало риторической техникой, блестящей, но холодной. Связано ли это с писанием на заказ — т.е. с отчужденным трудом? Не знаю. Возможно.)
(про Диккенса см. здесь, в разделе 9)

Но есть одно ограничение, без которого писать очень сложно. Это присутствие читателя, конкретного адресата по ту сторону листа. Оно спасает от необходимости говорить в пустоту, в которой никого нет; от душного вакуума, незаметно толкающего на бездарную стезю профессионального объясняльщика: человека, который всё время объясняет. Объясняет непонятно кому, непонятно зачем; объясняет, когда никто не просит ОБЪЯСНЯТЬ.

Это последнее — присутствие читателя — из тех ограничений, на которые можно опереться. Фактически, нет большего счастья, чем ощутить это присутствие — и опереться на него. Оно заменяет всё: и манию величия (представление о собственной незаурядности), и идеологию (представление о миссии литературы или пользе, которую она должна принести). Всё это заменяется простым ощущением связи, присутствия Другого:

Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я живу, и на земли мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок
В моих стихах; как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношенье

(...)

Всё, о чем я писал — были, так или иначе, проблемы мирной жизни. Когда базовые потребности удовлетворены — а особенно когда возникает ощущение, что они гарантированы — нематериальные проблемы начинают по-настоящему терзать. Я не удовлетворен своей жизнью. Я одинок. Я не понимаю, зачем живу. Все это реальные проблемы — хотя их трудно даже просто выразить — что подтверждается хотя бы тем, что они тоже могут убивать: приводя к зависимости или суициду.

Но когда мира нет, они объективно теряют значение. Как в состоянии мира и безопасности на первый план выходят нематериальные потребности — так же они отступают, когда мир и безопасность уходят.

Поэтому сейчас на первый план выходят куда более насущные, приземленные проблемы. Это всё тоже временно, но тем не менее, сейчас — так.

Я всё равно буду продолжать свои большие исследования — потому что любой вооруженный конфликт заканчивается миром (вопрос только в том, каким миром — за это всегда и идет борьба). А вместе с миром обязательно вернутся и мирные проблемы.

Но сейчас — сейчас мне хочется сказать о совсем другом. О том, что именно сейчас очень актуально, причем для всех. А именно — о том, что мировая медийная индустрия тоже переключилась на военные заказы.

Огромные машины производства образов, раньше нацеленные на формирование потребительского поведения, окончательно переходят на военный режим функционирования.

Начался этот процесс не вдруг — он шел давно и был довольно очевиден. В последние где-то лет 6 в нашу жизнь вернулись давно забытые явления: и шпиономания ("хайли лайкли", русские отравители, русские хакеры итп), и общее затягивание гаек (одна только борьба с "внутренними террористами" в США чего стоит). Я привожу западные примеры, потому что российские, думаю, вы и сами вспомните. А уж про некоторые страны СНГ я вообще молчу.

Всё это стало постоянным фоном нашей жизни. Но сейчас шутки кончились окончательно. С началом боевых действий — в нашу жизнь вошла военная пропаганда.

Большинство из нас с ней незнакомы — а ведь она в корне меняет дело. Её воздействие на нашу психику гораздо жестче. Жестче контент, интенсивнее воздействие. Правил почти совсем нет. Если во время боевых действий допустимо разрушить физическое тело противника, чтобы достичь своих целей, то психологическая война — это когда допустимо разрушить психику противника, чтобы их достичь.

(Уж про обычный обман — дезинформацию — я вообще молчу. Ещё Сунь-Цзы писал, что "война — это путь обмана" — а он знал, о чем говорил.)

Раньше таким контентом были охвачены небольшие сегменты интернета — теперь он почти везде. Его захватывают и несут огромные воронки внимания, которые затягивают и заставляют нас бесконечно скроллить ленту. И когда мы откладываем телефон, опечаленные, опустошенные и обессиленные, мы... Идем обсуждать это со знакомыми. Таким образом, заполняя картинами войны (наполовину фальсифицированными) всё своё свободное время.

В итоге, когда наше реальное я должно и дальше работать, платить за квартиру, нянчить детей и так далее — наше виртуальное я находится в зоне боевых действий. И уберечь свою кукушку от перегорания становится а) насущной и б) не самой простой задачей.

Хорошая новость в том, что эти воронки работают определенным образом. У них есть свои механизмы, которые можно застопорить, чтобы вернуть себе контроль над своими эмоциями, своим поведением и вообще.

Вот об этом сейчас и хочется написать.

Хоть я не эксперт, но с позиций общей эрудиции тоже кое-что видно. :)

Как работают "военные" новости?

Это всегда сообщения, повествующие об опасности. А такие сообщения наш мозг реагирует совершенно особым образом.

Во-первых, мы хотим знать об угрозе как можно больше, и знать первыми. Мы становимся более собранными, более внимательными, легко включаемся и запоминаем информацию. Стресс, как известно, -- это "реакция супермена": увеличенное внимание -- это её часть. Но нужно помнить, что это внимание избирательно.

Во-вторых, мы хотим рассказать об этом "своим". Предупредить тех, кем дорожим -- тем, кто нам близок, небезразличен. Естественно, нужно передать им эту информацию: что может быть важнее?

Мы хотим быть информированными, мы хотим рассказать своим. Этот простой механизм и заставляет нас бесконечно скроллить ленту, а потом бесконечно обсуждать эти новости, причем обязательно так, чтобы передать свой страх окружающим.

Потому что близких надо напугать, чтобы они выжили. :)

Известный пример про тигра (что впечатлительные предки убегали и выживали, а скептики -- нет, и нет) можно интерпретировать и так: может быть, информация, повествующая об опасности, снижает у нас критичность? Типа, сейчас убежим, а потом разберемся.
(мне это кажется вероятным, но конкретного исследования я не помню. если вы помните, кстати -- поделитесь)

Но больше того: именно этим пользуется военная пропаганда. Если говорить о ложной информации -- fake news -- то именно это её главный механизм распространения.

Особенно -- в такой ситуации. Мы чувствуем себя в опасности -- и всё время мониторим сообщения, содержащие информацию о ней. Поэтому сейчас так трудно не смотреть новости, так трудно об этом не думать.

Когда единственное, что мы можем сделать -- это поглощать информацию, мы сублимируем этим действие. Мы подписываемся на 20 каналов -- и бесконечно мониторим.

Плюс, к дофаминовому крючку добавляется адреналин. В итоге получается thrill -- особая смесь удовольствия и волнения, "острые ощущения" -- а лента новостей превращается в триллер. На этот триллер можно подсесть.

Всё это здорово расшатывает психику. Во-первых, создается ситуация постоянного длительного стресса (что очень вредно примерно для всего). Во-вторых, возникает аддиктивная динамика -- и мы бесчеловечно изнашиваем себя, выбивая из ленты хоть какое-то (сомнительное) успокоение.

И, конечно, мы поглощаем дезинформацию. И верим ей, если она правильно упакована.

Любой контент, повествующий об опасности, расширяет окно вашей доверчивости. Вы собираете информацию. Вы сфокусированы. Вы внимательны. Вас гораздо легче убедить в том, что "тигр" существует, чем в том, что это воображение. И когда вы закончите, вы побежите рассказывать своим.

На это весь расчет. :)

Кстати, эта же склонность нашей психики делает такими убедительными теории заговора. В мире есть тайное правительство -- афигееееть! Конечно об этом нужно рассказать близким. И даже социальные теории, побуждающие к активизму через образ глобальной угрозы (глобального потепления, патриархата, капитализма) -- отчасти ездят на этом топливе.

Все они производят страшилки образы опасности, а они хорошо вирусятся.

(помните истории перед отбоем? про черную руку? про заколдованную маечку, выедающую лёгкие?)

Ну а про то, что с этим делать -- придется написать еще один пост.

Как вести себя в потоке новостей, который несёт вперемешку информацию, дезинформацию, кликбейт и военную пропаганду?

Вот несколько правил, которыми я пользуюсь сам. Иногда получается лучше, иногда хуже. Но в целом эти правила мне очень помогают. При этом, повторю, я не эксперт (если бывают по этому эксперты), но — почему бы нам просто не обменяться опытом, уж сейчас-то, а?)

Да, раз по сути это инструкция, стиль местами будет такой директивный. Не принимайте на свой счет — это просто привычка: я так пишу памятки самому себе.

1. Сократите потребление.

Самый важный момент. Событий, которые действительно что-то меняют в происходящем, очень немного. Самое главное до вас, скорее всего, и так дойдет. Да, возможно, на несколько дней позже. Но, как правило, это ничего не меняет. Так что просто отпишитесь от всех новостных источников (самое лучшее) или оставьте какой-то один канал. Но лучше — именно отписаться от всего.

Но как же тогда получать информацию? См. следующий пункт.

2. Отведите время для поиска.

Отведите на поисковое поведение 1-1,5 часа где-то в середине дня. Выходите на поиск только в это время. Остальное время посвятите тому, чтобы разбираться с делами своей повседневной жизни, и отдыхать.

3. Запишите вопросы.

Сядьте с листочком и подумайте: какие у вас есть опасения? Какие есть идеи или догадки возможностях? В чем нужно разобраться с конкретными, достижимыми (рабочими, бытовыми, иными) целями? Всё запишите.

Например, так: в один список — опасения, в другой — идеи/догадки о возможностях, в третий — всё, что задано уже существующими целями. Список категорий может быть другим — главное, чтобы вам было удобно. Главное, сядьте с листочком, выключите телефон, закройте ноутбук и подумайте. И всё запишите.

4. Берите вопросы из списка и аккуратно, один за другим, расследуйте.

Вы выделили время для поиска. Вы записали вопросы. Теперь берете их по одному и гуглите. Это гораздо полезнее чтения ленты — любой ленты, даже самой надежной и доверенной. Потому что теперь ваше внимание структурировано не повесткой данного источника — а какими-то вашими потребностями, желаниями, опасениями.

Плюс, это дает конкретный результат. Такой, который можно где-то записать, а пункт вычеркнуть, почувствовав продвижение и контроль — что очень полезно в нашей ситуации. Долгий неуправляемый стресс, как известно, формирует выученную беспомощность (хотя, говорят, её не существует — но по сути это ничего не меняет). Если жизнь погрузила вас в длительный стресс — нужно его снижать. Любые практики, в которых вы чувствуете контроль и видите конкретные результаты — этому помогают.

Вот такой алгоритм. Если будете сбиваться (будете, это нормально) — просто начните сначала. Это как в медитации, если кто в теме. :) Список вопросов можно писать и переписывать — это само по себе очень помогает.

Вот что касается ажиотажа и воронок внимания. По поводу военной пропаганды — будет следующий пост.

Международные конфликты часто идут сразу в нескольких измерениях. Например, Холодная война шла в экономическом, военно-промышленном, информационно-психологическом и других измерениях. Вот и текущий глобальный конфликт, за которым мы имеем счастье наблюдать, не отличается.

Каких-то измерений у войны может и не быть, но чтобы не было информационно-психологического — это фантастика. Оно обязательно есть. То есть, одной из "территорий", одним из "объектов", за которые борются стороны, является наша психика.

Почему я говорю об "информационно-психологическом" измерении: потому что за психику воюют информацией. Цель сторон конфликта — "захватить" вашу психику: проще говоря, чтобы вы заняли сторону. И, желательно, активно. Ну а средство — это всегда информация.

Цель — формирование или изменение у вас ощущения "свой-чужой": на чьей вы стороне внутренне, какой стороне вы сочувствуете и желаете победы. Делается это информацией: видео, войсами, сториз, постами, новостями, статьями — всем-всем-всем.

Но контент — это форма, а содержание — это всегда история. Так вот будут воевать за вашу психику: станут рассказывать вам истории. :)

Кто-то будет делать это эффективнее — формируя настоящее иммерсивное шоу: используя соцсети, вовлекая ваших любимых познавательных/развлекательных блогеров итд. (Не обязательно ангажируя финансово — обычно просто через давление среды.) А кто-то — кондово и неубедительно, потому что до сих пор умеет только в линейное телевизионное повествование.

Всё это, конечно, и в мирное время происходит. Но в военное -- ставки выше, эмоции сильнее -- так что смотреть на вещи без иллюзий становится ещё сложнее. Поэтому все мы становимся уязвимы для боевого сторителлинга.

Что можно с этим сделать? Как смягчить эту уязвимость -- хотя б отчасти?

1. Страх повышает внушаемость.

Если вы чувствуете, что от какой-то новости вас "повело": вы почувствовали волнение, мандраж итд -- сделайте две вещи. Во-первых, немедленно закройте ленту. Сделайте перерыв, восстановите глюкозу: выпейте чаю с сахаром или что-то такое. И уже после перерыва -- проверяйте информацию.

Перерыв -- хотя бы полчаса. А в идеале, если новость пришла утром -- проверяйте вечером. Если новость пришла вечером -- проверяйте утром. В лес она не убежит, плюс, может, появится новая информация по этому случаю. Это требует выдержки, но со временем войдет в привычку.

Почему так: информация об опасности запускает специальное поисковое поведение. Мы ищем максимум информации об угрозе, причем больше верим подтверждениям, чем опровержениям. Поэтому если побежать проверять сразу -- вы просто не поверите никаким опровержениям, какими бы железобетонными они не были. И если эта новость -- фейк, поздравляю: вы его заглотили.

2. Особо опасен в этом смысле шок-контент, 18+ и тому подобное. Убитые, раненые, пленные, всякий трэш, звонки матери с телефона убитого бойца. Кто бы вам такое ни показывал -- скорее всего, он играет с вашими чувствами. Любое сильное чувство -- включая гнев, негодование, возмущение -- гипногенно, т.е. резко повышает внушаемость.

3. На новостной адреналин можно подсесть. Возможно, это уже произошло. Тогда придется потерпеть какое-то время, а потом ограничить потребление. Будет сложно, но оно того стоит.

4. Не смотрите слишком радостные новости. Обе стороны работают не только по чужим, но и "по своим", подкармливая их позитивной, обнадеживающей информацией. Скорее всего, она неверна. Когда вы это обнаружите, наступит разочарование и апатия. Оно вам надо?

5. Официальные источники (любые) склонны к умолчанию, но сравнительно редко прямо сообщают ложь. Вот эвфемизмы, умолчания, игнорирование неудобной информации -- это их тема. А это -- нет. Не потому что они такие честные, а потому что репутационные издержки от сообщения ложной информации достаточно велики. Зачем идти на этот риск? Дезу можно запустить через какого-нибудь эксперта или новостной сайт.

6. Информация из первых рук -- ценная штука, но редкая. Как правило, под нее маскируется информация из вторых или третьих рук. Настоящей информацией из первых рук можно считать только информацию о том, в чем человек сам участвовал. Например, если врач скорой помощи САМ ездил на вызов и видел то-то и то-то, это информация из первых рук. Если ему рассказал коллега с другой смены -- это не из первых рук. Пересказывая вам случай, он может об этом не упомянуть. Но это уже информация из вторых рук -- то есть, по сути, просто слухи.

7. Фото и видео. Любой визуальный контент, который вы получаете, кем-то курируется. То есть, фильтруется, подается, комментируется. Тот, кто снимает, выбирает, что снимать. Тот, кто выкладывает, выбирает, с какими словами запостить видео. И, главное, постить ли его вообще -- или нет. Нужно держать это в уме: отбор визуальных свидетельств -- повсеместен, фабрикация -- тоже встречается.

8. Даже в доверенные источники может залететь фейк. Особенно в военное время. Пока разберутся, что это -- иногда проходят сутки, двое, или больше. Поэтому -- см. пункт 1.

Вот и всё, наверное. Вот, как мне кажется, что нужно иметь в виду -- ну и не забыть сформулировать вопрос: что конкретно я пытаюсь выяснить?

P.S. Что из этого всего можно вынести? Поступающая фактическая информация обильна, но ненадежна. Во многом придется просто смириться с неполнотой своего знания. Время многое покажет, но не сразу — и только тем, кому до этого будет дело . :)

А пока придется во многом опираться на логику — и тренироваться мыслить даже вот в таких условиях.

В 1922 году американский коллекционер Джордж Плимптон купил у другого коллекционера древнюю клинописную табличку. Табличке примерно четыре тысячи лет, она происходит из города Ларса. На ней в три столбика записаны числа одной известной математической последовательности: пифагоровы тройки.

Мы не знаем, что заставило писца из Ларсы записать эти числа на табличке, а его начальника – дать ему такое задание. Пифагоровы тройки – это дальний предок теоремы Пифагора: a^2 + b^2 = с^2. Если, когда строишь треугольник, числа пифагоровой тройки взять за длины сторон, треугольник будет прямоугольный. Иногда получаются красивые комбинации, когда все длины сторон – целые числа, например: 3*3 + 4*4 = 5*5. Эти комбинации – и есть пифагоровы тройки.

Эти соотношения использовались при строительстве: в месопотамских постройках встречаются треугольники, построенные по пифагоровым тройкам. Вероятно, текст на табличке из Ларсы (она получила название Plimpton 322) – это или отрывок задачника, или справочное пособие.

Похожие размышления есть в китайских древних текстах. Оформлены они по-разному: вавилоняне выписывали числа, а китайцы рисовали чертеж, который предположительно был графической иллюстрацией теоремы.

Словом, ясно: математика – вещь невероятно древняя. Существует она давно и, видимо, зародилась независимо в нескольких местах. Но эта древняя прото-математика очень сильно отличалась от математики современной.

Древняя математика – в виде прикладных расчетов, каких-то эмпирических правил и людей, которые знают правила – существует страшно давно. Отличает её от современной – и даже античной, греческой математики – одна простая вещь: отсутствие идеи строгого доказательства.

Есть и другие древние математические тексты. Это и Московский математический папирус, и папирус Ринда. Но эти тексты тоже не содержат доказательств: только задачи и решения.

Вавилонские таблички датируются вторым тысячелетием до нашей эры. Также и древнеегипетские задачники. Выходит, древняя математика существовала себе спокойно тысячи лет – а потом возникло некое событие – некий разрыв непрерывности – когда на авансцену математики вышло доказательство.

Этот момент, конечно, связан с Древней Грецией и греческими именами: Пифагора, Евклида и других. Но что его вызвало? Почему именно в это время? Почему именно это место?

Я осмелюсь предположить, что способствовали «возвышению Доказательства» совсем не математические причины. И попробую об этом рассказать – поверьте, это очень интересная история.

Эмпирическая математика древности была делом практическим. Строитель пытается вычислить пропорции; пастух считает по головам стадо; астролог пытается вычислить момент затмения; землемер вычисляет, где нужно проводить межу. Источники практической ценности очень разные (эстетический эффект; впечатлить правителя; не потерять овечку) – но кое-что их объединяет. Такие занятия требуют рабочих эмпирических правил, позволяющих выполнять задачу – и часто ставят перед математиком новые проблемы – но строгого доказательства требуют редко.

Практику, чем бы он ни занимался, нужен рабочий инструмент, позволяющий решить задачу. Не обязательно идеально – но достаточно быстро и достаточно хорошо. Отсюда, видимо, вытекает иллюстративная или справочная природа древних пособий: вам либо рисуют чертеж и предлагаю убедиться наглядно, либо просто приводят нужные сведения, как в справочнике.

Насколько это отличается от современной математики? Пытливый читатель может прийти на экзамен в родном ВУЗе и предложить преподавателю, вместо доказательства теоремы, убедиться на частных случаях: посмотрите, теорема работает. Вам, вероятно, представится случай обогатить свой словарный запас новыми интересными выражениями – но оценку хорошую вам вряд ли поставят. Потому что вы должны продемонстрировать способность правильно рассуждать – это признается самым главным, и сам механизм экзамена выражает собой это требование.

Итак, наглядность – больше не аргумент. Ни в математике, ни в других дисциплинах, которые претендуют на статус «научных», «научно обоснованных», evidence-based. Что же произошло?

А произошла простая вещь: математика из ремесленного инструмента стала аристократическим досугом.

Примерно между 600-м и 300-м годом до нашей эры где-то в пространстве от Сицилии до Анталии возникла, сложилась и завоевала популярность принципиально новая форма досуга: философия.

Что стоит в центре этой формы? Люди, имеющие свободное время, добровольно посвящают его рассмотрению какого-то вопроса. Например, «что такое любовь» (Пир), «как устроен космос» (Теэтэт), «как пишутся хорошие речи» (Федр), «что будет после смерти» (Федон).

Причем, во-первых, они не стремятся к какой-то конкретной практической цели. Во-вторых, они делают это с удовольствием – и во многом, для удовольствия. В-третьих, они добровольно готовы посвящать ей время – много времени. Столько, сколько понадобится.

Тот же Сократ регулярно говорит что-то вроде «слава богу, имярек, что мы с тобой не вынуждены работать – так что у нас есть досуг, чтобы разобраться с этим вопросом». Свободные граждане свободно проводят время – при этом соперничают, спорят, флиртуют, шутят итд – относясь собственно к философии с разной степенью серьёзности.

«Начала» Евклида в арабском переводе.

Когда садишься писать после долгого перерыва, тут уж одно из двух: либо чистый лист быстро втягивает тебя в знакомую воронку, либо – наоборот, чувствуешь себя как собака после генеральной уборки: все знакомые запахи стёрты, всё вокруг то же самое — но всё равно не то.

Я за собой давно заметил: что мне кажется важным, я могу делать только хорошо, либо никак. Этому неврозу я обязан карьерой, крепким браком и плохим сном, так что в целом я не в обиде. Но всё же — каждый раз удивляюсь, когда отличный, продуманный план, по которому просто нельзя сделать плохо, оборачивается тем, что через два-три месяца — нет ничего. Ни хорошего, ни плохого.

Когда-то я думал, что преодолел перфекционизм — когда перестал пытаться делать идеально и стал стремиться делать просто добротно. Это и впрямь было большое облегчение.

Художник! Не бойся совершенства. Ты его не достигнешь. Прими ограниченность своих способностей, и умений, и опыта. Прими и перестань выделываться — а просто делай то, что делаешь, хорошо. Но не тут-то было.

Всё равно главный враг творчества — твои собственные ожидания от себя — глядят из-за плеча скучными глазами.

И хорошо, когда не они одни.

Кьеркегор писал когда-то:

…не признавая над собой никакой силы, [человек] лишается внутренней серьёзности и может … создать лишь её видимость, когда посвящает своим опытам самые честолюбивые заботы. Но это обманчивая серьёзность: подобно тому огню, который похитил у богов Прометей, здесь у Бога похищают мысль, с которой он на нас глядит, ибо в ней и заключена серьёзность.

Кьеркегор писал давно, поэтому то, что сегодня мы называем «самореализация» он описывал кудрявой фразой «посвящать своим опытам самые честолюбивые заботы». А весомость, осмысленность действий и жизни он называет «серьёзность» (ну, или это переводчик так понял).

Мне кажется, здесь, в этом отрывке, есть что-то очень ценное, безумно точное, а именно – эта мысль о взгляде.

Если кратко: всё, что мы делаем, приобретает для нас весомость только в глазах Другого. Мы живем и несём в себе чужие взгляды, взгляды Других — взгляды, с которыми мы столкнулись, и которые нас обожгли. Которые коснулись того, чего обычно ничто не касается, и пробудили нас хотя бы на мгновение. И оставили след, впечатление. Словом, какие-то из них отпечатываются, «застревают» в нас. И с какого-то момента это не они на нас смотрят — это уже мы так на себя смотрим.

В этом смысле, у человека нет самооценки — есть только овнутрённый, почему-то проникший внутрь взгляд других. В поле которого взвешивается всё, что ты делаешь, всё, что с тобой происходит.

В этом смысле Бог — идеальный пример. И как собирательный образ, и как реальность — если допустить такую мысль — он всегда смотрит на тебя, ты живёшь в его взгляде. Волей-неволей, каждое твоё действие взвешивается перед его взглядом.

...звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

И когда мы пытаемся отнять у него эту роль — и начать сами давать оценку своим действиям — всё повисает в воздухе. Как хитрый койот из диснеевских мультиков, мы выскакиваем за край обрыва и молотим лапками в воздухе — пока не заметим, что висим в пустоте. Потому что вне взгляда Другого всё одинаково: 1000 каток в доту ничем не лучше и не хуже докторской диссертации, отвага не отличается от трусости, мудрость от глупости, талант от бездарности, глубина от пошлости, милосердие от жестокости. И совершенно непонятно, зачем жить — кроме, конечно, прямой стимуляции центров удовольствия. Но этого не советует Минздрав.

И, наверное, поэтому так многие верят в некую "высшую силу", когда полноценная религиозность — с посещением служб, соблюдением постов, таинствами и теологией — находится в упадке. Без этого всего вполне можно обойтись. А вот без этого взгляда, которым можно уравновесить невыносимую лёгкость бытия, — прожить действительно трудно.

В последнее время думаю о том, чтобы восстановить этот канал. Хотя времени конечно не хватает -- ну, как всегда -- но вообще говоря иногда почитать удаётся. И вот я подумал: а может, восстановить этот блог? Уже не замахиваясь на большие исследования, а скорее в режиме набросков, заметок на полях. Самое интересное именно там и происходит. :)

У меня есть маленькая странность.

Когда я хожу в спортзал -- каждый раз пишу жене: "Так, я сходил в зал. Столько минут того-то, столько минут того, итд. Очень качественно убился."

И так каждый раз. Как будто маленький отчет, какая-то фиксация факта.

На днях рассказывал об этом одной знакомой, и она сказала: "Вообще, это правильно -- хвалить себя за любое достижение."

И тут у меня прям перемкнуло: подождите! Подождите.

Тут есть один нюанс. :) Хвалить себя -- это как-то странно. Хвалят что? Хвалят ребёнка или собаку: good boy! Но это реплика всегда как бы сверху вниз: я тебя оцениваю, я тебя хвалю -- как будто ты вещь какая-то, предмет оценки. Словом, онтологически я несоизмеримо выше тебя: я субъект -- а ты объект. Я выношу суждения -- о тебе. Даже если суждение очень положительное, всё равно онтологическое неравенство закрепляется.

Поэтому в отношениях с детьми похвалы -- это не самая полезная штука. А хороший комплимент всегда направлен как бы чуть-чуть мимо человека: классные туфли!

А тут, прикиньте: "хвалить себя -- это правильно". Нет, это уж совсем ни в какие ворота! Какое-то раздвоение личности: я сам и онтологически выше себя, и ниже -- так получается? Я сам себе хвалитель, т.е., онтологически высшая инстанция, -- и хвалимое. Да что за чёрт! Сюр какой-то. Нет, не этого просит душа. :)

А чего хочет душа? А душа... Блин, ну конечно: праздника. Праздника просит душа!

Слово звучало идеально. Абсолютно на своём месте. Я чувствовал: да, это оно. Я праздную -- и не важно, что я пошел в зал второй раз за месяц. Всё равно. Но почему именно такая форма? Зачем мне писать эти эсэмэски? И почему их -- самих по себе -- вполне достаточно?

Ведь для правильного ощущения мне, в сущности, больше ничего не было нужно. Ни гирлянд, ни тортов, ни похвальных речей. Можно, конечно, сожрать что-нибудь вкусное -- но это не обязательно...

И тут я подумал: праздник нельзя отметить в одиночестве. Вспомнил, как это уныло, когда на праздник -- на ДР или Новый год -- никто не собрался, никто не пришел. У всех дела... Ну писец теперь. Тоска, уныние, декаданс. И с другой стороны -- если кто-то пришел -- да хотя бы кто-то один! -- как хорошо можно опраздновать!

В общем, праздник -- не праздник, если празднуешь один. :)

Кажется, в этом и есть сущность праздника: праздник -- это разделенная радость.

Где она есть -- там веет праздником. Даже если формально никакого праздника сейчас не должно быть. Где её нет, нет и праздника, -- хоть ты тресни. Хоть весь обмотайся гирляндами, хоть утыкай всё флажками, хоть взорви петарду в оливье.

Поэтому мне и нужно отправлять эти отчёты, эти вести о своих результатах другим. Но не всем подряд -- а тем, для кого они тоже важны.

Потому что они могут разделить со мной мою радость.