Часть 2

Вечером я взял билет на кораблик. Друзья советовали мне водную экскурсию: мол, Питер — такой город, который нужно смотреть с воды.

Мы стартовали без пяти полночь. Я думал, будут уже белые ночи, или что-то вроде того. Ничего подобного: в конце мая в Питере ночи самые нормальные. Пока я шел к причалу, начался дождь. Дождь был тёплый, не сильный, приятно обнажающий запахи. Пахло землёй и свежим асфальтом. Рядом, дымясь, продолжал работать асфальтовый каток.

Потолкавшись немного под железным навесом, мы зашли на кораблик. Дождь усилился. Недовольный, я спустился в крытую часть корабля. Там были столики — за них, как мокрые воробьи, набились люди, сбежавшие от дождя. Я быстро оглянулся и выбрал тот, где сидели четыре молодые девушки. Ладно, город с воды не увижу — ну хоть пообщаюсь приятно!

Девушки учились в РПГУ им. Герцена. Учительницы. Отмечали экзамены. Обсуждали общежития, преподавателей, зачёты. Узнав, что я работаю в айти, девушки заметно оживились. Узнав, что занимаюсь философией — испуганно замолкли. Дождь перестал. Мы поднялись наверх.

"А здесь у нас курилка! — Да-да, самая большая... Сюда все выходят, вообще все... — А вон там, за забором, стоит памятник Ушинскому! — Ой, он такой красавчик..." Кораблик шёл по Мойке. Я чувствовал себя немного на обочине: кажется, я был старше их раза в полтора, и совершенно вне контекста. Но это было приятное чувство: чувство старой коряги, медленно намокающей под тёплым дождём.

Когда стали разводить мосты, капитан включил "Imagine". Под Дворцовым мостом, в ожидании, скопилось десятка три таких корабликов, как наш. Теперь все они шли вверх по Неве, на одной скорости, словно стая.

Они шли вверх по течению, как сюрреалистические железные осетры, и казалось, они идут навстречу чему-то большому и светлому — только вот чему? Сквозь шум моторов было слышно, как волны бьют в корпуса. Чуть-чуть пахло бензином — но это не портило настроения.

Несмотря на свои диссонансы (казённое и парадное, намёки на Рим и хмурая северная погода), и даже на современную дичь (железные корабли, машины, рабочие в оранжевых жилетах), Питер — очень однородный город.

Сидя поутру в кафе Le Moujik и глядя в окошко на другой берег Фонтанки, легко представить себя в Париже. Такая же река, такие же дома, такие же круассаны. В чем, собственно, разница?

Если не выходить из центра и смотреть только на здания, здесь ещё XIX век. Конечно, именно европейский. (В Тайланде, например, тоже был XIX век. Об этом нам легко забыть и очень трудно вспомнить.) Среди этого единообразия трудно не заметить, как спотыкается взгляд на православной церкви*. Ясно видишь, что этот знак — из другой вселенной. В однородном тексте европейского города он ощущается как инородное тело.

* я имею в виду традиционную архитектуру, с луковками. К храмам, построенным на европейский манер (например, Казанский и Исаакиевский соборы) — это, конечно, не относится.

Такое же ощущение у меня было в Турции, когда среди современного города вдруг утыкаешься в мечеть. Что это? Для чего? Как оно здесь оказалось?

Но, скажем, Стамбул — очень древний город. Кривые улицы, брусчатка, остатки городской стены... Всё это — вся эта вековая пыль, все эти стёртые камни — указывают на прошлое, которое по-настоящему прошло.

В Стамбуле напряжение между разными вселенными снято присутствием тысячелетней истории, которая уже завершилась. Византийский период — завершился. Османский период — завершился. Сквозь всё сквозит такой трансцендентальный ветерок — едва заметный — и он уравнивает все элементы этой мозаики (или восточного ковра?) — уравнивает в правах, поскольку они равны перед Временем.

Он как бы подвешивает их в одном поле, в одном всегда-времени — вечно текущем, но никогда не преходящем. Как древнегреческий Океан — бесконечный простор, вмещающий всю сушу, известную и неизвестную.

Который, обратите внимание, был рекой.

В Питере всё не так. Здесь чувствуешь себя среди истории, которая ещё не завершилась. Россия в мундире стоит рядом Россией в кафтане, да так близко, что почти трётся плечами. "Вы выходите? — Нет, я дальше еду". Рядом ещё одна, в пиджаке — и ты, в толстовке и кедах.

Хотя что значит "по-настоящему прошла"? В отличие от истории политической, в истории культуры ничего по-настоящему не проходит. Культура новой эпохи всегда строит новые смыслы из старых символов — и потому, что они всем знакомы, и потому, что они семантически богаты (у них есть особая глубина, богатство тембра). В отличие от новых слов, понятий, символов — и непривычных (узнаваемости нет), и семантически плоских (нет истории использования).

Иногда кажется, что все разрывы непрерывности в истории носят мнимый характер: они реальны только на поверхности, а в глубину не идут. Просто обратите внимание, как много в советском литературном каноне текстов старой, дворянской культуры: Фонвизин, Грибоедов, Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Толстой, Тургенев... Какую роль в постсоветской культуре играет советское кино (от "Белого солнца" до "Кин-Дза-Дза"). До сих пор можно встретить людей, которые буквально разговаривают цитатами из советских фильмов.

Это при том, что декларируемый разрыв между эпохами оба раза был тотальным. Молодой Маяковский собирался сбросить Пушкина с корабля истории — но потом передумал, конечно.

Есть совсем удивительные примеры: например, коррида — судя по всему, дальний потомок ритурала тавромахии (борьбы с быком), которая попала туда вместе с финикийскими переселенцами. Борьба с быком есть, например, в "Песни о Гильгамеше" и на знаменитых фресках в Кносском дворце.

Или вот ещё: христианство, несмотря на декларируемый разрыв — что общего у Афин и Иерусалима? у академии и церкви? — переняло у античных философских школ целый ряд "фирменных" для него культурных форм: догму (основные позиции данной школы, которое нужно было разделять, чтобы быть её членом), кафедру (позицию наиболее авторитетного учителя школы на данной территории), гомилию (разъясняюще-вдохновляющую беседу на основе авторитетных текстов, нам известную как "проповедь") — и даже бороду священника (обязательный атрибут античного мудреца).

В общем, как ни отрицал Тертуллиан, общего оказалось довольно много. :)

Оттуда кафедра попала в университеты — как место распространения неких передовых (научных) идей. Вновь сместились акценты, но старая форма всё равно продолжила жить, несмотря на всю вражду светского просвещения с церковью.

В этом смысле, история, и особенно история культуры — это пространство вечной жизни. Занимаясь историей, мы, вольно или невольно, воскрешаем мёртвых.

В пределе, можно воскресить вообще всех — как мечтал Николай Фёдоров — только жизнь коротковата.

И всё-таки есть тонкая грань между двумя временами: по-настоящему прошедшим и якобы прошедшим.

То, что по-настоящему прошло, как Византия или Древний Египет, требует особого усилия, особой подготовки и даже особого ритуала (похода в музей) чтобы к нему прикоснуться. То, что якобы прошло — постоянно рядом: мы в нём живём, хотя и не всегда это понимаем. Петербург имеет совсем небольшую, в длину, историю. В нём тебя всегда окружает якобы прошедшее: обрывки сюжетов, в которых мы и сейчас живём. Наш трехсотлетний роман с идеей Европы — яркий пример.

А вот Стамбул, наоборот, наполнен следами сюжетов, "воскресить" которые в памяти можно только специальным усилием при специальных знаниях. Рядом — сюжеты чуть менее прошедшие и совсем актуальные, даже злободневные. Это и создаёт ощущение глубокого времени, того самого трансцендентального ветерка.

Впрочем, глубина зрения зависит от подготовки. Чем больше знаешь, тем больше видишь.

В Центральном районе, где сохранились, кажется, больше построек ещё XVIII века (эпоха петровская и сразу-после-петровская), ощущение такое, что ты вообще не в Петербурге, а где-то в Стокгольме.

В этих местах Питер похож на Скандинавию, похож на Голландию, но непохож даже сам на себя. Кажется, сейчас из-за угла выйдет грустный Малыш, а за ним — вылетит Карслон и голосом Василия Ливанова прохрипит какую-нибудь скабрезность.

Здесь бросается в глаза именно однородность архитектурного "текста". Он удивительно герметичен: как будто весь составлен буквами из одной гарнитуры. И в этой герметичности — отражение внутреннего мира петровской эпохи. Вот сделаем так-то, скопируем то-то — и будет хорошо. Отсель грозить мы будем шведу.

Изумлённый швед мог наблюдать появление из невских болот почти что своего двойника: одет так же, делает то же, строит такие же дома — только ругается и крестится по-своему.

Только представьте его нордическое недоумение.

Нет, с русскими-то ему сталкиваться приходилось, и не раз. Швеция, например, активно участвовала в событиях Смутного времени. По приглашению Василия IV Шуйского, и за определённое финансовое вознаграждение, Шведское королевство прислало в Россию экспедиционный корпус под командованием Якоба Понтуссона Делагарди. Делагарди сначала помог отразить от Москвы войска Тушинского вора (Лжедмитрия Второго) — а затем, когда русско-шведский союз распался, несколько лет оккупировал Великий Новгород.

Делагарди воевал на Руси не один. Русской частью войска командовал ныне забытый, но исключительно успешный полководец Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Он командовал войсками во время восстания Болотникова, командовал в Смутное время — и всегда успешно. В итоге, за это его... отравили.

Дело в том, что после своих побед Скопин-Шуйский стал очень популярен. А Василий Шуйский был популярен не очень. Ну а представление о сакральности царской власти — которое раньше снимало такие конфликты — было сильно подорвано. Дело ведь было после:
- первого выборного царя Бориса Годунова;
- триумфа "чудом спасшегося" Лжедмитрия I;
- безобразного поведения чудом спасшегося Лжедмитрия I;
- казни безобразного чудом спасшегося Лжедмитрия...

В общем, с представлением о сакральности было не очень хорошо. Скопин-Шуйский невольно стал претендентом на престол — и прямым соперником своего сюзерена. И хотя намерений у него таких не было, это не отменяло факта.

Скопин-Шуйский свой переход в новое качество упрямо игнорировал — как оказалось, очень зря. Переход состоялся дефакто. Действуя так, он просто дождался, что его отравили.

Здесь, мне кажется, нам всем стоит на минуту тормознуть и задуматься. Всё это, как говорится, добрым молодцам урок.

В общем, эти загадочные русские отравили своего лучшего полководца, потому что он слишком много выигрывал*. А Делагарди вскоре пришлось сменить сторону — и воевать уже не вместе с ними, а против них.

___
* Кстати, это не единственный случай: была похожая история во Франции в эпоху религиозных войн.

А пока Якоба Делагарди не пускали на панихиду, под предлогом, что иноверцам нельзя. В итоге, он пробился на отпевание чуть ли не угрозой оружия. Видимо, он Скопина-Шуйского если не полюбил — то, как минимум, очень уважал.

Даже советовал уехать из Москвы. Езжай, мол, Миша, скорее на войну. Целее будешь.

Василию Шуйскому этого не простили. Думая убрать соперника, он окончательно подорвал свой авторитет, и так-то неважный. Почти как в истории с убийством Цезаря*, он убил, без преувеличений, народного героя, который только что спас Москву. И хотя доказательств не было, все были уверены, что это он.

* Цезарь Рим, конечно, не спасал — но был очень популярен из-за успешных кампаний на рубежах республики.

Василий и брат его Дмитрий стали, как сейчас говорят, крайне токсичными фигурами — и, в итоге, потеряли власть. Но битву при Клушине они успели проиграть, и польское войско второй раз заняло Москву. На царство пригласили царевича Владислава I. Как раз в этот момент откололись шведы — они-то хотели дружить против Польши, а тут получалось, что и сами русские уже "за".

И вот, через несколько месяцев Якоб Понтуссон Делагарди уже осаждает Великий Новгород. Великий Новгород Россия вернёт по Столбовскому миру в 1617, но ещё несколько городов — нет.

В этот момент история заложит вираж, который в итоге приведет к вступлению России в Северную войну, поражению под Нарвой, победе под Полтавой — и, заодно, способствует возникновению Санкт-Петербурга.

Надо же было откуда-то грозить, понимаешь!

Питер – по крайней мере, в самых старых районах – на редкость однородный город. Он как бы весь набран одним шрифтом, знаками одной знаковой системы — связанной с западноевропейским городом.

Но и сам этот "шрифт", которым набран город, строго говоря, существует лишь у нас в голове. Это наш образ Европы, наше опредмечивание её (трафарет!) как чего-то (а) целостного и (б) иного.

Каждый дом в европейском стиле является для нас знаком — знаком Европы. Сумма характерных элементов (длинные прямые фасады, их цвета, окна на строго одинаковых интервалах, мансарды*...) формирует целостную знаковую систему. Существует ли эта целостность для европейцев? Сомневаюсь. Точно не в том смысле, что для нас.
___
* надеюсь, я правильно назвал эту романтическую разновидность чердаков.

Для нас это особая эстетика, и мы видим её, поскольку смотрим снаружи. Все вещи здесь являются сами собой, но одновременно они — иероглифы, указывающие на что-то другое, на какой-то смысл. Смысл этот часто вполне абстрактный, бесплотный — но он присутствует.

И, во-вторых, это целый мир. Полный и замкнутый, герметичный. Взятые как иероглифы, эти вещи вписаны в некую композицию, где каждая имеет свой смысл и своё место. Все они — части единого целого, некоего порядка вещей — Космоса (по-гречески "космос" — порядок). И этот порядок тоже присутствует. За этим чувством, кстати, мы и ездим гулять по старинным городам.

Эстетика порождает присутствие — как ковёр Большого Лебовски, который задавал тон всей комнате.

Часть 3

Забавно, но город — реальный, физический город — иногда действует как фентези-сеттинг.

Мы все знаем такие города. В Риме едят и ходят на свидания. В Нью-Йорке работают, очень спешат и ловят такси. Париж — это "праздник, который всегда с тобой".

Мне кажется, так бывает, когда возникает химия между городом и призраком. Звучит странно, да. Сейчас объясню.

Бывают какие-то странные настроения в культуре, полужелания-полупотребности, скрытые, ещё неоформленные. Нечто, чего многие могли бы хотеть — но пока не могут, потому что у этого нет образов.

Вот такие ещё-не-совсем-желания я называю "призраками". Как тот призрак Маркса и Энгельса, они "бродят по Европе" — т.е. где-то в подтексте, в трудновыразимом, невнятном — но не находят себе выражения. Потом между этим и неким местом возникает какая-то химия, какое-то соответствие, и — бац! — мы получаем город-символ, город-мечту, за которым, как за прустовской Альбертиной, стоит какой-то запрос, какая-то потребность иного рода.

Суть желания, не равная его предмету.

Про что Рим? Рим — это всегда каникулы, лето, отпуск. Не случайно фильм Вуди Аллена Билли Уайлера называется "Римские каникулы". Он не мог называться никак иначе.

Про что Нью-Йорк? Что-то про современность. Про то, чтоб как можно ближе к центру — центру всего важного. Центру, где возникает то, что потом везде будут повторять (современность).

Про что Париж? Париж — это про угар и чад кутежа. Миф Парижа сложился в Прекрасную эпоху и Интербеллум (т.е. с конца XIX века до начала Второй мировой). Тогда это был уникальный город именно в плане развлечений: город самого изысканного, самого максимального кутежа. (Любовь вписывается в эту схему на правах детали.) Именно поэтому Париж — это "праздник, который всегда с тобой".

Конечно, всё это мифы, а не реальные города. В некоем городе, в его конкретных деталях, оседает какое-то содержание коллективного бессознательного* — как кристалл из перенасыщенного раствора.

И содержание бессознательного становится содержанием культуры.

* Обычно "это" — некое желание, но бывает и наоборот: вот есть на планете такая страна: КНДР — в ней, напротив, убедительно отложился некий страх. И туры в Северную Корею... Ну, вы поняли.)

Это всё хорошо — но про что тогда Питер?

Если в Риме отдыхают, в Париже кутят, в Нью-Йорке обретают влияние... То что делают в Питере?

Лет 150 назад всем было очевидно: в Питере делают дела.

Бодрый здоровый питерец, пышущий здоровьем, не говоря уже о загаре, выглядит стилистическим нарушением. (...)
Таким, однако, петербуржец стал лишь сравнительно недавно, типажи XIX века отличались скорее своей деловитостью, подчеркнутой европейскостью.

Местной выделки, разумеется, как и сам город, — старательно желавший быть Европой, (...) давая уроки европейскости остальной империи и одновременно невротично сверяясь вовне. Столица империи не располагала к меланхолии — в ней ценилась выправка, точность, исполнительность.

Разговоры были предоставлены Москве, это там, не говоря о какой-нибудь Казани, местные, например, историки могли рассуждать «о ходе русской истории», «борьбе начал» и т. п. туманных предметах (...) в Петербурге и переехавший москвич в скором времени становился, на взгляд его оставшегося на месте собрата, более похож на «немца» — особую разновидность человеческих существ, с отсеченной метафизической потребностью (жирный шрифт мой — ВВЛ).

***

Это был Андрей Тесля, историк русской общественной мысли.

А вот что писал Виссарион Григорьевич Белинский в статье "Петербург и Москва" (1845 год):

В Петербурге все служит, все хлопочет о месте или об определении на службу. В Москве вы часто можете слышать вопрос: "чем вы занимаетесь?" в Петербурге этот вопрос решительно заменен вопросом: "где вы служите?" Слово "чиновник" в Петербурге такое же типическое, как в Москве "барин", "барыня", и т. д. Чиновник - это туземец, истый гражданин Петербурга. (...)

Петербургский житель вечно болен лихорадкою деятельности; часто он в сущности делает ничего, в отличие от москвича, который ничего не делает, но "ничего" петербургского жителя для него самого всегда есть "нечто": по крайней мере он всегда знает, из чего хлопочет.

Москвичи бог их знает, как нашли тайну все на свете делать так, как в Петербурге отдыхают или ничего не делают. В самом деле, даже визит, прогулка, обед — все это петербуржец исправляет с озабоченным видом, как будто боясь опоздать или потерять дорогое время, и на все это решается он не всегда без цели и без расчета. В Москве даже солидные люди молчат только тогда, когда спят, а юноши, особенно "подающие о себе большие надежды", говорят даже и во сне, а потом даже иногда печатают (...)

Сегодня Питер и Москва, конечно, поменялись местами. Видимо, сама перспектива успеха делает человека (в среднем) не только деятельным/хлопотливым и деловым/запаренным (это понятно) — но и сдержанным: нацеленным на эффективность в делах, а потому склонным экономить на общении, досуге — и вообще на вещах необязательных.

Начавшийся чуть ли не как военный лагерь — императорская резиденция, сопровождавшаяся неизбежно штабом, правительством и т.д. — Петербург быстро стал городом бюрократии, служебным, казённым. А вот городом общепризнанно красивым он стал значительно позже:

Петербург 1820-х годов и в материальном, и в нематериальном отношении был мало похож на теперешнюю столицу. Я не буду исчислять всех этих различий. Главные состояли в том, что многие великолепные здания, как Исаакиевский собор, Главный штаб, великокняжеские дворцы, или не существовали, или только начинали строиться. Это давало городу вид чего-то недоконченного. Притом наружность улиц и площадей утомляла однообразием; (...) целые, даже главные, улицы имели какой-то казарменный вид; вместо теперешнего бульвара Адмиралтейство было окружено каналом; посредине Невского проспекта, от Казанского до Аничкового моста, шёл бульвар для пешеходов, обсаженный тощими липами, (...) Михайловского дворца, площади, садика и улицы того же названия не было; это был пустырь, на котором сваливали со всей этой части города мусор и всякий сор. Население было наполовину меньше теперешнего; общее настроение было невеселое: это были последние годы царствования Александра I, ознаменованные затишьем Царского двора и частыми продолжительными отлучками Государя на европейские конгрессы (...)

Исторический центр стал таким, каким его знаем мы, только во второй половине XIX века (процитированный отрывок написан в 1870-х). Но дело не только в зданиях. Обратите внимание, мемуарист связывает две вещи: отлучки Александра I, затишье царского двора — и общее настроение (т.е. всего города). Это очень характерная деталь.

Достоевский называл Петербург "умышленный город". Созданный государственной волей, для выполнения государственных функций: царской резиденции, административного и военного центра. Как раз это видно по связи между состоянием царского двора — и "общим настроением" в городе. Лишь постепенно, понемногу вокруг этого центра вырос и органический город — живущий своей собственной жизнью.


***

Для многих современников Петербург был как тяжёлый сон, кафкианский кошмар, от которого не можешь проснуться. Никто, наверное, так остро не чувствовал это как Достоевский. Петербург для Достоевского — это вот такой город: из которого очень хочется уйти, но некуда.

Но время шло. Петербург перестал быть столицей. Карьерные возможности сместились в Москву, и здесь берёт начало другая фирменная петербуржская черта: питерская интеллигентность.

Любая столица стягивает на себя ресурсы — в том числе, интеллектуальные. Попросту говоря, сюда переезжают самые талантливые и/или амбициозные — а те, у кого всё получилось, здесь и остаются. И теперь, когда из города перенесли столицу — в нём осталась масса очень образованного населения.

У бывшей столицы остался интеллектуальный потенциал — причём такой, что с ним не мог сравниться ни один другой город России. Да, были и Москва, и Казань, и Харьков, и Киев — но всё же относительно Петербурга они все отставали. А новая власть пыталась максимально ускорить научно-техническое развитие страны — и потому стремилась использовать все такого рода ресурсы.

Петербургская интеллигенция хоть и поредела от потрясений Первой мировой и Гражданской — но очень многие всё-таки остались. Оказалось, совершенно закономерно, что по совокупному уровню квалификации Ленинград даёт фору любому другому городу СССР.

В результате, с переносом столицы, накопление интеллектуального потенциала не остановилось. Да, из города теперь больше уезжали — как, например, уехал в Москву Н.Н. Семёнов, ученик А.Ф. Иоффе и один из основателей МФТИ — но по-прежнему очень много приезжали. Приезжали учиться, приезжали работать. Приезжали, наверное, и просто жить.


***

Интеллигентность, просвещённость города стала его брендом — и внешним, и внутренним. Ленинградцы гордились своей интеллигентностью. Они знали, что в этом смысле они по-прежнему живут в исключительном, уникальном городе. Знание, просвещение, культура стали тем большим смыслом, вокруг которого строился новый городской миф.

Вдобавок к этому, научная интеллигенция в СССР была, конечно, привилегированной социальной группой. Зарплаты в науке — при наличии степени — были вполне неплохими, ну а если степень докторская — то уже сильно выше среднего. Плюс разные немонетарные льготы (дачи, путёвки, вот это всё). Так что к престижу духовному добавлялся престиж материальный.

Неудивительно, что у ленинградской интеллигенции— по крайней мере, в её самой устоявшейся (established) части — сложилось сознание собственной исключительности — и дополняющий его миф*. Это его эхо мы слышим в разговорах о "настоящем петербуржце". Главным признаком принадлежности стала интеллигентность поведения: тонкое чувство такта и знание этикетных норм.

* Сразу скажу: на мой взгляд, в этом нет ничего плохого. Людям нужно чем-то гордиться — и у всех есть какая-то священная история, возводящая их особые, удивительные свойства к легендарным предкам, местам или событиям.

Не совсем очевидно, но именно XX век оказался для ленинградской интеллигенции её Золотым веком. Это было не особо заметно в моменте — потому что творческий расцвет сопровождался чередой тяжелых и невыразимо тяжёлых событий: война (Первая мировая), революция и Гражданская, проработки и репрессии 30-х, Великая Отечественная, Блокада... Относительно спокойной была вторая половина, но и она была, конечно, не безоблачной.

Тем упрямее факт: когда оглядываешься назад и видишь, сколько сделано в науке ленинградцами и их учениками, масштаб поражает. Атомный проект (Курчатов, Семёнов, Иоффе*) — корнями уходит именно в ленинградскую университетскую среду. Ленинградская математическая школа (Канторович, два Перельмана (отец и сын)) — была, возможно, сильнейшей в Союзе. Медицина, океанология, полярные исследования, космос, кибернетика, электроника — везде у ленинградцев полно заслуг.
____
* Я перечисляю только знаковые фигуры, не претендуя на полноту.

Гуманитариям повезло меньше: их, как известно, заставляли везде и без всяких изменений применять некоторые теоретические схемы из XIX века, а за отклонение от них наказывали. Результаты, в целом, очень печальные — как минимум, в плане упущенных возможностей. Но даже так получилось достойно: литературоведение (Шкловский, Тынянов, Гинзбург), история (Лихачёв и множество других), фольклор и семиотика (Пропп, Лотман**), психология — и, конечно, искусствоведение: богатство культурных артефактов затребовало огромное количество профильных специалистов и учреждений, начиная с легендарного Эрмитажа.

____
** Лотман работал в Тарту, но родился и вырос в Ленинграде.




***

С Перестройкой всё опять поменялось. Материальный престиж исчез, остался только духовный — да и он-то заметно сдулся. Вполне ожидаемо, непременным атрибутом интеллигентности стали меланхолия — и некоторое высокомерие — везде и во все времена свойственные бывшим:

Петербург – город меланхолии. Все в нем располагает к этому, начиная с литературных образов вплоть до климата, накладывающего на все печать разрушения – с бледных лиц до интонации в разговоре, избегающей повышать голос, то ли вследствие воспитания, то ли из-за простуды и опасения повредить и так безнадежно ослабленные голосовые связки.

Бодрый здоровый питерец, пышущий здоровьем, не говоря уже о загаре, выглядит стилистическим нарушением. Довольство жизнью и довольство собой – неуместно, равно как и в окружающих, о чем охлаждающая интонация и сарказм не замедлят им напомнить, а тех спасти сможет лишь невосприимчивость: питерец слишком воспитан, чтобы говорить прямо, а косвенное высказывание, к его несчастью, хорошо действует лишь на таких же, как он сам. Впрочем, это позволяет различать «настоящих петербуржцев» от «ненастоящих», независимо от места их рождения (...)

Такое же настроение есть в речах потомков хлопковой аристократии американского Юга*. Былое величие рождает рессентимент; интеллектуальная культура превращает его в утонченный самоанализ. Интеллектуальная утонченность становится средством оградить свой круг от случайных людей; а свой круг — средством сохранить величие хотя бы психологически, в форме общей памяти, общих ритуалов, общих разговоров, которые чужим не понять. Чувство собственного превосходства становится убежищем, поплавком, опиумом для немногих.

___
* у которых брал интервью для книги "A Turn in the South" великолепный В.С. Найпол (V.S. Naipaul).

Что-то такое мне видится и в интеллигентской меланхолии. В Петербурге — учитывая его статус самого интеллигентного города страны — эту тенденция как под лупой: её видно подробно, в деталях, несколько преувеличенно.