Что же касается наших поисков истины — она, конечно, недостижима. И земная, "евклидовская" её часть — и часть смысловая, высшая. Она никогда не является непосредственно (вещь в себе), только через интерфейс разных моделей и понятий — которые всегда в чем-то лгут. Но мы можем двигаться шаг за шагом — и постепенно уменьшать эту "дельту".

С "евклидовской" частью всё понятно: в этом смысле мир — довольно определенная штука, и если долго пытаться по правильной методике, ты постепенно будешь приближаться к истине. И твои теории будут постепенно сходиться к ней — как математический ряд сходится к пределу.

Нет, они никогда с ним не совпадут: на каждом шаге между членом ряда и пределом есть некоторое расстояние. И, больше того, n+1-й член может оказаться несколько дальше от истины, чем n-й... Но постепенно — через два, три, десять шагов — ты всё равно окажешься ближе, чем был, при одном условии: если ряд сходящийся.

Чтобы ряд сходился, должно выполняться два условия:
- (а) там действительно должно что-то быть: какой-то порядок, какой-то паттерн — а не случайная колбасня;
- (б) метод должен быть правильный — точнее, достаточно хороший для твоей задачи.

В естественных науках всё сводится к оттачиванию метода. А вот со смысловой частью всё сложнее: есть ли вообще у ряда предел? Бог с ним с методом — кошка-то в комнате есть или нет?

Если есть, то, в общем-то, всё хорошо. Рано или поздно мы к чему-то придём — если будем жить долго и не бросим пытаться.

Но если разумного порядка нет, или он сводится к евклидовской дичи, то наши смысловые/этические идеи — просто иллюзии, побочные продукты нашей способности обманывать себя и других. Всё! И сколько ни делай шагов-приближений, эта фигня не сойдётся к пределу — потому что предела нет.

Они все будут чем-то похожи, поскольку выполняют одну и ту же функцию: водить за нос мотивировать себя и/или других людей. В этом смысле, да, ряд сойдётся к пределу. Но в смысле семантической референции — т.е. отражения знаками какой-то реальности — никогда. Потому что предмета нет. Нечего отражать.

Счастливы те, кто искренне чувствует в обыденных вещах присутствие образа и подобия, высшего порядка, трансцендентного в имманентном. Тогда обыденное перестаёт быть обыденным, рутина перестаёт быть рутиной. Даже если ты проведешь остаток жизни в том же беличьем колесе, в котором крутишься сегодня — в этом нет большой беды, потому что благодать пронизывает всё.

Для остальных нет никакой особой надежды, никаких признаков, что в жизни что-то глобально изменится. Поменяться может многое, но это — никогда.

Для них — для нас — есть только временные облегчения.

Облегчение приносит погоня за мечтой: когда тебе кажется, что всё получается — но ровно до тех пор, пока она не сбудется.

Облегчение приносит отдых: досуг или бесцельная деятельность, над которой не довлеет никакая серьёзная цель, никакая ответственность, перед людьми или чем-то высшим — но только пока есть ощущение, что всё будет хорошо. Что мир продолжит вращаться и не сойдёт со своей оси, пока мы тут прохлаждаемся.

Облегчение приносит мысль: приятное ощущение ясности, которое она даёт — но только пока веришь, что мир постижим. Но если мир постижим — значит, он и разумен. Значит, в нем есть что-то сродное, изоморфное разуму: подходящее как замок к ключу.

Мысль утешает двумя путями: чисто созерцательным (amor Dei intellectualis) и практическим ("свобода есть следование своей природе"; надежда на разумное переустройство). Но и то, и другое зависит от того, разумен ли мир. Если нет (как, например, вселенная Лавкрафта) — то разум бесполезен, как железный ключ перед кодовым замком. Или, точнее, вообще без замка. Если вера в разумность мира исчезает, мысль тут же перестаёт утешать.

Вот три главных утешения, доступных человеку, не имеющему настоящей, серьёзной веры — реального ощущения, что благодать пронизывает всё. Они держат нас над пропастью, как ножки табуретку — а под ними, внизу, бездна нерешаемых предельных вопросов. Вопросов не теоретических, а чисто практических: что я могу знать? что я должен делать? на что я могу рассчитывать?

Эти ножки держат, и держат неплохо, пока мы опираемся на них все — пока чередуем — но горе тому, кто попытается опереться только на одну из них: она тут же перестанет держать.

Так и живём. Те из нас, кто не превратился в немцев.

К О Н Е Ц

Вот и кончился поход. Всё теперь в прошлом: и вечная борьба начал (дионисийского с растафарианским), и сумерки над рекой, и тёмный берег напротив. И звёзды, высыпанные в купол неба, будто небесный механик высыпал на стол свою кастрюлю с шурупами и ищет в этой куче нужную гайку.

И тяжёлый буй, танцующий на волнах. И недовольные змеи, медленно уползающие в реку. И бесстрашные кузнечики, малоизвестные кузенчики братьев Райт: они подпрыгивают в воздух из сухой травы — и ветер подхватывает и несёт, чтобы снова уронить в траву где-то на той стороне просёлка.

И сама эта пыльная приволжская Лета, где самозарождаются прямокрылые авиаторы (существуют ли они после своего полёта? или, как виртуальные частицы, снова растворяются в траве?) — душистая и сухая, и какая-то вечная. Наводящая на мысли о таком беспамятстве, которое сродни бессмертию.

Всё это кончилось ещё недели три назад — кончилось и, при этом, не исчезло. Больше того, всё это стало по-настоящему неуязвимо. Ему теперь вообще всё по барабану. Ведь это настоящее всё время меняется — а прошлое уже ничто не сможет изменить.

Больше писать пока неохота. Так что вот вам немного фотографий... Но скоро буду и писать. Есть у меня пара заначек.

И отдельно — Самара, любовь моя:

(фото, в основном, из музея Модерна)