Как известно, новые книги мы читаем теми книгами, что уже прочитаны. Мы можем выделить из фона лишь то, что соответствует тем или иным "матрицам" (понятиям, трафаретам). Трафареты, в основном, усваиваются из опыта, но, бывает, что и теоретически. Это когда вам, допустим, в школе объяснили, что Х — это когда вот так-то и так-то. "Помнишь, сына, мы по бабам ходили? Ну вот, у бабочек — то же самое".

Когда-то у меня был близкий друг, оказавшийся патологическим лгуном. Он не был намеренным, расчетливым обманщиком — он просто не мог остановиться. Он воображал всякое-разное — про себя, про людей, про мир — иногда целых людей, с характерами и биографиями — и немедленно этим делился. Весь этот воображариум сплетался и закручивался в феерию характеров, драматических историй, глубоких смыслов. Несомненно, он и сам верил в то, что рассказывает — по крайней мере, иногда. (Надо сказать, с ним было очень интересно — пока я не понял, что всё это фикция).

Так вот, я теперь за версту чувствую "художественный свист". А звучит он не так уж редко: в поезде, в такси, со случайными знакомыми. Обычно он очень правдоподобен, но у него есть особый "запах". Его ни с чем не спутаешь. Рассказчика выдаёт удовольствие, которое он получает, переносясь в мир своих фантазий — где он всегда больше и важнее, чем в реальной жизни.

В общем, у меня появился трафарет, и теперь я это узнаю. Этот появился из личного опыта — но есть и много других: из фильмов и новостей; из курсов, когда-то прослушанных в университете; из прочитанных и услышанных историй. Вместе они составляют что-то вроде справочника, словаря, онтологического указателя всех вещей на свете.

...и вот ты наводишь свой словарь трафаретов на нечто, лежащее перед тобой, шаришь им по дикой целине сенсорного опыта, и вдруг — щёлк! — перед тобой возникает предмет. Ты начинаешь видеть.

К путешествиям, конечно, это тоже относится. Чтобы путешествовать было действительно интересно, нужно уже довольно много про это место знать. Поэтому, если вам попался хороший гид — можете быть уверены, больше всего удовольствия на экскурсии получит именно он.

В прошлый раз я был в Питере, наверное, лет десять назад. С тех пор конечно много воды утекло. И, как говорится, не просто много, а капец как много.

Где-то в позапрошлой жизни здесь ходил человек с моим паспортом. Тогда ещё новеньким, недавно полученным в Отделе УФМС России по Московской области в городе Жуковском. Но человек был другой, и видел он до обидного мало. Почти совсем ничего. Видел здания — камень, дерево и стекло — где когда-то жил Светлейший князь Имярек Такойтович или располагалось Такое-то Учреждение. Поверхность вещей угрюмо смотрела на него сквозь летнюю духоту, сквозь запах горячего асфальта — а он хотел двух вещей: полежать и кваса.

Теперь, на этой прогулке (имея за спиной "шотик в ротик" и загадочный отель за дружелюбной решёткой) — я понял, что в этот раз вижу больше. Настолько больше, что нужно это где-то записывать. Не из тщеславия даже (хотя куда без него!) — просто иначе оно встанет внутри, как засор в раковине — и не даст дальше видеть и думать.

Солнце начинало припекать. Голова чуть кружилась от голода. Отчаянно хотелось жрать, но было ещё слишком рано: всё закрыто. С некоторым трудом, я нашёл открытое заведение и побрёл туда.

Кафе оказалось ресторанчиком при гостинице. Постояльцам и голодным пилигримам, вроде меня, подавали гостиничные завтраки: сосиски, тосты, омлеты. Меня это более чем устраивало. На подоконнике лежали книги и настолки. Я взял "Мемори: Петербург", надеясь найти какую-нибудь зацепку, куда идти дальше.

Я сел и стал выкладывать карточки на стол, одну за другой. Зацепки не было. Затем пришло странное ощущение мозаичности: как витраж, сделанный пьяным мастером, город вдруг показался пёстрым и неорганичным, составленным из случайных и несопоставимых элементов.

В глаза бросилась одна карточка. Среди летней зелени стояла небольшая церковь в крупную бело-розовую полоску. Примерно такую, как на американских леденцах на палочке (lollipop) . Вокруг трясли хайром какие-то берёзки и осинки.

Чувство мозаичности усилилось. Церковь в полосочку. В полосочку может быть пиджак, ну брюки — но церковь?!

Нет, дело было не в том, что те или иные объекты выбивались из общего облика. В этом смысле Питер — очень цельный город. Нет, в самом коде, соответствие которому мы измеряем, чувствовалось какое-то напряжение.

В этом что-то было, в этом ощущении. Я решил забить на всё — и следовать ему.

***

В Питере много следов того времени, когда казалось, что Россия может быть Европой. Я имею в виду, не "похожей в том-то и том-то", не "соответствующей тем или иным стандартам" — а каноничной европейской страной. Нормальной, такой как все.

Этот идеал проявлялся и отступал много раз. В первый раз, кажется, это произошло в царствование Алексея Михайловича, отца Петра I.

При Алексее Михайловиче в России открылся первый банк. При нём же — был построен первый корабль западноевропейского образца (фрегат "Орёл"). Был создан новый свод законов (Соборное уложение) — и сразу напечатан (!) большим тиражом, чтобы распространить его по всей стране. Наконец, была организована внешняя разведка: специально обученные люди выкупали у балтийских купцов старые бухгалтерские книги — и отправляли в Москву.

При нём же произошел церковный раскол, как следствие одобренной царём попытки исправить церковные книги. Реформа наложилась на социальные проблемы: народное недовольство усилением крепостного права (гайки постепенно закручивали со времён Ивана Грозного) получило мощное символическое оформление. Реформы в церкви, идущие сверху, оказались осмыслены как знак приближения Антихриста, близкого конца света и страшного суда.

В целом, идея сделать современную (а сама идея "современности" — и её конкретное содержание — определялась именно развитием Европы) страну, только лучше и больше, постепенно овладевала государственными умами.

И результаты первые уже были.

Пётр делал всё то же самое, только уже не точечно, а системно. Он преуспел — и стратегия эта стала стандартом. После него обсуждались детали, нюансы, подходы к реализации. Но сам "петровский консенсус" никем из государственных людей не оспаривался аж до Великой французской революции*.

____
* по крайней мере, я не знаю таких примеров. Кстати, если вы знаете — напишите в комментариях!

Первым тактическим отклонением от него было принятие при Николае I знаменитой уваровской триады: "Православие, Самодержавие, Народность". У неё, в сущности, была одна цель: продолжать модернизацию, сохраняя абсолютизм.

Первым принципиальным поворотом от него была Великая Октябрьская революция. Россия, как та избушка, повернулась к лесу передом, а к Европе задом. По-прежнему используя весь арсенал модернизации — и даже активнее, чем раньше — но для проекта, в котором она ведущий, а не ведомый.

Реваншем этой тенденции, конечно, была Перестройка — с её лозунгом возвращения на магистральную дорогу истории — каковой, само собой, считалась дорога, проложенная Западной Европой.

Всё это не плохо и не хорошо — это просто объективная тенденция нашей истории. Можно назвать её "Петербургским архетипом".

В Питере её видно во всём.

Статуи на Аничковом мосту, где юноша укрощает коня, восходят к древнеримским оригиналам. Памятник Петру, установленный Павлом I в Михайловском замке ("Прадеду — Правнук") прототипом имеет конную статую Марка Аврелия. Круглая колоннада Казанского Собора сознательно стилизована под колоннаду Площади Святого Петра в Ватикане. Площадь, где проводились парады и учения, назвали Марсовым полем. Усадьбу Бобринских украшают копии древнеримских бюстов (один из них — на фото).

В этой тяге ко всему римскому чудится что-то почти фрейдовское. Как Эдипов комплекс, только вместо матери Империя, а вместо отца — Европа, одновременно и образец, и соперник.

Причем, если вдуматься, жесткая фиксация Петербургского архетипа на западном образце делает этот конфликт неизбежным.

Но в первый день я пошёл в другом направлении. Вдоль Фонтанки — но не к Неве, а от неё, на Запад, в сторону Финского залива.

Здесь особенно заметно: Питер — очень казённый город. В самом центре — огромные здания официальных учреждений: Адмиралтейства, Генштаба, Коллегий, Сената и Синода. Чуть-чуть уходишь в сторону — больницы, казармы, манежи, склады...

Казённая архитектура занимает здесь очень много места. Какие-то из этих зданий величавы и нарядны, в других — видно унылую повседневность государственной службы. Питер — это Россия в мундире. Она стоит за конторкой, и пальцы у неё в чернилах. Или с ружьём на посту — и на ней усы, жёлтые от махорки.

В облике казённых учреждений (кроме самых парадных) есть что-то общее. Что-то неуловимое — как вкус столовского супа, который предприимчивая повариха развела водой.

Хотя, наверное, такое впечатление складывается из-за контекста: в Питере эти обыденные учреждения со всех сторон окружены театрами и дворцами.

От театров, как и положено, пахнет праздником и кипучим бездельем. "Театр уж полон, ложи блещут..."

А из обнесенных оградой дворцовых садов — роскошным аристократическим уютом хороших домов.

Часть 2

Вечером я взял билет на кораблик. Друзья советовали мне водную экскурсию: мол, Питер — такой город, который нужно смотреть с воды.

Мы стартовали без пяти полночь. Я думал, будут уже белые ночи, или что-то вроде того. Ничего подобного: в конце мая в Питере ночи самые нормальные. Пока я шел к причалу, начался дождь. Дождь был тёплый, не сильный, приятно обнажающий запахи. Пахло землёй и свежим асфальтом. Рядом, дымясь, продолжал работать асфальтовый каток.

Потолкавшись немного под железным навесом, мы зашли на кораблик. Дождь усилился. Недовольный, я спустился в крытую часть корабля. Там были столики — за них, как мокрые воробьи, набились люди, сбежавшие от дождя. Я быстро оглянулся и выбрал тот, где сидели четыре молодые девушки. Ладно, город с воды не увижу — ну хоть пообщаюсь приятно!

Девушки учились в РПГУ им. Герцена. Учительницы. Отмечали экзамены. Обсуждали общежития, преподавателей, зачёты. Узнав, что я работаю в айти, девушки заметно оживились. Узнав, что занимаюсь философией — испуганно замолкли. Дождь перестал. Мы поднялись наверх.

"А здесь у нас курилка! — Да-да, самая большая... Сюда все выходят, вообще все... — А вон там, за забором, стоит памятник Ушинскому! — Ой, он такой красавчик..." Кораблик шёл по Мойке. Я чувствовал себя немного на обочине: кажется, я был старше их раза в полтора, и совершенно вне контекста. Но это было приятное чувство: чувство старой коряги, медленно намокающей под тёплым дождём.

Когда стали разводить мосты, капитан включил "Imagine". Под Дворцовым мостом, в ожидании, скопилось десятка три таких корабликов, как наш. Теперь все они шли вверх по Неве, на одной скорости, словно стая.

Они шли вверх по течению, как сюрреалистические железные осетры, и казалось, они идут навстречу чему-то большому и светлому — только вот чему? Сквозь шум моторов было слышно, как волны бьют в корпуса. Чуть-чуть пахло бензином — но это не портило настроения.

Несмотря на свои диссонансы (казённое и парадное, намёки на Рим и хмурая северная погода), и даже на современную дичь (железные корабли, машины, рабочие в оранжевых жилетах), Питер — очень однородный город.

Сидя поутру в кафе Le Moujik и глядя в окошко на другой берег Фонтанки, легко представить себя в Париже. Такая же река, такие же дома, такие же круассаны. В чем, собственно, разница?

Если не выходить из центра и смотреть только на здания, здесь ещё XIX век. Конечно, именно европейский. (В Тайланде, например, тоже был XIX век. Об этом нам легко забыть и очень трудно вспомнить.) Среди этого единообразия трудно не заметить, как спотыкается взгляд на православной церкви*. Ясно видишь, что этот знак — из другой вселенной. В однородном тексте европейского города он ощущается как инородное тело.

* я имею в виду традиционную архитектуру, с луковками. К храмам, построенным на европейский манер (например, Казанский и Исаакиевский соборы) — это, конечно, не относится.

Такое же ощущение у меня было в Турции, когда среди современного города вдруг утыкаешься в мечеть. Что это? Для чего? Как оно здесь оказалось?

Но, скажем, Стамбул — очень древний город. Кривые улицы, брусчатка, остатки городской стены... Всё это — вся эта вековая пыль, все эти стёртые камни — указывают на прошлое, которое по-настоящему прошло.