Часть 3

Забавно, но город — реальный, физический город — иногда действует как фентези-сеттинг.

Мы все знаем такие города. В Риме едят и ходят на свидания. В Нью-Йорке работают, очень спешат и ловят такси. Париж — это "праздник, который всегда с тобой".

Мне кажется, так бывает, когда возникает химия между городом и призраком. Звучит странно, да. Сейчас объясню.

Бывают какие-то странные настроения в культуре, полужелания-полупотребности, скрытые, ещё неоформленные. Нечто, чего многие могли бы хотеть — но пока не могут, потому что у этого нет образов.

Вот такие ещё-не-совсем-желания я называю "призраками". Как тот призрак Маркса и Энгельса, они "бродят по Европе" — т.е. где-то в подтексте, в трудновыразимом, невнятном — но не находят себе выражения. Потом между этим и неким местом возникает какая-то химия, какое-то соответствие, и — бац! — мы получаем город-символ, город-мечту, за которым, как за прустовской Альбертиной, стоит какой-то запрос, какая-то потребность иного рода.

Суть желания, не равная его предмету.

Про что Рим? Рим — это всегда каникулы, лето, отпуск. Не случайно фильм Вуди Аллена Билли Уайлера называется "Римские каникулы". Он не мог называться никак иначе.

Про что Нью-Йорк? Что-то про современность. Про то, чтоб как можно ближе к центру — центру всего важного. Центру, где возникает то, что потом везде будут повторять (современность).

Про что Париж? Париж — это про угар и чад кутежа. Миф Парижа сложился в Прекрасную эпоху и Интербеллум (т.е. с конца XIX века до начала Второй мировой). Тогда это был уникальный город именно в плане развлечений: город самого изысканного, самого максимального кутежа. (Любовь вписывается в эту схему на правах детали.) Именно поэтому Париж — это "праздник, который всегда с тобой".

Конечно, всё это мифы, а не реальные города. В некоем городе, в его конкретных деталях, оседает какое-то содержание коллективного бессознательного* — как кристалл из перенасыщенного раствора.

И содержание бессознательного становится содержанием культуры.

* Обычно "это" — некое желание, но бывает и наоборот: вот есть на планете такая страна: КНДР — в ней, напротив, убедительно отложился некий страх. И туры в Северную Корею... Ну, вы поняли.)

Это всё хорошо — но про что тогда Питер?

Если в Риме отдыхают, в Париже кутят, в Нью-Йорке обретают влияние... То что делают в Питере?

Лет 150 назад всем было очевидно: в Питере делают дела.

Бодрый здоровый питерец, пышущий здоровьем, не говоря уже о загаре, выглядит стилистическим нарушением. (...)
Таким, однако, петербуржец стал лишь сравнительно недавно, типажи XIX века отличались скорее своей деловитостью, подчеркнутой европейскостью.

Местной выделки, разумеется, как и сам город, — старательно желавший быть Европой, (...) давая уроки европейскости остальной империи и одновременно невротично сверяясь вовне. Столица империи не располагала к меланхолии — в ней ценилась выправка, точность, исполнительность.

Разговоры были предоставлены Москве, это там, не говоря о какой-нибудь Казани, местные, например, историки могли рассуждать «о ходе русской истории», «борьбе начал» и т. п. туманных предметах (...) в Петербурге и переехавший москвич в скором времени становился, на взгляд его оставшегося на месте собрата, более похож на «немца» — особую разновидность человеческих существ, с отсеченной метафизической потребностью (жирный шрифт мой — ВВЛ).

***

Это был Андрей Тесля, историк русской общественной мысли.

А вот что писал Виссарион Григорьевич Белинский в статье "Петербург и Москва" (1845 год):

В Петербурге все служит, все хлопочет о месте или об определении на службу. В Москве вы часто можете слышать вопрос: "чем вы занимаетесь?" в Петербурге этот вопрос решительно заменен вопросом: "где вы служите?" Слово "чиновник" в Петербурге такое же типическое, как в Москве "барин", "барыня", и т. д. Чиновник - это туземец, истый гражданин Петербурга. (...)

Петербургский житель вечно болен лихорадкою деятельности; часто он в сущности делает ничего, в отличие от москвича, который ничего не делает, но "ничего" петербургского жителя для него самого всегда есть "нечто": по крайней мере он всегда знает, из чего хлопочет.

Москвичи бог их знает, как нашли тайну все на свете делать так, как в Петербурге отдыхают или ничего не делают. В самом деле, даже визит, прогулка, обед — все это петербуржец исправляет с озабоченным видом, как будто боясь опоздать или потерять дорогое время, и на все это решается он не всегда без цели и без расчета. В Москве даже солидные люди молчат только тогда, когда спят, а юноши, особенно "подающие о себе большие надежды", говорят даже и во сне, а потом даже иногда печатают (...)

Сегодня Питер и Москва, конечно, поменялись местами. Видимо, сама перспектива успеха делает человека (в среднем) не только деятельным/хлопотливым и деловым/запаренным (это понятно) — но и сдержанным: нацеленным на эффективность в делах, а потому склонным экономить на общении, досуге — и вообще на вещах необязательных.

Начавшийся чуть ли не как военный лагерь — императорская резиденция, сопровождавшаяся неизбежно штабом, правительством и т.д. — Петербург быстро стал городом бюрократии, служебным, казённым. А вот городом общепризнанно красивым он стал значительно позже:

Петербург 1820-х годов и в материальном, и в нематериальном отношении был мало похож на теперешнюю столицу. Я не буду исчислять всех этих различий. Главные состояли в том, что многие великолепные здания, как Исаакиевский собор, Главный штаб, великокняжеские дворцы, или не существовали, или только начинали строиться. Это давало городу вид чего-то недоконченного. Притом наружность улиц и площадей утомляла однообразием; (...) целые, даже главные, улицы имели какой-то казарменный вид; вместо теперешнего бульвара Адмиралтейство было окружено каналом; посредине Невского проспекта, от Казанского до Аничкового моста, шёл бульвар для пешеходов, обсаженный тощими липами, (...) Михайловского дворца, площади, садика и улицы того же названия не было; это был пустырь, на котором сваливали со всей этой части города мусор и всякий сор. Население было наполовину меньше теперешнего; общее настроение было невеселое: это были последние годы царствования Александра I, ознаменованные затишьем Царского двора и частыми продолжительными отлучками Государя на европейские конгрессы (...)

Исторический центр стал таким, каким его знаем мы, только во второй половине XIX века (процитированный отрывок написан в 1870-х). Но дело не только в зданиях. Обратите внимание, мемуарист связывает две вещи: отлучки Александра I, затишье царского двора — и общее настроение (т.е. всего города). Это очень характерная деталь.

Достоевский называл Петербург "умышленный город". Созданный государственной волей, для выполнения государственных функций: царской резиденции, административного и военного центра. Как раз это видно по связи между состоянием царского двора — и "общим настроением" в городе. Лишь постепенно, понемногу вокруг этого центра вырос и органический город — живущий своей собственной жизнью.


***

Для многих современников Петербург был как тяжёлый сон, кафкианский кошмар, от которого не можешь проснуться. Никто, наверное, так остро не чувствовал это как Достоевский. Петербург для Достоевского — это вот такой город: из которого очень хочется уйти, но некуда.

Но время шло. Петербург перестал быть столицей. Карьерные возможности сместились в Москву, и здесь берёт начало другая фирменная петербуржская черта: питерская интеллигентность.

Любая столица стягивает на себя ресурсы — в том числе, интеллектуальные. Попросту говоря, сюда переезжают самые талантливые и/или амбициозные — а те, у кого всё получилось, здесь и остаются. И теперь, когда из города перенесли столицу — в нём осталась масса очень образованного населения.

У бывшей столицы остался интеллектуальный потенциал — причём такой, что с ним не мог сравниться ни один другой город России. Да, были и Москва, и Казань, и Харьков, и Киев — но всё же относительно Петербурга они все отставали. А новая власть пыталась максимально ускорить научно-техническое развитие страны — и потому стремилась использовать все такого рода ресурсы.

Петербургская интеллигенция хоть и поредела от потрясений Первой мировой и Гражданской — но очень многие всё-таки остались. Оказалось, совершенно закономерно, что по совокупному уровню квалификации Ленинград даёт фору любому другому городу СССР.

В результате, с переносом столицы, накопление интеллектуального потенциала не остановилось. Да, из города теперь больше уезжали — как, например, уехал в Москву Н.Н. Семёнов, ученик А.Ф. Иоффе и один из основателей МФТИ — но по-прежнему очень много приезжали. Приезжали учиться, приезжали работать. Приезжали, наверное, и просто жить.


***

Интеллигентность, просвещённость города стала его брендом — и внешним, и внутренним. Ленинградцы гордились своей интеллигентностью. Они знали, что в этом смысле они по-прежнему живут в исключительном, уникальном городе. Знание, просвещение, культура стали тем большим смыслом, вокруг которого строился новый городской миф.

Вдобавок к этому, научная интеллигенция в СССР была, конечно, привилегированной социальной группой. Зарплаты в науке — при наличии степени — были вполне неплохими, ну а если степень докторская — то уже сильно выше среднего. Плюс разные немонетарные льготы (дачи, путёвки, вот это всё). Так что к престижу духовному добавлялся престиж материальный.

Неудивительно, что у ленинградской интеллигенции— по крайней мере, в её самой устоявшейся (established) части — сложилось сознание собственной исключительности — и дополняющий его миф*. Это его эхо мы слышим в разговорах о "настоящем петербуржце". Главным признаком принадлежности стала интеллигентность поведения: тонкое чувство такта и знание этикетных норм.

* Сразу скажу: на мой взгляд, в этом нет ничего плохого. Людям нужно чем-то гордиться — и у всех есть какая-то священная история, возводящая их особые, удивительные свойства к легендарным предкам, местам или событиям.

Не совсем очевидно, но именно XX век оказался для ленинградской интеллигенции её Золотым веком. Это было не особо заметно в моменте — потому что творческий расцвет сопровождался чередой тяжелых и невыразимо тяжёлых событий: война (Первая мировая), революция и Гражданская, проработки и репрессии 30-х, Великая Отечественная, Блокада... Относительно спокойной была вторая половина, но и она была, конечно, не безоблачной.

Тем упрямее факт: когда оглядываешься назад и видишь, сколько сделано в науке ленинградцами и их учениками, масштаб поражает. Атомный проект (Курчатов, Семёнов, Иоффе*) — корнями уходит именно в ленинградскую университетскую среду. Ленинградская математическая школа (Канторович, два Перельмана (отец и сын)) — была, возможно, сильнейшей в Союзе. Медицина, океанология, полярные исследования, космос, кибернетика, электроника — везде у ленинградцев полно заслуг.
____
* Я перечисляю только знаковые фигуры, не претендуя на полноту.

Гуманитариям повезло меньше: их, как известно, заставляли везде и без всяких изменений применять некоторые теоретические схемы из XIX века, а за отклонение от них наказывали. Результаты, в целом, очень печальные — как минимум, в плане упущенных возможностей. Но даже так получилось достойно: литературоведение (Шкловский, Тынянов, Гинзбург), история (Лихачёв и множество других), фольклор и семиотика (Пропп, Лотман**), психология — и, конечно, искусствоведение: богатство культурных артефактов затребовало огромное количество профильных специалистов и учреждений, начиная с легендарного Эрмитажа.

____
** Лотман работал в Тарту, но родился и вырос в Ленинграде.




***

С Перестройкой всё опять поменялось. Материальный престиж исчез, остался только духовный — да и он-то заметно сдулся. Вполне ожидаемо, непременным атрибутом интеллигентности стали меланхолия — и некоторое высокомерие — везде и во все времена свойственные бывшим:

Петербург – город меланхолии. Все в нем располагает к этому, начиная с литературных образов вплоть до климата, накладывающего на все печать разрушения – с бледных лиц до интонации в разговоре, избегающей повышать голос, то ли вследствие воспитания, то ли из-за простуды и опасения повредить и так безнадежно ослабленные голосовые связки.

Бодрый здоровый питерец, пышущий здоровьем, не говоря уже о загаре, выглядит стилистическим нарушением. Довольство жизнью и довольство собой – неуместно, равно как и в окружающих, о чем охлаждающая интонация и сарказм не замедлят им напомнить, а тех спасти сможет лишь невосприимчивость: питерец слишком воспитан, чтобы говорить прямо, а косвенное высказывание, к его несчастью, хорошо действует лишь на таких же, как он сам. Впрочем, это позволяет различать «настоящих петербуржцев» от «ненастоящих», независимо от места их рождения (...)

Такое же настроение есть в речах потомков хлопковой аристократии американского Юга*. Былое величие рождает рессентимент; интеллектуальная культура превращает его в утонченный самоанализ. Интеллектуальная утонченность становится средством оградить свой круг от случайных людей; а свой круг — средством сохранить величие хотя бы психологически, в форме общей памяти, общих ритуалов, общих разговоров, которые чужим не понять. Чувство собственного превосходства становится убежищем, поплавком, опиумом для немногих.

___
* у которых брал интервью для книги "A Turn in the South" великолепный В.С. Найпол (V.S. Naipaul).

Что-то такое мне видится и в интеллигентской меланхолии. В Петербурге — учитывая его статус самого интеллигентного города страны — эту тенденция как под лупой: её видно подробно, в деталях, несколько преувеличенно.

Часть 4

Что же присутствует в современном Петербурге? Или, если хотите, кто?

Присутствует облик Европы — какой она предстала, нашему, внешнему взгляду. Романтическая вовлечённость (limerence) в этот образ — и в его бюргерском (круассаны! аккуратные домики!), и в державном аспекте (римские кони! и венки! и колоннады... всё будет римское! всё!!!)

Присутствует Пётр. Унаследованная им от отца длинная государственная воля. Воля России быть, несмотря на проблемы, которые никогда не заканчиваются, и поражения, порой уэ такие тяжёлые, что, кажется, всё, сливай воду, приехали.

Присутствует всякая начальственная дичь (церковь в полосочку — а почему бы и нет?!).

Присутствует дух казённый, одновременно разумно-основательный и пугающе-отвратительный, затхлый, мёртвый дух.

Присутствует русский дворянский пафос XIX века: тираноборческий, республиканский — и одновременно державный. Поражает, сколько было в этой дворянской стихии противоречий — и насколько она при этом органична.

Присутствует разночинец и студент. Неустроенный, умный и нервический. (Впрочем, не всегда такой уж и умный.)

Присутствует — но приглушенно, как сквозь вату — рядовой чиновник и военный. Самый многочисленный и самый немой. (Все эти казармы, склады...)

Присутствует — но совсем смутно — след России допетровской. Православные церкви — те, что с луковками — выглядят в этом окружении настолько чужими, что невольно напоминают о том огромном, что город собой заслоняет: бесконечные фасады больниц и училищ, лютеранские церкви, римские бюсты.

Присутствует ленинградский интеллигент и его недавний золотой век: почти весь громадный питерский музейный комплекс — это его след. Мы смотрим на Северную столицу его учёными глазами.

Присутствует современность во всей её пестроте: от мигрантов, кладущих асфальт — до Новой Голландии, превращённой в образцовое хипстерское место.

Не то, чтобы всё это было необходимым условием для двухдневной поездки. Но если начал воскрешать мертвецов — бывает трудно остановиться.



***

Стилистическая цельность города оборачивается сплошными противоречиями. Откладываешь круассан, выходишь из кафе Le Moujik — и реальность напоминает о себе. Реальность, в отличие от фентезийной вселенной, от состояния, которое наводит эстетика — никогда не является замкнутой, герметичной, целостной.


Реальность — всегда недострой. Из неё всегда тянутся нити к каким-то другим историям, и если идти по ним достаточно долго, обнаруживаешь неразрешенные конфликты, незаконченные сюжеты, нестыкуемые смыслы —и ложность любых обобщений, экстраполяций, любого вчитывания во Вселенную какого-то духа, смысла или направления.

Но делать (человеку) на этом краю Вселенной совершенно нечего — разве что любоваться её дикой красотой. И мы возвращаемся в человеческий мир, с его порядком, направлением и смыслом — да, человеческими, слишком человеческими — потому что только в нем человек может жить и действовать.

Эстетика порождает присутствие, но она же всегда тяготеет к созданию замкнутого, герметичного мира. Неподходящие элементы фильтруются и затушевываются, подходящие подчеркиваются и выделяются. Поэтому там, где эстетика, где она навевает на нас свои сны, наводит на нас свои состояния (частный случай «производящего произведения» по Мамардашвили) — там опасность обмана, очарования. Опасность подмены реального мира фентезийной вселенной по его мотивам.

Но такое «фентезирование» — априорная форма нашего понимания мира. И, как с другими априорными формами (временем, пространством и т.п.), мы одновременно ей пользуемся — и пытаемся преодолеть её ограничения.

Удачный фентезийный мир всегда замкнут. Все элементы в нем плотно подогнаны друг к другу, они поддерживают и дополняют друг друга, закрывая друг другу все «валентности». Эльфы порождают орков, ковбои — индейцев, чужие — своих (и наоборот). Если в мире есть лишний элемент, не вписанный в круговую поруку взаимного порождения, мы это чувствуем, как чувствуем нарушение симметрии.

Фентезирование истории неизбежно. Любой исторический период, если смотришь с достаточно расстояния, начинает превращаться в фентези-вселенную. Красные порождают белых, а белые — красных; прогресс порождает реакцию и так далее. Исторические фигуры и явления постепенно скрываются в тени своих драматических функций. При том, что эти функции зависят от того, как «закрутил» нарратив мастер-рассказчик.



***

Этот процесс не фатален, правда. Чем дальше мы удаляемся от событий, тем лучше их видит история. Открываются новые источники, проводится их анализ, приходят к общему знаменателю научные дискуссии. Историческая наука медленно, с трудом возвращает нам истину факта — при условии, что у неё есть достаточный авторитет, чтобы спорить с общеизвестным.

Проблема в том, что жить в истине факта невозможно. Сама по себе, она лишь евклидовская дичь, и жить по ней — да, невозможно. Даже если когда-нибудь мы восстановим истину факта во всей полноте, в тот же миг, когда мы начнем её осмыслять, мы начнем плести вокруг неё мифический нарратив. То есть, собирать новую фентезийную вселенную. Повторю, «фентезирование» — априорная форма нашего понимания истории. В истории должно быть драматическое напряжение, какой-то сквозной сюжет и, самое главное, атмосфера — за которой, на самом деле, всегда стоят и смыслы, и ценности. Этого просит душа, одной истины факта ей недостаточно.

Приезжая в эстетически богатый город, мы попадаем под удар его очарования. Старинные города, эстетически богатые города, наводят на нас состояния. Отсюда и рождаются все мифологии: что римская, что нью-йоркская, что петербургская. Они создают присутствие – но чего? Очень просто: присутствует интимное содержание мифических вселенных, какие-то их вибрации, их настроение. За этим мы и приезжаем, собственно.

Эстетическое очарование – как Матрица. Оно затягивает и удовлетворяет все ваши потребности – и ощущается это вполне реально. Только внимательность к деталям и случайное везение – церковь в полосочку, например – может помочь заметить, что что-то не так.

Загвоздка в том, что, в отличие от Матрицы, из него просто некуда выйти. Вернее, выйти из него можно, а вот переехать — некуда. И тогда, открыв неуютный, но истинный внешний мир, и узнав, что в вашем, оказывается, пересекаются параллельные прямые, 2х2 = 4,0015, а сумма углов треугольника — 181 градус, приходится вернуться в ту же самую квартирку, из которой вы с таким усилием вышли.

Чьё присутствие в Петербурге совсем не ощущается — это люди физического труда.

Странное дело: здесь возникает ощущение, что интеллектуальный труд — всё красивое, умное, утончённое — как бы живёт на отдельной планете. "Кучу дров возле мраморного палаццо", о которой когда-то писал Достоевский, давно убрали. Крейсер «Аврора» выглядит буйным демаршем деревенской родни на празднике в профессорской семье. Эстетика дворцов и театров, эстетика богатства и высокой культуры, намекающей на обильный досуг — довлеет надо всем, выдавливая чуждые элементы, насколько возможно.

Даже городской военкомат в Петербурге расположен в стильном гранитном особняке в стиле "модерн", 1903 года постройки. Как вам это понравится? Хотя красная казённая табличка с золочёными буквами казённым шрифтом, конечно, нарушает эстетику — и частично возвращает на грешную землю.

Но, в целом, Некрасовский мужик, строивший железную дорогу в знаменитом стихотворении, по-прежнему в Питере отсутствует — и даже больше, чем когда-либо. Хочется воскликнуть, вместе с некрасовским героем:

— Кто всё это построил, папенька?
— Граф Пётр Андреевич Клейнмихель, душенька!


***

Причем, кажется, такой эффект производит сама по себе концентрация культуры. Дворцы смотрят на дворцы, музеи — на музеи. Всё соединяется в органическую картину, которая субъективно, психологически, не требует никакой поддержки, никакого дополнения. Органическая замкнутость знаковой системы оборачивается тем, что из неё выпадают, вытесняются несовместимые с ней элементы.

Как не может быть правдоподобных крестьян в фентезийной вселенной с эльфами и феями — так же не может быть мужика в герметичной вселенной парадно-эстетичного Петербурга. Не может быть по эстетическим причинам: потому, что там всё волшебное — и так должно быть для целостности вселенной. Слишком много жизы – и разрушится всё, расползётся по швам как дешёвый китайский спорткостюм.

Даже вводя в неё прозу жизни, мы невольно её художественно преобразуем. Находим в ней какую-то сущность, и эстетизируем весь образ в этом ключе. Как трактирщики в фентезийных повестях. Как хоббиты у Толкина — которые, конечно, английские селяне, но сильно романтизированные.

В общем, не могло быть в Петербурге мужика. Это заявляю и на том стою крепко. Вы представляете, какая это была бы безвкусица?

Часть 5

Через пару дней после возвращения я нашел на парковке свою разбитую машину.

Обшивка задней двери скомкана как лист бумаги; левое заднее крыло промято внутрь — как будто машина втянула щёку, чтобы сделать "чпок".

Это было моё первое серьёзное ДТП — и даже его я пропустил. Авария случилась днём, пока я был на работе. Но мне повезло: на месте ДТП была камера и свидетельница — женщина со стойки какого-то хостела.

Моя машина стояла на парковке — но прямо перед этим местом дорога круто поворачивала. Правда, вылететь с поворота можно было только неплохо разогнавшись. Женщина со стойки сказала, что за рулём была какая-то бабушка. "Нда... — подумал я, — Бабуля любит скорость..."

Машину, конечно, было жалко. Ещё сильнее было жалко себя: какого хера?! Я же всё сделал правильно!

Чувство становилось сильнее по мере того, как я делал все эти незапланированные дела: съездить в ГАИ, показать машину жестянщику, оценить стоимость ущерба... Меня расстраивало даже не то, что это случилось — а то, что теперь этим нужно было заниматься.

Но делать было нечего, и я поехал в страховую.


***


В свободное от работы время она явно на чем-то торчала. Специфическая бело-синюшная кожа, крайняя худоба, мимический тик — прямо скажем, довольно говорящая внешность. Плюс ярко-алый брючный костюм, под которым предательски поблёскивал пирсинг – не совсем типичный прикид для менеджера страховой компании.

Королева дискотеки уверяла, что документы в таком виде подать нельзя: в справке о ДТП не проставлено время происшествия... Я стребовал с неё официальный запрос в ГАИ — и вышел пройтись, чтобы унять филантропию.

Последняя задача любого путешественника — вернуться домой. Слишком часто именно своя жизнь, своё место, жизнь в этом контексте — не воспринимается как в полном смысле человеческая. Неужели это всё, что меня ждёт?

Жить без амбиции, без мечты — скучно, а с мечтой — мучительно. Каждый раз, когда ломается машина, течёт стиралка, приходит какой-нибудь странный счёт, с которым нужно разбираться — впадаешь в раздрай от чувства, что теряешь время. Неприятное чувство, что ты чего-то не успеваешь, усиливается до предела — и ты впадаешь в агонию, в жуткий приступ мизантропии — готовый накричать на ребёнка, нагрубить родне, посраться со всеми на работе...

Самое стыдное в этом всём то, что если спросить себя: а ЧТО ИМЕННО я не успеваю? — не сможешь ответить внятно. Хочется то ли стать кем-то великим, то ли спасти мир... Неадекватная грандиозность этих юношеских мечтаний угнетает: вдобавок к напряжению наваливается стыд. Отчасти он отменяет нервозность, но облегчением это не назовёшь.

И вот на пике этой агонии я оказался на Преображенском кладбище. Высоченные деревья давали прохладную тень. Слева и справа толпились могильные камни — сырые, серые, слегка грязноватые. Смешиваясь с кустами и оградами, они уходили куда-то вдаль, постепенно сливаясь в вяло светящуюся изумрудную массу.

Между грудами памятников вились узкие кривые дорожки. Я прошёл мимо памятника Алексею Баталову. Вспомнились "Девять дней одного года":
— Ты бомбу делал?
— Делал. А если б мы её не сделали, не было бы у нас с тобой этого разговора, батя — и половины человечества тоже.

Памятники выглядели весомо и сдержанно — как и положено, наверное, выглядеть тому, что указывает на вечность. И всё же что-то было не так. Вдруг я понял, что разрушает образ: пыль. Пыль на них была самой обычной — такой же как на улице, на автобусной остановке, на стройке, на моей разбитой машине.

Даже смерть не давала спасения от обыденности.

И всё-таки здесь было легче. Мягкий шелест капель, разбивавшихся о кроны где-то наверху. Сырой зеленоватый полумрак. Было такое чувство, что само время поставлено на паузу. Говорят, за этим чувством люди лазят на заброшки.

Время здесь всё равно текло — но это было не то время, в котором ты работаешь, учишься, куда-то спешишь, кому-то что-то должен. Это было особое время, в котором человеческая жизнь (полностью, вообще вся) остановилась, закончилась, и поэтому твои личные дела тоже теряли смысл, как минимум — неотложность.

Вдруг из-за угла на какой-то трёхколёсной тарахтелке выехал рабочий. На багажной площадке подпрыгивала метла и ещё какие-то инструменты. Он медленно проехал мимо в своём оранжевом жилете, рассеянно улыбаясь — и скрылся за поворотом.

Тарахтенье мотора внесло какую-то новую краску. Оно как будто говорило: вот, смотри, всё нормально: кто-то работает, жизнь продолжается, ж-ж-жжж, трах-тах-тах, дзынь, быдыщ. Среди здешней резиньяции это звучало прямо как благая весть.

Я направился к выходу.

Счастье

Часть 1

Науке известно два способа определить счастье: гедонистический (как максимум удовольствия) и эвдемонический — как максимум смысла.

Обычная жизнь полна бессмысленных трудов и нерешаемых проблем. Она не соответствует нашим ожиданиям, не обещает, что исполнятся наши мечты. (Скорее всего — нет.)

Мало того, она ещё и довольно короткая. Даже если всё будет получаться, ты умрёшь в середине пути: недожив, недоделав, недолюбив — как моя морская свинка, которая умерла с недожёванным хвостиком от клубники во рту.

И если гедонистическое счастье довольно устойчиво к факту краткости жизни, то эвдемоническое — наоборот. Одно дело умереть с хвостиком от клубники во рту, и совсем другое — умереть на полуслове: не успев, не завершив, не доделав то самое, ради чего ты жил. Загвоздка в том, что как раз это-то нам гарантировано: все тех, кто хочет изменить мир к лучшему — все строители, все мечтатели, все творцы — умрут значительно раньше, чем сбудется то, ради чего они стараются.

Это прямое последствие их выбора: не просто жить, а зачем-то жить.

But you know
when the truth is told
You can get what you want
or you can just get old

You're gonna
kick off
before you even get halfway through
O-o-ooh

(песня, кстати, обалденная, если кто её не знает)

Короче, у ставки на эвдемоническое счастье — счастье как максимум смысла — есть одна большая проблема: она работает только если кто-то — или Кто-то — позаботится обо всем, когда ты умрёшь.

Эвдемоническое счастье может существовать только в свете этой надежды. Оно держится на ней, как большая картина на крепком гвозде. Держится на уповании, некоем таком сплаве надежды и доверия — миру, Богу или потомкам — в том, что он/они доведут до конца то, ради чего ты жил. Иначе поиск такого счастья может принести только одно: интенсивное и мучительное не-счастье.

Как у Экклезиаста:

И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем, потому что должен оставить его человеку, который будет после меня.
И кто знает: мудрый ли будет он, или глупый? А он будет распоряжаться всем трудом моим, которым я трудился и которым показал себя мудрым под солнцем. И это – суета!

Чтобы на это надеяться, нужно верить, что в каком-то смысле ты смотришь с Богом в одну сторону. Понимаешь его замысел — хотя бы несовершенно, но как-то всё-таки понимаешь. Или что потомки будут смотреть с тобой в одну сторону. Ну а если нет... Значит, ты тратишь жизнь на ерунду.

Но это нормально. Мы все рискуем потратить жизнь на глупости. Это риск — но риск великодушный. Сделать эту ставку — может быть, и есть главная человеческая свобода. Гораздо хуже, если у мира нет никакого замысла, никакого направления, никаких законов — кроме разной "евклидовской дичи", с которой всё понятно — но жить по ней нельзя же согласиться?!

О таком положении писал герр Ницше (кстати, в самом знаменитом своём отрывке, о смерти Бога):

Что содеяли мы, когда сняли цепь, соединявшую эту землю с её солнцем? Куда она теперь движется? (...) Разве можем мы теперь твердо стоять на земле — ведь мы падаем непрерывно? Назад, и в сторону, и вперед, без разбору? И существует ли ещё верх и низ? (...) Это огромное событие ещё где-то в пути, оно идет к нам — весть о нем еще не дошла до слуха людей.

Быть может быть, эти отложенные последствия — которым, как свету звезд, нужно время, чтобы до нас дойти — и есть невозможность эвдемонического счастья. Его невозможность в картине мира, где мир не имеет замысла — или чего-то подобного: верха и низа, разумной структуры, космического порядка.

А если нет эвдемонического счастья — нет и связанного с ним поведения: служения, доброты, великодушия. Нет, они не исчезнут полностью, но сожмутся до своих биологических границ: сострадание — к родственникам, взаимопомощь — к тем, что сможет помочь тебе. Словом, останется парохиальный (групповой) альтруизм — направленный на своих.

Невозможным станет то братство, которое объединяло (хотя бы потенциально) всё человечество — начиная с его мудрецов (которые всегда относились друг к другу довольно уважительно), а в перспективе — и всех вообще.

Для человека божественный замысел и разумный порядок мира — всегда будут неотличимы.

Дело вот в чем.

Разум и порядок — вообще очень родственные вещи. И не просто родственные, а даже больше. Если ехать на электричке из Жуковского в Москву, то на перегоне "Панки — Люберцы" слева на откосе высажены цветочки. Но высажены не абы как — а в форме разных таких узоров. Так вот, человек сразу видит: нет, само такое вырасти не могло. То есть, материальные элементы те же: цветочки, трава, земля. Но человек мгновенно видит: вот, это порядок.

Разумные существа выделяют в мире неслучайные паттерны — т.е. как раз те, что содержат порядок — и оставляют такие же упорядоченные следы.

Тогда разум можно считать активной формой порядка — да, неустойчивой, временной, капризной и хрупкой — зато способной к активному действию, к самочинной внутренней активности, к уменьшению энтропии. А порядок — долговременными отложениями разума, его отпечатками на устойчивых видах материи.

Т.е. разум и порядок — одно, как подвижная медуза и прикрепленный ко дну полип являются двумя фазами жизни одного существа: nemopilema nomurai или медузы Номура.

Но что есть порядок? Вот это действительно сложный вопрос. Возможно, дело в том, что здесь мы походим к границам возможностей разума. Представьте, что у вас есть отличный фотоаппарат. Очень мощный, с отличным объективом, хорошей матрицей и т.д. Что им можно сфотографировать? Да всё что угодно — кроме, конечно же, самого фотоаппарата.

Вы можете даже найти зеркало — и заснять его внешний облик — но что вы точно не сможете получить, так это снимок внутреннего устройства самого фотоаппарата. Потому что для этого его нужно будет разобрать.

Вот и с разумом такая же петрушка. Можно, при определенном искусстве, получить его портрет извне (использовать зеркало, наблюдать за другими). Но вот "сфотографировать" разумом устройство своего разума вы никогда не сможете — потому что для этого его нужно будет остановить — и от этого момента у вас как раз не останется "снимков".

Что такое порядок — неплохо видно на контрасте. Порядок — то, что принципиально отличается от своего иного: подлинно случайного, хаоса, материи без формы.

Надо, правда, сказать, что материя совсем без формы в природе не встречается. И ещё, количество порядка, которое мы видим, сильно зависит от наших знаний. Вот возьмите нефть: если смотреть исторически, это просто очень старая грязь. Ну очень, очень старая! Но человек, вооруженный знанием органической химии, может открыть целый научный институт — какой-нибудь Институт нефтехимии — и обнаружить в ней бездну порядка.

Помимо собственно химической упорядоченности (состав смеси, строение молекул, разные явления на границе фаз) — в ней будут отражаться события естественной истории, особенности местной флоры и фауны, химический состав почвы... В общем, как я уже говорил — чем больше знаешь, тем больше видишь.

Но если порядок определяется по контрасту — как иное по отношению к случайности, хаосу: паттерн вместо мешанины — то возникает другой трудный вопрос. А именно, вопрос подлинности случайного: как отличить настоящий хаос от порядка, который ты просто пока не видишь? Потому что не хватает трафаретов в голове — или, может быть, у тебя не те трафареты.

Судя по всему, никак. Человек не может иметь таких гарантий. Что он видит, то он видит — а больше он не видит ни хрена.

Нет, познание, конечно, продвигается, но в каждый конкретный момент — вот так. Человек может спрашивать:
"А почему я больше ничего не вижу? Это следствие (1) нехватки знаний (оптики, трафаретов), (2) нехватки данных —
или (3) там действительно ничего нет — просто случайная колбасня какая-то??"

Но надёжного ответа он не получит. Может, (1)... Тогда поищи другой подход. Может, (2)... Тогда собери побольше данных. А может, и (3) — тогда бросай искать чёрную кошку в тёмной комнате, когда её там нет. :)

Поэтому наш девиз — и всех разумных существ, на самом деле — "истина где-то рядом". Вот возьмите кошку. Знаете, что делает моя кошка? Она периодически проверяет все закрытые места. Всё в доме, про что она знает: это, в принципе, открывается. Подходит, просит открыть. Залезет, обнюхает — и уходит. И так раз в пару месяцев. Я долго думал: "Зачем? Что, вообще, происходит??" — и, кажется, понял: она проверяет, не завелось ли там мышей. Понятно, куда она лезет: шкафы, кладовки, полки какие-то... Как раз такие места, где могут завестись мыши.

У неё другой жизненный мир — занятия другие, и потому другие трафареты — но ситуация, фундаментально, такая же: познающий субъект всегда находится в горизонте. Внутри горизонта он что-то видит, а за горизонтом — ни фига. Но горизонт всегда можно раздвинуть...

Поэтому ему, сцуко, так интересно.

Так вот, разум — это такая штука, которая может замечать в окружающем мире порядок.

Более того, он и сам — есть активная форма порядка, ни больше ни меньше.

Но вот что важно понимать: единственный разум в распоряжении человека — человеческий*. И как бы мы ни гадали о происхождении порядка в мире, мы распознаем лишь ту его часть, которая соразмерна человеческому разуму. А что несоразмерно — не увидим.

* Да, одомашнивание животных — работа с дрессированным дельфином или дрессированной собакой — расширяет наши возможности, в том числе, возможности познавательные, но всё-таки лишь косвенно: взглянуть на мир их глазами мы не можем. То же самое относится к ИИ.

Следовательно, даже если в мире есть божественный порядок — мы не сможем отличить его от обычного. То есть, все наши реконструкции Божественного замысла будут очень человеческими. А все апелляции к непостижимости ("неисповедимы пути Господни") — могут опираться только на чистую/слепую веру — потому что непостижимое по определению в наш разум не поместится.

Следовательно, сталкиваясь с разумным порядком в мире — мы не знаем и не можем знать, божественный он или "обычный". Может, он уже давно божественный. А может, и нет. Неизвестно! Мы видим только наличие порядка. Это можно проверить — логикой, экспериментом, практикой. Но основанием такой деятельности является то, что мир разумен.

То есть, в нашем мире есть что-то, что "отвечает" разуму — подходит к нему, как замок к ключу. Мир почти без разумных оснований представить можно: это, например, вселенная Лавкрафта, где законы физики легко нарушаются по воле непостижимых человеку тёмных божеств — Ктулху, Йог-Сотота и разных других. В нем тоже есть свой порядок — сама его космология, включающая иерархию этих демонов. Но в целом это мир с принципиально меньшим уровнем порядка и постижимости (для человека) — на том и основан весь "лавкрафтианский ужас".

Отсюда мой тезис, что для человека божественный замысел — и просто некая разумная устроенность мира — принципиально неразличимы.

Теперь: очевидно, мы живем в довольно упорядоченном мире. Он имеет законы физики — именно законы, а не тенденции, как в социогуманитарных науках — обязательные, повсеместные и неизменные во времени. Это очень высокая степень порядка. Но имеет ли этот порядок смысловое измерение?

Есть ли у нас какие-то объективные основания считать добро добром, а зло — злом?

Какая музыка была... Какая музыка звучала...
Она ничуть не поучала — а лишь тихонечко звала...
Звала добро считать добром,
А хлеб считать благодеяньем...

(ссылка на песню: цыньк)

Заложено ли это в мире — или это чисто наши психологические потребности?

Вот это, на мой взгляд, вопрос на миллион.

Сейчас объясню, почему.

Дело в том, что на этом предположении держатся едва ли не все этические стратегии, вообще предписывающие человеку делать добро. Даже вроде бы пессимистические — т.е. считающие, что мир очень несовершенен и останется таким. Не только Достоевский, чей монолог про евклидовскую дичь просто эталонно схватывает проблему, но, вот, даже упомянутые в комментах стоики и Ницше — тоже держатся на этом предположении.

Сейчас попробую это доказать.

Начнем со стоиков. Стоик делает выбор вести себя как человек — то есть, порядочно, честно, конструктивно, по-доброму и т.д. — не надеясь, что из этого выйдет для него что-то хорошее. Даже наоборот! Но вот в чем дело: добро и зло для него, несомненно существуют — просто нет никаких гарантий, что добро победит — и никаких медалек тем, кто следовал добру, "свыше" не предусмотрено — даже шоколадных. Но всё равно ты выбираешь добро. — Почему? — А потому что это добро, и всё тут.

Т.е. этическая вертикаль для стоика несомненна. Мир — да, мир лежит во зле. Но одновременно вертикаль есть. Т.е. фундаментально, в структуре космоса, предусмотрен, прописан этот выбор: добро предпочтительно злу. Иначе чем был бы выбор стоика? — Чистым своеволием.

Вообще, представьте себе ситуацию. Представьте, что в мире действительно нет ничего, что позволяло бы отличить жертву во имя великой цели от жертвы во имя хер пойми чего. Вот ничего нет, совсем, реально!

Тогда вести себя как стоик — просто тупое упрямство. Потому что НЕТ ничего — ничего, что отличало бы прямодушие от коварства, верность от подлости, великодушие от скотства. Только упущенная выгода — она есть. Мог бы наебать — и не наебал. Мог бы нажиться — и не нажился. Мог бы не доверять козлу — нет, доверился... "Идиот... Зачем его только из больницы выпустили?"

Вопрос, на самом деле, не в людях, а в мире. Если мир полностью лишен благодати, если мир — это только "дурная почва" из библейской притчи про семя — т.е. такое место, где ничего хорошего никогда не прорастёт — то никто и не будет сеять "разумное, доброе, вечное". А зачем?? В таких условиях это идиотизм, и больше ничего.

Зачем мне, например, вкладываться в ребенка? Любить его, заботиться, растить? Он же тварь, понимаете — тварь, такая же как и все. Он же мне никогда не отплатит добром — да и я один раз живу! Буду лучше вести себя как папаша Карамазов.

Звучит радикально? Но если мир полностью лишен благодати — этот голос прав. Или вы думаете, вот, мир лежит во зле (вернее, мир и есть зло, и нет на нем ни одного светлого пятнышка), а ваш ребёночек — особенный?

А уж если есть это светлое пятно — то значит, мы (а) принимаем принцип морально-этической "расцветки" мира — т.е., что он не нейтрален — а во-вторых, (б) считаем, что в нем есть и что-то светлое, какой-то позитив.

То есть, нечто, что (возможно) откликнется, отзовётся — если мы бросим в него доброе семя. А значит, есть надежда, и есть смысл следовать добру.

***

Можно возразить, что стоицизм – это как раз и есть «про упорство и даже упертость». Это справедливо, с одним «но»: упорство не в чем-то случайном, а в добродетели.

А почему такой выбор?

И что, собственно, выделяет добродетель из всех остальных вещей?

Представим себе человека, который со стоическим правилам следует случайной установке. Например, не входит в двери, открывающиеся «на себя». Только «от себя».

И вот, ему нужно было прийти на свидание, но дверь в кафе открывалась «на себя» -- и он не стал входить. Ему нужно было поступить в институт – но дверь в приемную комиссию открывалась «на себя» -- и он не стал входить. Ему нужно было убежать от гопников, но калитка в заборе открывалась «на себя» – он не стал входить в неё и стоически принял побои.

Вопрос: кем бы назвали такого человека стоики? Скорее всего, просто чудаком. Признали бы они его своим? Очевидно, нет. Потому что стоицизм – это упорство в добродетели, а не абы в чем.