Чтобы на это надеяться, нужно верить, что в каком-то смысле ты смотришь с Богом в одну сторону. Понимаешь его замысел — хотя бы несовершенно, но как-то всё-таки понимаешь. Или что потомки будут смотреть с тобой в одну сторону. Ну а если нет... Значит, ты тратишь жизнь на ерунду.

Но это нормально. Мы все рискуем потратить жизнь на глупости. Это риск — но риск великодушный. Сделать эту ставку — может быть, и есть главная человеческая свобода. Гораздо хуже, если у мира нет никакого замысла, никакого направления, никаких законов — кроме разной "евклидовской дичи", с которой всё понятно — но жить по ней нельзя же согласиться?!

О таком положении писал герр Ницше (кстати, в самом знаменитом своём отрывке, о смерти Бога):

Что содеяли мы, когда сняли цепь, соединявшую эту землю с её солнцем? Куда она теперь движется? (...) Разве можем мы теперь твердо стоять на земле — ведь мы падаем непрерывно? Назад, и в сторону, и вперед, без разбору? И существует ли ещё верх и низ? (...) Это огромное событие ещё где-то в пути, оно идет к нам — весть о нем еще не дошла до слуха людей.

Быть может быть, эти отложенные последствия — которым, как свету звезд, нужно время, чтобы до нас дойти — и есть невозможность эвдемонического счастья. Его невозможность в картине мира, где мир не имеет замысла — или чего-то подобного: верха и низа, разумной структуры, космического порядка.

А если нет эвдемонического счастья — нет и связанного с ним поведения: служения, доброты, великодушия. Нет, они не исчезнут полностью, но сожмутся до своих биологических границ: сострадание — к родственникам, взаимопомощь — к тем, что сможет помочь тебе. Словом, останется парохиальный (групповой) альтруизм — направленный на своих.

Невозможным станет то братство, которое объединяло (хотя бы потенциально) всё человечество — начиная с его мудрецов (которые всегда относились друг к другу довольно уважительно), а в перспективе — и всех вообще.

Для человека божественный замысел и разумный порядок мира — всегда будут неотличимы.

Дело вот в чем.

Разум и порядок — вообще очень родственные вещи. И не просто родственные, а даже больше. Если ехать на электричке из Жуковского в Москву, то на перегоне "Панки — Люберцы" слева на откосе высажены цветочки. Но высажены не абы как — а в форме разных таких узоров. Так вот, человек сразу видит: нет, само такое вырасти не могло. То есть, материальные элементы те же: цветочки, трава, земля. Но человек мгновенно видит: вот, это порядок.

Разумные существа выделяют в мире неслучайные паттерны — т.е. как раз те, что содержат порядок — и оставляют такие же упорядоченные следы.

Тогда разум можно считать активной формой порядка — да, неустойчивой, временной, капризной и хрупкой — зато способной к активному действию, к самочинной внутренней активности, к уменьшению энтропии. А порядок — долговременными отложениями разума, его отпечатками на устойчивых видах материи.

Т.е. разум и порядок — одно, как подвижная медуза и прикрепленный ко дну полип являются двумя фазами жизни одного существа: nemopilema nomurai или медузы Номура.

Но что есть порядок? Вот это действительно сложный вопрос. Возможно, дело в том, что здесь мы походим к границам возможностей разума. Представьте, что у вас есть отличный фотоаппарат. Очень мощный, с отличным объективом, хорошей матрицей и т.д. Что им можно сфотографировать? Да всё что угодно — кроме, конечно же, самого фотоаппарата.

Вы можете даже найти зеркало — и заснять его внешний облик — но что вы точно не сможете получить, так это снимок внутреннего устройства самого фотоаппарата. Потому что для этого его нужно будет разобрать.

Вот и с разумом такая же петрушка. Можно, при определенном искусстве, получить его портрет извне (использовать зеркало, наблюдать за другими). Но вот "сфотографировать" разумом устройство своего разума вы никогда не сможете — потому что для этого его нужно будет остановить — и от этого момента у вас как раз не останется "снимков".

Что такое порядок — неплохо видно на контрасте. Порядок — то, что принципиально отличается от своего иного: подлинно случайного, хаоса, материи без формы.

Надо, правда, сказать, что материя совсем без формы в природе не встречается. И ещё, количество порядка, которое мы видим, сильно зависит от наших знаний. Вот возьмите нефть: если смотреть исторически, это просто очень старая грязь. Ну очень, очень старая! Но человек, вооруженный знанием органической химии, может открыть целый научный институт — какой-нибудь Институт нефтехимии — и обнаружить в ней бездну порядка.

Помимо собственно химической упорядоченности (состав смеси, строение молекул, разные явления на границе фаз) — в ней будут отражаться события естественной истории, особенности местной флоры и фауны, химический состав почвы... В общем, как я уже говорил — чем больше знаешь, тем больше видишь.

Но если порядок определяется по контрасту — как иное по отношению к случайности, хаосу: паттерн вместо мешанины — то возникает другой трудный вопрос. А именно, вопрос подлинности случайного: как отличить настоящий хаос от порядка, который ты просто пока не видишь? Потому что не хватает трафаретов в голове — или, может быть, у тебя не те трафареты.

Судя по всему, никак. Человек не может иметь таких гарантий. Что он видит, то он видит — а больше он не видит ни хрена.

Нет, познание, конечно, продвигается, но в каждый конкретный момент — вот так. Человек может спрашивать:
"А почему я больше ничего не вижу? Это следствие (1) нехватки знаний (оптики, трафаретов), (2) нехватки данных —
или (3) там действительно ничего нет — просто случайная колбасня какая-то??"

Но надёжного ответа он не получит. Может, (1)... Тогда поищи другой подход. Может, (2)... Тогда собери побольше данных. А может, и (3) — тогда бросай искать чёрную кошку в тёмной комнате, когда её там нет. :)

Поэтому наш девиз — и всех разумных существ, на самом деле — "истина где-то рядом". Вот возьмите кошку. Знаете, что делает моя кошка? Она периодически проверяет все закрытые места. Всё в доме, про что она знает: это, в принципе, открывается. Подходит, просит открыть. Залезет, обнюхает — и уходит. И так раз в пару месяцев. Я долго думал: "Зачем? Что, вообще, происходит??" — и, кажется, понял: она проверяет, не завелось ли там мышей. Понятно, куда она лезет: шкафы, кладовки, полки какие-то... Как раз такие места, где могут завестись мыши.

У неё другой жизненный мир — занятия другие, и потому другие трафареты — но ситуация, фундаментально, такая же: познающий субъект всегда находится в горизонте. Внутри горизонта он что-то видит, а за горизонтом — ни фига. Но горизонт всегда можно раздвинуть...

Поэтому ему, сцуко, так интересно.

Так вот, разум — это такая штука, которая может замечать в окружающем мире порядок.

Более того, он и сам — есть активная форма порядка, ни больше ни меньше.

Но вот что важно понимать: единственный разум в распоряжении человека — человеческий*. И как бы мы ни гадали о происхождении порядка в мире, мы распознаем лишь ту его часть, которая соразмерна человеческому разуму. А что несоразмерно — не увидим.

* Да, одомашнивание животных — работа с дрессированным дельфином или дрессированной собакой — расширяет наши возможности, в том числе, возможности познавательные, но всё-таки лишь косвенно: взглянуть на мир их глазами мы не можем. То же самое относится к ИИ.

Следовательно, даже если в мире есть божественный порядок — мы не сможем отличить его от обычного. То есть, все наши реконструкции Божественного замысла будут очень человеческими. А все апелляции к непостижимости ("неисповедимы пути Господни") — могут опираться только на чистую/слепую веру — потому что непостижимое по определению в наш разум не поместится.

Следовательно, сталкиваясь с разумным порядком в мире — мы не знаем и не можем знать, божественный он или "обычный". Может, он уже давно божественный. А может, и нет. Неизвестно! Мы видим только наличие порядка. Это можно проверить — логикой, экспериментом, практикой. Но основанием такой деятельности является то, что мир разумен.

То есть, в нашем мире есть что-то, что "отвечает" разуму — подходит к нему, как замок к ключу. Мир почти без разумных оснований представить можно: это, например, вселенная Лавкрафта, где законы физики легко нарушаются по воле непостижимых человеку тёмных божеств — Ктулху, Йог-Сотота и разных других. В нем тоже есть свой порядок — сама его космология, включающая иерархию этих демонов. Но в целом это мир с принципиально меньшим уровнем порядка и постижимости (для человека) — на том и основан весь "лавкрафтианский ужас".

Отсюда мой тезис, что для человека божественный замысел — и просто некая разумная устроенность мира — принципиально неразличимы.

Теперь: очевидно, мы живем в довольно упорядоченном мире. Он имеет законы физики — именно законы, а не тенденции, как в социогуманитарных науках — обязательные, повсеместные и неизменные во времени. Это очень высокая степень порядка. Но имеет ли этот порядок смысловое измерение?

Есть ли у нас какие-то объективные основания считать добро добром, а зло — злом?

Какая музыка была... Какая музыка звучала...
Она ничуть не поучала — а лишь тихонечко звала...
Звала добро считать добром,
А хлеб считать благодеяньем...

(ссылка на песню: цыньк)

Заложено ли это в мире — или это чисто наши психологические потребности?

Вот это, на мой взгляд, вопрос на миллион.

Сейчас объясню, почему.

Дело в том, что на этом предположении держатся едва ли не все этические стратегии, вообще предписывающие человеку делать добро. Даже вроде бы пессимистические — т.е. считающие, что мир очень несовершенен и останется таким. Не только Достоевский, чей монолог про евклидовскую дичь просто эталонно схватывает проблему, но, вот, даже упомянутые в комментах стоики и Ницше — тоже держатся на этом предположении.

Сейчас попробую это доказать.

Начнем со стоиков. Стоик делает выбор вести себя как человек — то есть, порядочно, честно, конструктивно, по-доброму и т.д. — не надеясь, что из этого выйдет для него что-то хорошее. Даже наоборот! Но вот в чем дело: добро и зло для него, несомненно существуют — просто нет никаких гарантий, что добро победит — и никаких медалек тем, кто следовал добру, "свыше" не предусмотрено — даже шоколадных. Но всё равно ты выбираешь добро. — Почему? — А потому что это добро, и всё тут.

Т.е. этическая вертикаль для стоика несомненна. Мир — да, мир лежит во зле. Но одновременно вертикаль есть. Т.е. фундаментально, в структуре космоса, предусмотрен, прописан этот выбор: добро предпочтительно злу. Иначе чем был бы выбор стоика? — Чистым своеволием.

Вообще, представьте себе ситуацию. Представьте, что в мире действительно нет ничего, что позволяло бы отличить жертву во имя великой цели от жертвы во имя хер пойми чего. Вот ничего нет, совсем, реально!

Тогда вести себя как стоик — просто тупое упрямство. Потому что НЕТ ничего — ничего, что отличало бы прямодушие от коварства, верность от подлости, великодушие от скотства. Только упущенная выгода — она есть. Мог бы наебать — и не наебал. Мог бы нажиться — и не нажился. Мог бы не доверять козлу — нет, доверился... "Идиот... Зачем его только из больницы выпустили?"

Вопрос, на самом деле, не в людях, а в мире. Если мир полностью лишен благодати, если мир — это только "дурная почва" из библейской притчи про семя — т.е. такое место, где ничего хорошего никогда не прорастёт — то никто и не будет сеять "разумное, доброе, вечное". А зачем?? В таких условиях это идиотизм, и больше ничего.

Зачем мне, например, вкладываться в ребенка? Любить его, заботиться, растить? Он же тварь, понимаете — тварь, такая же как и все. Он же мне никогда не отплатит добром — да и я один раз живу! Буду лучше вести себя как папаша Карамазов.

Звучит радикально? Но если мир полностью лишен благодати — этот голос прав. Или вы думаете, вот, мир лежит во зле (вернее, мир и есть зло, и нет на нем ни одного светлого пятнышка), а ваш ребёночек — особенный?

А уж если есть это светлое пятно — то значит, мы (а) принимаем принцип морально-этической "расцветки" мира — т.е., что он не нейтрален — а во-вторых, (б) считаем, что в нем есть и что-то светлое, какой-то позитив.

То есть, нечто, что (возможно) откликнется, отзовётся — если мы бросим в него доброе семя. А значит, есть надежда, и есть смысл следовать добру.

***

Можно возразить, что стоицизм – это как раз и есть «про упорство и даже упертость». Это справедливо, с одним «но»: упорство не в чем-то случайном, а в добродетели.

А почему такой выбор?

И что, собственно, выделяет добродетель из всех остальных вещей?

Представим себе человека, который со стоическим правилам следует случайной установке. Например, не входит в двери, открывающиеся «на себя». Только «от себя».

И вот, ему нужно было прийти на свидание, но дверь в кафе открывалась «на себя» -- и он не стал входить. Ему нужно было поступить в институт – но дверь в приемную комиссию открывалась «на себя» -- и он не стал входить. Ему нужно было убежать от гопников, но калитка в заборе открывалась «на себя» – он не стал входить в неё и стоически принял побои.

Вопрос: кем бы назвали такого человека стоики? Скорее всего, просто чудаком. Признали бы они его своим? Очевидно, нет. Потому что стоицизм – это упорство в добродетели, а не абы в чем.

Но что если он считает это добродетелью? Не входить в двери, открывающиеся «на себя».

Тогда стоики попросят его обосновать такое утверждение. Что, между прочим, значит, что смысл понятия «добродетель» уже в некотором смысле фиксирован – а значит, она не сводится к чистому произволу. Если бы сводилась, то требование разумно обосновать было бы абсурдно.

Что если у него получится обосновать? Тогда получится, что правило «не входи в двери, открывающиеся "на себя"» — это действительно моральная норма, но она выводится из наблюдаемых свойств мира, выводится с помощью разума, логически. А у логики есть законы, в ней есть истинное и неистинное, есть верный и неверный ответ — и это не зависит от того, что ты хочешь и что ты решил. Значит, в этом случае полагание ценностей тоже не сводится к чистому произволу.



***

Теперь про Ницше.

Инструкция Ницше на случай смерти Бога такова: раз Бог умер, нам самим следует стать богами. Полагать ценности самостоятельно. Самим решать, что есть добро и зло — и жить в соответствии с этим решением. Можно так? — Можно. Но чтобы это поведение имело смысл, мир должен обладать определенными свойствами. Сейчас поясню.

Ценности, в этом случае, полагаются личным выбором. Но вот в чем вопрос: есть ли ограничения на этот выбор? Есть ли в мире какие-то объективные направляющие, позволяющие отличить один вариант выбора от другого?

Ценности, в этом случае, полагаются личным выбором. Но вот в чем вопрос: есть ли ограничения на этот выбор? Есть ли в мире какие-то объективные направляющие, позволяющие отличить один вариант выбора от другого? Либо так – либо все выборы ценностей безразлично-одинаковы. Ценностная система Бога Кузи эквивалентна Нагорной проповеди. Тысяча каток в доту ничем не отличается от докторской диссертации. Система папаши Карамазова не отличается от системы Януша Корчака – лишь бы оба были последовательны в своих действиях.

Если разницы нет – окей, живём по-новому. Если разница есть — то Бог, конечно, умер, но не вполне. Всё равно осталась какая-то ценностная анизотропия — неравноправность направлений — вот только ценностные вертикали теперь можно прокладывать самим.

Вот если таких направляющих нет — то добро сводится к произволу. Но тогда, во-первых, какие у нас основания называть его "добром"? К этому в итоге и пришёл Ницше: в итоге, осталась только Воля. Мир есть арена столкновения субъектов, обладающих Волей к Могуществу — а добро и зло существуют в качестве иллюзии для слабых духом. Во-вторых, тогда все варианты ценностей (добро/зло) равноправны — вернее, единственным критерием их оценки является Воля/Мощь субъекта, который их полагает. У каких более сильный субъект — те и хороши!

И тогда эвдемоническое (смысловое) поведение — либо исчезает ("думать надо о хорошем, а мочить — кого прикажут") — либо единственной подлинной ценностью является Сила. Кто сильнее — тот и прав. И ещё: кто сильнее — тот и лучше. А поскольку он лучше, потому он и прав, в борьбе за место под солнцем.

— В этом, как бы и смысл! — чтобы все хорошие победили всех плохих.
— А чем они лучше?
— Как это —"чем"? Тем, что они ЛУЧШЕ. Ну, в смысле, сильнее!

В общем, применимость этого рецепта зависит от того, поддерживает ли Что-то в мире ценностную вертикаль. Или, если не вертикаль, то хотя бы какое-то направление для неё. Как писал незабвенный Хантер Томпсон,

...[это] было главной иллюзией (...) поколения вечных калек, падших искателей, никогда не понимавших основного, старого мистического заблуждения "кислотной культуры": безнадежного предположения, исходной посылки, что кто-то-или, по крайней мере, какие-то силы — поддерживают Свет в конце туннеля.

Точно так же и с Ницше. Что-то должно поддерживать свет в конце тоннеля — иначе как ни полагай ценности, а ценностей всё равно нет. Это только какие-то твои психологические потребности — а Землю унаследуют те, у кого таких потребностей нет.

Тем временем, админ в Самаре. Эти две недели я буду спускаться по Волге под парусом, пить-курить и куражно разговаривать. :)

Писать ничего не буду — да и связи будет не везде. Но "питерский" цикл я уже дописал, посты заряжены и скоро выйдут. До конца осталось прямо совсем чуть-чуть.

А потом, чувствую, начнётся новый этап в жизни канала. Но это потом. А сначала мы отдохнём. :)

Разум — это порядок, узнающий сам себя. Но наш разум — человеческий разум. Поэтому все наши реконструкции божественного замысла будут очень человечными. А весь порядок, который мы обнаружим — всегда будет похож на замысел.

Даже то, что размышляя о порядке мы всё время используем человекопонятные и человекоразмерные метафоры: платоновский Демиург (ремесленник), христово "доброе семя / дурная почва", декартовский "Бог-часовщик". Всё это очень характерно.

Точно так же в Боге отражается человеческие представления о власти: ветхозаветный Бог похож на древневосточного деспота: Его лучше не сердить, иначе Он сотрет тебя с лица земли вполне буквально. Новозаветный — на римского господина (Dominus), владеющего, конечно, и рабами. Да, он разумный и милостивый, но, тем не менее, он господин. Бог Нового времени похож на мастера-механика (Бог как часовщик). Архитектор из "Матрицы" — уже в образе айтишника. Здесь, кстати, видно, как падает значение административной власти в Новое Время — и растет значение технологической.

Всё это отпечатки, оставленные на образе божественного историческими обстоятельствами. А точнее, чертами типичного жизненного опыта — для данного времени и места. Никуда не денешься: все наши реконструкции истины всегда будут нести эти отпечатки.

Правда, возможности разума можно расширять.

Например, если его оснастить дифференциальным исчислением (производные, интегралы, диффуры) — он может увидеть намного больше, чем тот, чей разум не оснащен, не "прошит" высшей математикой.

Если он "прошит" историей — он начинает учитывать исторический контекст, когда выносит суждения, проводить параллели — и вообще видеть происходящее в исторической перспективе: как бы в уходящей вдаль галерее из разных реалий и событий, которые все друг другу контекст. В истории, правда, есть несколько очень разных традиций/парадигм, и это будут разные прошивки.

В общем, добавляешь разуму новую прошивку — и в мире открываются новые уровни порядка.

У этого механизма, кстати, бывают сбои: астрология, нумерология, соционика... Над ними тоже любопытно поразмышлять.

Что же касается наших поисков истины — она, конечно, недостижима. И земная, "евклидовская" её часть — и часть смысловая, высшая. Она никогда не является непосредственно (вещь в себе), только через интерфейс разных моделей и понятий — которые всегда в чем-то лгут. Но мы можем двигаться шаг за шагом — и постепенно уменьшать эту "дельту".

С "евклидовской" частью всё понятно: в этом смысле мир — довольно определенная штука, и если долго пытаться по правильной методике, ты постепенно будешь приближаться к истине. И твои теории будут постепенно сходиться к ней — как математический ряд сходится к пределу.

Нет, они никогда с ним не совпадут: на каждом шаге между членом ряда и пределом есть некоторое расстояние. И, больше того, n+1-й член может оказаться несколько дальше от истины, чем n-й... Но постепенно — через два, три, десять шагов — ты всё равно окажешься ближе, чем был, при одном условии: если ряд сходящийся.

Чтобы ряд сходился, должно выполняться два условия:
- (а) там действительно должно что-то быть: какой-то порядок, какой-то паттерн — а не случайная колбасня;
- (б) метод должен быть правильный — точнее, достаточно хороший для твоей задачи.

В естественных науках всё сводится к оттачиванию метода. А вот со смысловой частью всё сложнее: есть ли вообще у ряда предел? Бог с ним с методом — кошка-то в комнате есть или нет?

Если есть, то, в общем-то, всё хорошо. Рано или поздно мы к чему-то придём — если будем жить долго и не бросим пытаться.

Но если разумного порядка нет, или он сводится к евклидовской дичи, то наши смысловые/этические идеи — просто иллюзии, побочные продукты нашей способности обманывать себя и других. Всё! И сколько ни делай шагов-приближений, эта фигня не сойдётся к пределу — потому что предела нет.

Они все будут чем-то похожи, поскольку выполняют одну и ту же функцию: водить за нос мотивировать себя и/или других людей. В этом смысле, да, ряд сойдётся к пределу. Но в смысле семантической референции — т.е. отражения знаками какой-то реальности — никогда. Потому что предмета нет. Нечего отражать.

Счастливы те, кто искренне чувствует в обыденных вещах присутствие образа и подобия, высшего порядка, трансцендентного в имманентном. Тогда обыденное перестаёт быть обыденным, рутина перестаёт быть рутиной. Даже если ты проведешь остаток жизни в том же беличьем колесе, в котором крутишься сегодня — в этом нет большой беды, потому что благодать пронизывает всё.

Для остальных нет никакой особой надежды, никаких признаков, что в жизни что-то глобально изменится. Поменяться может многое, но это — никогда.

Для них — для нас — есть только временные облегчения.

Облегчение приносит погоня за мечтой: когда тебе кажется, что всё получается — но ровно до тех пор, пока она не сбудется.

Облегчение приносит отдых: досуг или бесцельная деятельность, над которой не довлеет никакая серьёзная цель, никакая ответственность, перед людьми или чем-то высшим — но только пока есть ощущение, что всё будет хорошо. Что мир продолжит вращаться и не сойдёт со своей оси, пока мы тут прохлаждаемся.

Облегчение приносит мысль: приятное ощущение ясности, которое она даёт — но только пока веришь, что мир постижим. Но если мир постижим — значит, он и разумен. Значит, в нем есть что-то сродное, изоморфное разуму: подходящее как замок к ключу.

Мысль утешает двумя путями: чисто созерцательным (amor Dei intellectualis) и практическим ("свобода есть следование своей природе"; надежда на разумное переустройство). Но и то, и другое зависит от того, разумен ли мир. Если нет (как, например, вселенная Лавкрафта) — то разум бесполезен, как железный ключ перед кодовым замком. Или, точнее, вообще без замка. Если вера в разумность мира исчезает, мысль тут же перестаёт утешать.

Вот три главных утешения, доступных человеку, не имеющему настоящей, серьёзной веры — реального ощущения, что благодать пронизывает всё. Они держат нас над пропастью, как ножки табуретку — а под ними, внизу, бездна нерешаемых предельных вопросов. Вопросов не теоретических, а чисто практических: что я могу знать? что я должен делать? на что я могу рассчитывать?

Эти ножки держат, и держат неплохо, пока мы опираемся на них все — пока чередуем — но горе тому, кто попытается опереться только на одну из них: она тут же перестанет держать.

Так и живём. Те из нас, кто не превратился в немцев.

К О Н Е Ц

Вот и кончился поход. Всё теперь в прошлом: и вечная борьба начал (дионисийского с растафарианским), и сумерки над рекой, и тёмный берег напротив. И звёзды, высыпанные в купол неба, будто небесный механик высыпал на стол свою кастрюлю с шурупами и ищет в этой куче нужную гайку.

И тяжёлый буй, танцующий на волнах. И недовольные змеи, медленно уползающие в реку. И бесстрашные кузнечики, малоизвестные кузенчики братьев Райт: они подпрыгивают в воздух из сухой травы — и ветер подхватывает и несёт, чтобы снова уронить в траву где-то на той стороне просёлка.

И сама эта пыльная приволжская Лета, где самозарождаются прямокрылые авиаторы (существуют ли они после своего полёта? или, как виртуальные частицы, снова растворяются в траве?) — душистая и сухая, и какая-то вечная. Наводящая на мысли о таком беспамятстве, которое сродни бессмертию.

Всё это кончилось ещё недели три назад — кончилось и, при этом, не исчезло. Больше того, всё это стало по-настоящему неуязвимо. Ему теперь вообще всё по барабану. Ведь это настоящее всё время меняется — а прошлое уже ничто не сможет изменить.

Больше писать пока неохота. Так что вот вам немного фотографий... Но скоро буду и писать. Есть у меня пара заначек.