Но в первый день я пошёл в другом направлении. Вдоль Фонтанки — но не к Неве, а от неё, на Запад, в сторону Финского залива.

Здесь особенно заметно: Питер — очень казённый город. В самом центре — огромные здания официальных учреждений: Адмиралтейства, Генштаба, Коллегий, Сената и Синода. Чуть-чуть уходишь в сторону — больницы, казармы, манежи, склады...

Казённая архитектура занимает здесь очень много места. Какие-то из этих зданий величавы и нарядны, в других — видно унылую повседневность государственной службы. Питер — это Россия в мундире. Она стоит за конторкой, и пальцы у неё в чернилах. Или с ружьём на посту — и на ней усы, жёлтые от махорки.

В облике казённых учреждений (кроме самых парадных) есть что-то общее. Что-то неуловимое — как вкус столовского супа, который предприимчивая повариха развела водой.

Хотя, наверное, такое впечатление складывается из-за контекста: в Питере эти обыденные учреждения со всех сторон окружены театрами и дворцами.

От театров, как и положено, пахнет праздником и кипучим бездельем. "Театр уж полон, ложи блещут..."

А из обнесенных оградой дворцовых садов — роскошным аристократическим уютом хороших домов.

Часть 2

Вечером я взял билет на кораблик. Друзья советовали мне водную экскурсию: мол, Питер — такой город, который нужно смотреть с воды.

Мы стартовали без пяти полночь. Я думал, будут уже белые ночи, или что-то вроде того. Ничего подобного: в конце мая в Питере ночи самые нормальные. Пока я шел к причалу, начался дождь. Дождь был тёплый, не сильный, приятно обнажающий запахи. Пахло землёй и свежим асфальтом. Рядом, дымясь, продолжал работать асфальтовый каток.

Потолкавшись немного под железным навесом, мы зашли на кораблик. Дождь усилился. Недовольный, я спустился в крытую часть корабля. Там были столики — за них, как мокрые воробьи, набились люди, сбежавшие от дождя. Я быстро оглянулся и выбрал тот, где сидели четыре молодые девушки. Ладно, город с воды не увижу — ну хоть пообщаюсь приятно!

Девушки учились в РПГУ им. Герцена. Учительницы. Отмечали экзамены. Обсуждали общежития, преподавателей, зачёты. Узнав, что я работаю в айти, девушки заметно оживились. Узнав, что занимаюсь философией — испуганно замолкли. Дождь перестал. Мы поднялись наверх.

"А здесь у нас курилка! — Да-да, самая большая... Сюда все выходят, вообще все... — А вон там, за забором, стоит памятник Ушинскому! — Ой, он такой красавчик..." Кораблик шёл по Мойке. Я чувствовал себя немного на обочине: кажется, я был старше их раза в полтора, и совершенно вне контекста. Но это было приятное чувство: чувство старой коряги, медленно намокающей под тёплым дождём.

Когда стали разводить мосты, капитан включил "Imagine". Под Дворцовым мостом, в ожидании, скопилось десятка три таких корабликов, как наш. Теперь все они шли вверх по Неве, на одной скорости, словно стая.

Они шли вверх по течению, как сюрреалистические железные осетры, и казалось, они идут навстречу чему-то большому и светлому — только вот чему? Сквозь шум моторов было слышно, как волны бьют в корпуса. Чуть-чуть пахло бензином — но это не портило настроения.

Несмотря на свои диссонансы (казённое и парадное, намёки на Рим и хмурая северная погода), и даже на современную дичь (железные корабли, машины, рабочие в оранжевых жилетах), Питер — очень однородный город.

Сидя поутру в кафе Le Moujik и глядя в окошко на другой берег Фонтанки, легко представить себя в Париже. Такая же река, такие же дома, такие же круассаны. В чем, собственно, разница?

Если не выходить из центра и смотреть только на здания, здесь ещё XIX век. Конечно, именно европейский. (В Тайланде, например, тоже был XIX век. Об этом нам легко забыть и очень трудно вспомнить.) Среди этого единообразия трудно не заметить, как спотыкается взгляд на православной церкви*. Ясно видишь, что этот знак — из другой вселенной. В однородном тексте европейского города он ощущается как инородное тело.

* я имею в виду традиционную архитектуру, с луковками. К храмам, построенным на европейский манер (например, Казанский и Исаакиевский соборы) — это, конечно, не относится.

Такое же ощущение у меня было в Турции, когда среди современного города вдруг утыкаешься в мечеть. Что это? Для чего? Как оно здесь оказалось?

Но, скажем, Стамбул — очень древний город. Кривые улицы, брусчатка, остатки городской стены... Всё это — вся эта вековая пыль, все эти стёртые камни — указывают на прошлое, которое по-настоящему прошло.

В Стамбуле напряжение между разными вселенными снято присутствием тысячелетней истории, которая уже завершилась. Византийский период — завершился. Османский период — завершился. Сквозь всё сквозит такой трансцендентальный ветерок — едва заметный — и он уравнивает все элементы этой мозаики (или восточного ковра?) — уравнивает в правах, поскольку они равны перед Временем.

Он как бы подвешивает их в одном поле, в одном всегда-времени — вечно текущем, но никогда не преходящем. Как древнегреческий Океан — бесконечный простор, вмещающий всю сушу, известную и неизвестную.

Который, обратите внимание, был рекой.

В Питере всё не так. Здесь чувствуешь себя среди истории, которая ещё не завершилась. Россия в мундире стоит рядом Россией в кафтане, да так близко, что почти трётся плечами. "Вы выходите? — Нет, я дальше еду". Рядом ещё одна, в пиджаке — и ты, в толстовке и кедах.

Хотя что значит "по-настоящему прошла"? В отличие от истории политической, в истории культуры ничего по-настоящему не проходит. Культура новой эпохи всегда строит новые смыслы из старых символов — и потому, что они всем знакомы, и потому, что они семантически богаты (у них есть особая глубина, богатство тембра). В отличие от новых слов, понятий, символов — и непривычных (узнаваемости нет), и семантически плоских (нет истории использования).

Иногда кажется, что все разрывы непрерывности в истории носят мнимый характер: они реальны только на поверхности, а в глубину не идут. Просто обратите внимание, как много в советском литературном каноне текстов старой, дворянской культуры: Фонвизин, Грибоедов, Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Толстой, Тургенев... Какую роль в постсоветской культуре играет советское кино (от "Белого солнца" до "Кин-Дза-Дза"). До сих пор можно встретить людей, которые буквально разговаривают цитатами из советских фильмов.

Это при том, что декларируемый разрыв между эпохами оба раза был тотальным. Молодой Маяковский собирался сбросить Пушкина с корабля истории — но потом передумал, конечно.

Есть совсем удивительные примеры: например, коррида — судя по всему, дальний потомок ритурала тавромахии (борьбы с быком), которая попала туда вместе с финикийскими переселенцами. Борьба с быком есть, например, в "Песни о Гильгамеше" и на знаменитых фресках в Кносском дворце.

Или вот ещё: христианство, несмотря на декларируемый разрыв — что общего у Афин и Иерусалима? у академии и церкви? — переняло у античных философских школ целый ряд "фирменных" для него культурных форм: догму (основные позиции данной школы, которое нужно было разделять, чтобы быть её членом), кафедру (позицию наиболее авторитетного учителя школы на данной территории), гомилию (разъясняюще-вдохновляющую беседу на основе авторитетных текстов, нам известную как "проповедь") — и даже бороду священника (обязательный атрибут античного мудреца).

В общем, как ни отрицал Тертуллиан, общего оказалось довольно много. :)

Оттуда кафедра попала в университеты — как место распространения неких передовых (научных) идей. Вновь сместились акценты, но старая форма всё равно продолжила жить, несмотря на всю вражду светского просвещения с церковью.

В этом смысле, история, и особенно история культуры — это пространство вечной жизни. Занимаясь историей, мы, вольно или невольно, воскрешаем мёртвых.

В пределе, можно воскресить вообще всех — как мечтал Николай Фёдоров — только жизнь коротковата.

И всё-таки есть тонкая грань между двумя временами: по-настоящему прошедшим и якобы прошедшим.

То, что по-настоящему прошло, как Византия или Древний Египет, требует особого усилия, особой подготовки и даже особого ритуала (похода в музей) чтобы к нему прикоснуться. То, что якобы прошло — постоянно рядом: мы в нём живём, хотя и не всегда это понимаем. Петербург имеет совсем небольшую, в длину, историю. В нём тебя всегда окружает якобы прошедшее: обрывки сюжетов, в которых мы и сейчас живём. Наш трехсотлетний роман с идеей Европы — яркий пример.

А вот Стамбул, наоборот, наполнен следами сюжетов, "воскресить" которые в памяти можно только специальным усилием при специальных знаниях. Рядом — сюжеты чуть менее прошедшие и совсем актуальные, даже злободневные. Это и создаёт ощущение глубокого времени, того самого трансцендентального ветерка.

Впрочем, глубина зрения зависит от подготовки. Чем больше знаешь, тем больше видишь.

В Центральном районе, где сохранились, кажется, больше построек ещё XVIII века (эпоха петровская и сразу-после-петровская), ощущение такое, что ты вообще не в Петербурге, а где-то в Стокгольме.

В этих местах Питер похож на Скандинавию, похож на Голландию, но непохож даже сам на себя. Кажется, сейчас из-за угла выйдет грустный Малыш, а за ним — вылетит Карслон и голосом Василия Ливанова прохрипит какую-нибудь скабрезность.

Здесь бросается в глаза именно однородность архитектурного "текста". Он удивительно герметичен: как будто весь составлен буквами из одной гарнитуры. И в этой герметичности — отражение внутреннего мира петровской эпохи. Вот сделаем так-то, скопируем то-то — и будет хорошо. Отсель грозить мы будем шведу.

Изумлённый швед мог наблюдать появление из невских болот почти что своего двойника: одет так же, делает то же, строит такие же дома — только ругается и крестится по-своему.