У передачи "Спокойной ночи, малыши!" - одной из старейших на российском телевидении - есть свой "скелет в шкафу". Все прекрасно знают поросёнка Хрюшу, а ведь это не поросёнок, а заколдованный мальчик.

С 1969 года героем передачи, наравне с щенком Филей, был мальчик Ерошка. 10 февраля 1971 года, перед самым выходом в эфир кукла Ерошки сломалась. Проблему решили, в срочном порядке найдя куклу поросёнка. Но надо было как-то объяснить детям, куда девался Ерошка. Придумали такое: злой волшебник Ухтыч превратил Ерошку в поросёнка - за плохое поведение. Планировалось, что куклу потом починят и мальчик в эфир вернётся. Однако поросёнок очень понравился зрителям, и его решили оставить в передаче. А история с превращением со временем забылась.

...ты думаешь, Сократ, будто пастухи (...) заботятся о благе овец или волов, когда откармливают их и холят, (...) Ты полагаешь, будто и в государствах правители (...) относятся к своим подданным как-то иначе, чем пастухи к овцам, (...) "Справедливое", "справедливость", "несправедливое", "несправедливость" — ты так далек от всего этого, что даже не знаешь: справедливость и справедливое — в сущности это чужое благо, это нечто, устраивающее сильнейшего, правителя, а для подневольного исполнителя это чистый вред (...)

Всего проще тебе будет это понять, если ты возьмешь несправедливость в её наиболее завершенном виде, (...) Частичное нарушение справедливости, когда его обнаружат, наказывается и покрывается величайшим позором. (...) Если же кто, мало того что лишит граждан имущества, еще и самих их поработит, обратив в невольников, — его (...) называют преуспевающим и благоденствующим, и не только его соотечественники, но и чужеземцы, именно потому, что знают: такой человек сполна осуществил несправедливость.

Ведь те, кто порицает несправедливость, не порицают совершение несправедливых поступков, они просто боятся за себя, как бы им самим не пострадать. Так-то вот, Сократ: достаточно полная несправедливость сильнее справедливости, в ней больше силы, свободы и властности, а справедливость, как я с самого начала и говорил, — это то, что пригодно сильнейшему, несправедливость же целесообразна и пригодна сама по себе.

...мы будем в состоянии правильно судить [о плодах справедливого и несправедливого поведения] только тогда, когда сравним самого справедливого человека и самого несправедливого, (...) у несправедливого человека нами не будет изъято ни одной черты несправедливости, а у справедливого — ни одной черты справедливости (...)

...пусть человек несправедливый действует наподобие искусных мастеров: (...) верным приемом в его несправедливых делах должна быть скрытность. Если его поймают, значит, он слаб. Ведь крайняя степень несправедливости — это казаться справедливым, не будучи им на самом деле. Совершенно несправедливому человеку следует изображать совершеннейшую справедливость, не лишая ее ни одной черточки; надо допустить, что тот, кто творит величайшую несправедливость, уготовит себе величайшую славу в области справедливости: если он в чем и промахнется, он сумеет поправиться; он владеет даром слова, чтобы переубедить, если раскроется что-нибудь из его несправедливых дел; он способен также применить насилие, где это требуется, потому что он обладает и мужеством, и силой, да, кроме того, приобрел себе друзей и богатство.

Представив себе таким несправедливого человека, мы в этом нашем рассуждении противопоставим ему справедливого, то есть человека простого и благородного, желающего, как сказано у Эсхила, не казаться, а быть хорошим. (...) Его следует обнажить ото всего, кроме справедливости, и сделать его полной противоположностью тому, первому человеку. Не совершая никаких несправедливостей, пусть прослывет он чрезвычайно несправедливым, чтобы тем самым подвергнуться испытанию на справедливость (...) Пусть он неизменно идет своим путем вплоть до смерти, считаясь несправедливым при жизни, хотя на самом деле он справедлив. И вот когда оба они дойдут до крайнего предела, один — справедливости, другой — несправедливости, можно будет судить, кто из них счастливее.

— Ох, дорогой Главкон, — сказал я, — крепко же ты отшлифовал для нашего суждения, словно статую, каждого из этих двоих людей!

— Постарался, как только мог, — отвечал Главкон, — а раз они таковы, (...) расположенный справедливый человек подвергнется бичеванию, пытке на дыбе, на него наложат оковы, выжгут ему глаза, а в конце концов, после всяческих мучений, его посадят на кол и он узнает, что желательно не быть, а лишь казаться справедливым. (...)

Прежде всего в его руках окажется государственная власть — (...) затем он возьмет себе жену из какой угодно семьи, (...) будет вступать в связи и общаться с кем ему угодно, да еще вдобавок из всего этого извлекать выгоду, потому что он ничуть не брезгает несправедливостью. Случится ли ему вступить в частный или в общественный спор, он возьмет верх и одолеет своих врагов, а одолев их, разбогатеет, (...) и будет чтить богов, да и кого захочет из людей, гораздо лучше, чем человек справедливый, так что, по всей вероятности, скорее ему, а не человеку справедливому пристало быть угодным богам.

Вот чем, Сократ, подкрепляется утверждение, что и со стороны богов, и со стороны людей человеку несправедливому уготована жизнь лучшая, чем справедливому.

...не знаю, чем вам помочь, и признаю своё бессилие. (...) С другой стороны, (...) я боюсь, нечестиво, присутствуя при поношении справедливости, уклоняться от помощи ей, пока ещё дышишь...

Никому из тех, кто в силах творить несправедливость, то есть кто доподлинно муж, не придет в голову заключать договоры о недопустимости творить или испытывать несправедливость — разве что он сойдет с ума (...) соблюдающие справедливость соблюдают ее из-за бессилия творить несправедливость, а не по доброй воле.

Это мы всего легче заметим, если мысленно (...) дадим полную волю любому человеку (...) творить всё, что ему угодно, и понаблюдаем, куда поведут его влечения. У людей была бы полнейшая возможность (...) творить все что угодно, если бы у них была та способность, которой, как говорят, обладал некогда Гиг, сын Лида. (...)

[У него был волшебный перстень, и] стоило только повернуть перстень камнем к ладони, Гиг делался невидимым, когда же он поворачивал его камнем наружу — видимым. (...) Если бы было два таких перстня — один на руке у человека справедливого, а другой у несправедливого, тогда, надо полагать, ни один из них не оказался бы настолько твердым, чтобы остаться в пределах справедливости (...) обладатели перстней нисколько не отличались бы друг от друга: оба они пришли бы к одному и тому же. (...)

Если человек, овладевший такою властью, не пожелает когда-либо поступить несправедливо и не притронется к чужому имуществу, все дружно скажут: "Сказочный долбоеб... Зачем его только из больницы выпустили?" он всем, кто это заметит, покажется в высшей степени жалким и неразумным, хотя люди и станут притворно хвалить его друг перед другом — из опасения, как бы самим не пострадать.